Technicolour life

Love In The Dark — Adele

— Привет. — Привет? Просто, мать твою, «Привет»? Она взрывается всем своим нутром. Глаза будто бурлят, и без того огненные волосы становятся невыносимо притягательными, но вместе с тем и обжигающими, а пальцы на маленькой детской ладошке удлиняются вместе с ногтями, в надежде расцарапать красивое лицо. Она все также прекрасна. Он смеётся, запрокидывая голову назад, глубоким басом. Лили и впрямь хочется выдавить эти чертовы шоколадные озера, что у него вместо глаз. Задушить собственными руками. Но она сидит перед ним, такая беспомощная, с разбитой губой, и связанная обычной веревкой вокруг хлюпкого стула из светлого дерева. Все как тогда, полтора года назад: она на коленях под дождем, а его уже и свет простыл. — Я вижу, ты скучала по мне, Эванс. Это льстит. Как и то, что твой безымянный палец все еще свободен. Знаешь, из нас бы вышла неплохая пара, — он наклоняется, чтобы взглянуть на неё поближе. Все такая же, только сейчас еще чуть-чуть и пар пойдёт из носа. Кулак сжимается, оставляя отметины на внутренней стороне ладони, когда по щеке стекает что-то мокрое и липкое. Но Джеймс выпрямляется, нахально улыбаясь, и вновь облокачиваясь на стол напротив. — Раньше ты целовалась более метко, Лили. И слюней было меньше. Он улыбается, хотя внутри всё сжимается, когда он видит её бледное лицо перед собой. И все нахальство как рукой снимает. Притронуться, обнять, пообещать, что всё будет хорошо… Отвернуться. — Что тебе надо? Убить меня? Изнасиловать? Что еще приказывает вам ваш Повелитель? — последнее она произносит с отвращением, каким полон её взгляд на когда-то самого важного человека в её жизни. — Или сюда должны сбежаться твои дружки? Те, на которых ты променял ребят? — Ты же знаешь, что я не хотел этого, — он говорит теперь тихо, без тени улыбки, только со злостью и тревогой. — Ты же знаешь, что я был против! — А когда убил Пруэттов? Тоже был против? Или когда твои, извини, коллеги, вломились в дом к Марлин? Что-то не видно было твоего протеста! — она вскрикивает, вперив взгляд в Пожирателя. Нет, он уже не Джеймс, не Сохатый. Он один из них. — А я, наверное, очередное доказательство твоей верности Лорду, да? Можешь использовать Круциатус, спасибо твоей подружке Белле, я уже знаю, каково это. Я даже рада, знаешь. Умру рядом со своей первой любовью. Так романтично, — она то ли усмехается, то ли всхлипывает, опуская голову вниз и закрываясь копной волос. — Ты хоть помнишь своих друзей, Джеймс? Сириуса, Ремуса, Питера? Они ведь верили тебе, ждали тебя. И я верила. Рем до сих пор пытается увидеть хоть каплю разумности в твоих действиях. Мы теперь просто не говорим о тебе. Легче забыть. Как будто тебя и вовсе не существовало. И о Марлс не говорим. Скоро они и обо мне забудут. Пока вы и до них не доберетесь. — её голос тихий, как будто она говорит с ребенком. А он все еще стоит спиной, не поднимая головы. Стыдно, смешно, безразлично — не понять. — Я ведь в Мунго лежала. Ты, наверное, и не знал. Стала опасна, когда родители вслед за МакКиннонами… Стихийный выброс магии, Сириуса нехило так задело, пока он пытался меня успокоить. Он помогает мне. И с потерями со всеми справиться, и с тобой. Плохо, конечно, получается, но зато теперь я плачу без слез, и глаза от того, как у наркоши — вечно красные. Я устала, правда устала. Так что выполняй свою миссию, и все будут довольны. Постарайся только подольше в этом мире задержаться, не хочу с тобой там встречаться. — по щеке катится что-то соленое и горячее, и хриплый смех вырывается сам собой, — От счастья плачу. Мучениям придет конец. — Пошли со мной. Уйдем, скроемся