Мой кровавый жених.

      Эдди спустился вниз. В свой, такой… такой одинокий, подвал. В «берлогу мистера Глускина». Запах был сырой, с оттенком плесени. Где-то в углу, с потолка, капала ржавая, дурно пахнущая вода. Всё здесь протекало. А этот подвал… Какие только вопли не слышали эти бетонные, трескающиеся стены!.. Кричали причём взрослые мужчины, измученные невероятно жестокими пытками. Скупые слёзы стекали по опухшему, красному лицу, голос дрожал; они не могли больше орать, но крики словно заглушали боль. Заглушали этот безумный смех и приторный голос, повторяющий одно и то же слово: дорогая. Выжившие… А их просто-напросто нет.       Глускин, насвистывая, подошёл к двери, которая вела к единственному мирному месту в этой лечебнице. Ряса Вэла болталась на мускулистой руке Эдди. Он открыл дверь, толкнув её, потому что ручки и замка здесь давно уже не было.       Маленькая комната, увешанная черно-белыми эскизами нарядов. Глускин ещё давно организовал такое помещение. Только для него. У стены — манекены, штук шесть. Двое из них в платьях: ободранных, с ржавыми пятнами, которые сложно будет вывести. Около манекенов — две корзины. В одной тряпки чистые, в другой — грязные, причём кровавые. В центре всей этой наипрекраснейшей картины — массивный дубовый стол в идеальном состоянии, на котором стояла ручная швейная машинка, отполированная до блеска.       Эдди присел за стол и включил настольную лампу. И всё — полёт фантазии, минуты (именно минуты — шил он мгновенно) удовольствия к любимому делу, и умелые руки уже взялись за работу.        — Когда я был маленьким, мама часто говорила мне: «Женись, сынок, и ты поймёшь, как счастлив ты можешь быть», — напевал Эдди себе под нос.       Сначала мужчина из чистых обрывков ткани сшил одно большое полотно. Потом он сделал выкройки, взяв за основу старую Вэловскую рясу, всё просчитал, используя снятые мерки.        — Я искал повсюду, но так и не смог найти ту единственную, которая была бы похожа на девушку, чей образ стоит перед моими глазами, — он всегда пел во время работы.       Лёгким движением руки грязный прикид отправился в корзину с таким же грязным бельем. Швейная машинка неустанно жужжала и, казалось, была готова развалиться от того, с какой силой и быстротой Глускин крутил рычаг.        — Я продолжу поиски до тех пор, пока не отыщу её.       Ни одно свадебное платье он не шил так старательно, как обычную церковную рясу для человека, который… Кем является для него Вэл?       Ванна была почти полной. Молодой человек расслабился в горячеватой воде, которая немного обжигала его нежную кожу, не имевшую волосяного покрова. Вэл в этом плане — полная противоположность Глускина.       Грязь практически слоями сходила с его намокшего тела. Вода темнела, приобретая сначала красные разводы, а потом — черно-коричневые. Вэл окунулся с головой. Крест, намотанный на шею, всплыл. Парень немного промыл свои волосы, и, когда он вынырнул обратно, шевелюра больше не была темно-серой и в пыли. Она приобрела прежний, блондинистый цвет.       Вэл понял: нужно отключать воду, иначе она выльется за бортики. Он сел и начал разглядывать сантехнику. «Ну, — размышлял он, — Эдди вроде покрутил вот это и это. Значит, нужно покрутить в обратную сторону». Всё верно. Блондин так и сделал. Если Вэл парень деревенский, то это не значит, что он глуп. Наоборот, такому складу ума можно только позавидовать. Вэл снова лёг, погрузившись по уши, и стал слегка поглаживать и тереть своё тело, чтобы грязь легче и быстрее отходила. «Глускин. Любовь моя. Но могу ли я называть его своей любовью? Знакомы мы с ним почти два дня, но я уже чувствую это притяжение. Не зря же Бог принёс меня под окна этой лечебницы, — анализировал блондин, — Я