Судьба раба.

Прошла неделя.

      Настал тот день. Конкурс скрипачей. Здесь все, и Виктор тоже. И как бы я не пытался его найти, мне не удавалось. Я волновался, переживал, метался из угла в угол. Сердце трепетало, меня не могла успокоить ни мать, ни половина баночки валерьянки. Ничто не помогало. Мне нужен Виктор. Я должен с ним поговорить! Мне это нужно прямо сейчас!        И вот. Я вижу. Виктор! Идёт к сцене, его вот-вот вызовут, я бросаюсь к нему, выкрикиваю его имя и взбудораживаю парней в закулисье. Вижу его прекрасный выглаженный чёрный фрак, идеальные брюки и чёрные кожаные туфли.  — Виктор! Постой! Подожди! Секунда! — но я не увидел главного, его глаз, его взгляда. Он обернулся и посмотрел холодным взглядом на меня.  — Отвали, Маркус. — его голос. Он был леденящим душу, он зацепил меня, вонзился ледяным осколком в сердце. Я слышал такую манеру речи лишь однажды. Он говорил таким тоном с Никитой. Никита был его лучшим другом, пока однажды не рассказал маме Виктора, что её сын курит. Я слышал, как Виктор проклинал Никиту именно с этой интонацией и таким же леденящим душу взглядом.  — Подожди! Прости меня! Э-это была шутка! — пытаюсь оправдаться я, но голос дрожит, глаза мои напуганы, я сам заикаюсь, сердце стучит как бешеное, и я замираю на месте.  — Хуёвая шутка, Маркус. — рыкнул парень и вышел на сцену. А я…стою…в руках скрипка. В сердце дырка.       Я слышал его игру, как нежно пела его скрипка, я видел как плавно двигался смычок. Я чувствовал их гармонию, я чувствовал их души. Они слились в прекрасном танце, я слышал эти божественные мелодии и не понимал. Почему ты так жестоко отнёсся ко мне? Почему ты так жесток Виктор?! Почему для тебя наша дружба перестала нести свою ценность из-за одно поцелуя?! Почему? Почему ты решил избавиться от меня после стольких лет дружбы?       Моё время пришло. Я выхожу на сцену под аплодисменты. На меня наставлены прожектора, в глазах слепит. Народ в зале ожидает триумфа. Конечно. Сын самой Натали Ниис на сцене! Сын великой скрипачки! Она когда-то вознесла себя над общественностью именно на этой сцене! Все ждут от меня планки не ниже.       Я кладу скрипку на плечо, беру смычок и плавно опускаю голову на скрипку. Беру за талию, беру её руку. Смотрю в глаза. Начинается музыка. Мы начинаем кружить по залу неуверенно. Я улыбаюсь своей партнёрше, но она не улыбается мне в ответ. Её лицо хмуро. Она вовсе не желает танцевать со мной. Я надоел ей. Она зовёт меня мальчишкой. Я наступаю ей на ногу один…два…три. Три раза на одном аккорде! Она пытается отдёрнуть руку. А я держу. Не знаю, чего я жду. Держу и всё. Песнь не закончена. Я спотыкаюсь в то время, как моя партнёрша продолжает порхать как бабочка. Я сбиваюсь с темпа. Партнёрша начинает танцевать медленней. Она жалуется на меня и вдруг начинает шипеть.       Я отпускаю её руку, убираю свою с её талии. Отхожу. Танец окончен.       Я убираю скрипку и не слышу ни единого хлопка. Все в зале смотрят на меня как на идиота. Все возмущены до покраснения. Настолько всё было ужасно. «Кто пустил этого мальчишку на сцену?!» — слышу я возмущённый голос из зала. Меня прогоняют под гробовую тишину.       Мне стыдно. Мне больно за всё это недоразумение. Я бросаю скрипку на пол. Топчу ногой и разламываю её к чертям. На щепки. Мне больно. Дико больно! Освистали! Обсмеяли! Тут же ко мне бросается мама, стараясь меня успокоить, но скрипку уже не спасти, она умирает на полу, как и моя любовь к ней. Прощай, смычок и струна.       Мать уводит меня прочь, подбирая скрипку. Она выдавливает из себя полуулыбку и просит прощения. Я не выдерживаю. Нервы на взводе. Но я не плачу. Я взбешён. И остальные подумают, что я избалован, что я последний подонок раз уж так жестоко позорю мать. Но они будут не правы.       Этим утром я вымаливал мать не вести меня. Не тащить меня на сцену. Я признался ей, что не готов! Но она твердила о моём дебюте! КАК ТЕБЕ МОЙ ДЕБЮТ, МАМА?! Кошмарно. Хочется рыдать. Но я сдерживаюсь. Обещал себе не плакать больше никогда. Ни единой слезы. Пообещал себе, что я мужик и плакать не стану. Таков был уговор перед самим собой.       Я сижу в машине, схватил себя за плечи, сжимаю их как могу. Мама садится на водительское сидение и томно вздыхает. Я не понимаю, о чём она думала. Не понимаю.  — Сынок, — произносит она и чуть оборачивается ко мне, посмотрев на меня голубыми глазами. — Ничего страшного, ты наверное переволно…  — Я не волновался! Я нервничал! Я нервничал всю эту неделю! Я просил тебя не позорить меня! Но ты потащила меня насильно на эту сцену! Теперь меня осмеяли! ЭТО ПОХОЖЕ НА «ПЕРЕВОЛНОВАЛСЯ»?! Я ужасно себя чувствовал перед тем, как вообще выйти из комнаты! Я не готов был играть на публику! Я не желал этого! НЕ ХОТЕЛ! ТЫ ТОЛЬКО ОПОЗОРИЛА МЕНЯ ПЕРЕД ВСЕМИ!  — Маркус. Ты артист, и ты должен выступать.  — Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ АРТИСТОМ! Я ХОЧУ СТАТЬ ВРАЧОМ, МАМА! МНЕ НЕ НУЖНА ТВОЯ ДУРАЦКАЯ СКРИПКА!  — Мы уже говорили на тему врача.  — Это хорошая профессия! Ты разве не видишь, как меня трясёт на публике? Да. Всё было хорошо! Перед тем как меня дважды не бросили! Я люблю парня, который меня терпеть не может, а теперь я совсем ничтожен в его глазах! Он ненавидит меня только потому, что я ЛЮБЛЮ ЕГО. И ты подливаешь масла в огонь этой СКРИПКОЙ! В ответ мать лишь тяжко выдохнула и завела машину. Мы поехали домой. Она ни слова больше не сказала и ехали мы в гробовой тишине.