в другой стране. Новые имена, палочки… Я смогу, я все сделаю. А потом и ребят заберем. Только до… Теперь уже громкий смех отдается от толстых стен комнаты. Такой пугающий, как в психиатрической больнице, полный ненависти, боли и безнадежности. Она сама себя пугается. — Я ненавижу тебя! За твои гребанные поступки, за то, что вообще появился в моей жизни! Я ненавижу твой голос, твой образ, твои мысли и действия! Мне тошно даже находиться тут. Ты… опасен. Я боюсь. Тебя, твоей палочки… своих чувств к тебе! И ты предлагаешь мне уехать черт пойми куда с потенциальным убийцей?! Будто хлыстом по голой спине. — Ты думаешь, я тут чаи гоняю между рейдами? Думаешь, что мне так легко взять и убить кого-то? Твою мать, Эванс, ты должна быть умнее! Я за всю жизнь Нюнчика только обижал. Да-да, твоего любимого Северуса, которому ничего не стоит подлить яду кому угодно. Посмотри на меня, — он подскакивает к ней, поднимая ее подбородок вверх. — ты неужели не видишь этих синяков? А руки? Думаешь, у пожирателей у всех они в кровь содраны? Да черта с два, те палочкой пользуются. И я палочкой. А потом по четыре часа провожу в душе. Отмываюсь. Хочешь, зайди, посмотри, вся плитка потрескалась от ударов. Даже Снейп твой надо моей слабостью смеется. Но я не могу, не могу просто так взять, и перейти к вам. — Конечно, жить-то хочется… — Ты такая наивная дура! Думаешь, он не знает, с кем я тут? Первой будешь ты, Эванс. И вряд ли это будет обычная Авада. Потом Сириус, Ремус, Пит. А я буду смотреть на все это. Или, может, вообще под империусом сам все сделаю. Уйду я, а страшной смертью умрешь ты. Зато правильная староста Лили Эванс будет довольна. Ты слишком маленькая, чтобы понять, как тут все устроено. — он видит её испуганный взгляд, ее дрожащее тело, ее покусанные губы, и что-то обрывается, как натянутый трос. Хочется кричать, ломать, крушить, чтобы никогда больше не оказаться в такой ситуации. Веревки спадают благодаря еле заметному движению волшебной палочки. Джеймс стоит рядом, зажмурив глаза и сжав кулаки. Одно прикосновение — и он взорвется, как мыльный пузырек. — Я люблю тебя, слышишь? Я всегда! Всегда буду любить тебя… — Нет! — она вскрикивает, вскакивая со стула, — Замолчи! Не смей говорить этого, понятно? Я живу как в страшном сне, Джеймс, потому что ты всегда рядом. Я боюсь отвлечься даже на секунду, потому что ты буквально захватываешь мой разум! — она всхлипывает. Так жалобно, так сильно, что он не выдерживает, сжимает её обмякшую в объятиях. Пот, грязь, её любимые духи — все перемешивается в круговороте запахов и чувств. Вот она, похудевшая от стресса на 10 килограмм, но все такая же маленькая девочка. Он сжимает её так крепко, что боится сломать, но и отпустить не может. — Я ненавижу тебя за то, что все еще люблю. Я пыталась забыть, переключиться, но ты всегда где-то тут. И я ненавижу это! Ненавижу! С меня хватит! Я больше не могу! На заднем фоне слышатся голоса орденцов и пожирателей. Совсем чуть-чуть, всего несколько десятков секунд, и они будут тут. И увидят их, сжимающих друг друга, измученных, больных. — Сейчас или никогда, Лили. Нас все равно убьют. Лорд точно знает о каждом слове, произнесенном тут. Но мы можем выделить себе годика два, скитаясь по странам. А потом нас съедят пираньи, когда мы случайно упадем в Амазонку. Сейчас или никогда. В комнату врывается вихрь звуков и криков, бледный парень с длинными черными волосами громко взвывает, а вслед за ним истошно смеется темноволосая девушка с вихрем на голове. Но комната пуста. Лишь одно свидетельствует о том, что они тут были — выгравированная на полу серебряная пара оленей.