вижу, как он робок, как застенчив. Вижу этот мальчишечий страх в его голубых, налитых кровью глазах. Но это смотрится так нелепо: крупный мужчина и боится! Я готов уж ринуться к нему в объятья, повиснуть на шее, прижавшись к этой могучей груди, показать Глускину истинное своё лицо… Но я не знаю, кто это такой — Эдди Глускин. Такое чувство, что он перебил здесь всю больницу и продолжает этим заниматься по ночам. Кровавые разводы, крики… Он живет двумя жизнями. В одной Глускин тот, кем является для меня, а во второй… Но кем является для меня Эдди?».       Парень стал поглаживать свою грудь, иногда пощипывая себя за соски. Уже теплая вода согревала изнутри. Как же давно он так не нежился… Все эти «апокалипсисы», папа Нот, побеги просто сводили с ума. Вэл до сих пор вспоминает, как, практически ничего не осознавая, он бежал через кукурузные поля, раздвигая перед собой высокую траву, бежал по трассе, а ему со спины сигналили машины… Он это вспоминает и никогда не забудет стоптанных в кровь ступней. А потом резкая боль в боку… Вэл упал и полз по грязи, по траве, по… Сколько дней наедине с собой и своими мыслями! Парень уже думал, что сошёл с ума, попав в ловушку. Ведь ничего не менялось. Лес, лес, трасса и снова лес, и снова трасса. Но он готов был бежать хоть куда, лишь бы подальше от Храмовых Врат, подальше от его «родины».       Блондин теперь ласкал свой живот, стараясь не вспоминать прошлое. Он спускался всё ниже, ниже, и ниже…       Стук в дверь помешал ему.        — Вэл, — из приоткрытой двери высунулась рука с какой-то тряпкой, — Принимай заказ, — послышалась улыбка в голосе.       Глускин потряс рукой, и новая ряса заколыхалась.       Блондин вылез из ванны. Вода быстро скользила по чистой, гладкой коже и стекала на пол. Уже образовалась небольшая лужица. Парень зашагал по кафелю, поёживаясь от холода.        — Спасибо за твою заботу, — он забрал одежду, намочив её руками.        — Я подожду тебя за дверью, — объявил Глускин, но дверь не закрыл.       Он мог… точнее, хотел бы полюбоваться белым телом, но не мог. Это не культурно — подглядывать. Но зачем же тогда мужчина оставил щель?        — Ну, — Эдди облокотился о стену, — Как раз?        — Немного великовата в руках, а так…        — Что? — удивился Глускин и влетел в ванную комнату; его сейчас совершенно не волновало то, одет ли Вэл или нет, — Покажи.       Блондин вздрогнул от резкого появления мужчины и не успел даже до конца застегнуть рясу.        — Вот, — он поднял руку, — В области бицепса немного болтается, но это ничего. Руки у меня всегда были худые.        — Это очень странно. У тебя и правда женские ручонки. Давай я перешью?        — Нет, Эдди, не стоит. Ты и так очень многое для меня сделал, за что я благодарен.        — Точно? — сомневался мужчина.        — Абсолютно, — он похлопал его по плечу, — Лучше помоги мне застегнуть пуговицы, — блондин повернулся к нему спиной и слегка наклонился вперёд.       У Глускина от такой позы всё внутри перевернулось, тело обдало жаром. Руки начали трястись, но он держался, пытаясь не выйти за рамки. Этот вид сверху… Какие только мысли не провернулись в его голове. Когда мужчина прикоснулся к спине блондина, стало ещё жарче, и не только ему.       У обоих по телу пробежали мурашки.        — Но я же не должен…        — Я просто попросил застегнуть пуговицы.       Глускин тяжко сглотнул, удерживая в себе животные инстинкты. У мужчины были такие тёплые руки…       Вэл выпрямился и встал перед зеркалом, осматривая своё отражение:        — Мне нравится твоя работа. Это очень хорошая ряса. Она сшита из таких маленьких кусочков… Такие ровные швы.       Эдди улыбнулся, довольный похвалой.        — Ты голоден? Пошли, я накормлю тебя.