Мой кровавый жених.

      И опять эти кровавые коридоры, запятнанные стены. Вэл дышал через рот, но это не мешало ему чувствовать гадкий запах. Он, как будто, был в его организме. Как будто, Вэл — чистенький и вымытый — весь пропах этой дрянной гнилью. Он морщился и периодически кашлял, а ещё его тянуло блевать. Твёрдый ком встал в глотке, и парень, иногда, наклонял всю верхнюю часть туловища вперёд, готовясь очистить свой желудок. Но очищать его, по правде говоря, было не от чего, потому что Вэл не брал ни крошки в рот за последние… За последние… Он потерял счёт времени. Ну, сколько можно вспоминать эти грёбанные дни, недели, который он провёл, убегая? Сколько можно вспоминать пот, стекавший с его лба, застилавши глаза? Сколько можно вспоминать истерзанное ветками лицо, всё в подтёках, ссадинах? Всё в прошлом. Теперь всё хорошо. Вэл в теплоте, у него появился приятель. Но был ли Эдди для блондина приятелем? А, может, чем-то большим?       Вэл остановился и смотрел, не отрываясь, в маленькое кровавое пятнышко на полу. Оно блестело от мигающей, почти оторвавшейся, лампы, которая свисала практически до пола. Парень только сейчас обратил внимание на журчащую боль в желудке. Она появилась настолько давно, что Вэл уже привык к ней и не обращал внимания. Но в этот раз желудок, словно, выворачивался наизнанку, кричал… Было уже поздно что-то делать. Изящное тело, так же изящно, упало на кровавый линолеум.       Глускин резко обернулся, услышав громкий стук.        — Вэл! — крикнул он, смотря на тело стеклянным взглядом.       И только сейчас, мужчина обратил внимание на блондинистые локоны Вэла. На то, как они, ещё не успевшие высохнуть после душа, свисали на глаза парня, закрывая их. Закрывая всё лицо, которое хотелось взять в свои мощные ладони, убрать свисающие пряди и целовать… целовать… целовать! Покрывать мелкими поцелуями бледную, бархатистую кожу, и говорить, нет, кричать: «Вэл?! Что случилось?! Объясни мне! Мне страшно!». Он, действительно, думал об этом и, совершенно трезво, осознавал, что вот она — его дорогая спутница по жизни, ожидание которой составило так много труда и мучений. Но, так же, этот образ «идеальной невесты», запертый в безумной голове жениха, не позволил ему этого сделать. Мужчина следовал принципам, закрывая глаза на типичные, такие настоящие проявления любви. «До свадьбы нельзя!» — вот его девиз по жизни, и, когда-нибудь, он его погубит.       Опять над Вэлом тёмный, плесневелый потолок. Опять на улице ночь. Перед лежащим, на боку, блондином — стоящий Эдди. И это было действительно хорошей новостью. Вэл сладко растянулся в широкой улыбке.        — Когда произойдет Апокалипсис, и Бог будет свергнут, я знаю, кто займёт его место. И это не я, — шептал он, делая длинные паузы, смачно растягивая слова и причмокивая.        — Ты бредишь, — Глускину было неловко от сказанных слов, но они ему нравились.       Ему нравилось быть чьим-то Богом.        — Я не знаю, ешь ли ты консервированную рыбу, — мужчина указал рукой на открытую банку шпрот, стоявшую на полу, а сам присел на край матраца, — Прости, если я принёс не то.        — Ты так много делаешь для меня. Когда-то это будет учтено Богом и он отблагодарит.       Эдди улыбнулся и незаметно кивнул, переворачивая в голове все «хорошие поступки», которые он совершил. Он вспомнил, как пытался сделать из мужчины женщину, пытался оплодотворить его (её). А этот спортивный зал… «Не думаю, что такой, как я, будет отблагодарён самим Богом,» — думал мужчина про себя, не собираясь произносить это вслух. Прежде всего, чтобы не испортить впечатление и не спугнуть добычу.        — А что со мной случилось? — блондин поднял корпус и взял в руки банку с едой.       Он так смотрел на рыбин, истекая слюной, всё никак не осмеливаясь взять их в руки.        — Шпроты — единственное, что осталось здесь и не испортилось.       Вэл аккуратно (он всё делал с аккуратностью и изящностью, никаких грубых движений) вынул рыбку и погрузил её в рот, одновременно облизывая пальцы языком, перетирая их между губами, издавая сочные звуки. Эдди смотрел на это со звериной одержимостью. Дыхание опять стало тяжёлым.        — Ты упал в обморок, — он, немного, отвлёкся, — Я думаю, с голодухи.        — Да, наверное.       Блондин взял ещё одну рыбку и положил её на язык. Он прожевался и сглотнул. Пальцы, снова, были в солёном масляном рассоле. Вэл сделал жест, означающий мир, и прошёлся мокрым языком между пальцев, слизывая масло с боковых сторон фаланг.        - Мы создания аппетита. Я хочу почувствовать твой голод, - прошептал еретик.       Глускин, почувствовав, как горячая кровь приливает к его промежности, закинул ногу на ногу, скрывая естественную реакцию, не переставая смотреть на откровенные движения Вэла так же, как тот смотрел на еду. Бог знает, делал ли он это специально или нет. Руки мужчины опять потянулись к белому телу. Теперь он их сложил на бедро, совершенно не понимая, что творит. Он одной рукой упёрся в матрац и пододвинулся ближе. Вэл, вначале, не поверил этим телодвижениям. Его пугал стеклянный, практически сумасшедший взгляд Эдди, но движения были такими правдивыми, и, отставив банку, блондин потянулся навстречу мужчине. Он уткнулся в кровавую, покрытую маленькими волдырями, щёку носом, переводя дыхание. Было жарко. А Глускин не понимал, что происходит, и очухался он только тогда, когда язык Вэла уже проник в его рот. Разум опять затуманился. Эдди во второй раз пришёл в себя, а перед лицом — шокированный блондин. Он держал худощавую красноватую кисть у щеки, а изо рта, вместе со слюной, пузырясь, вытекала кровь. Не зная почему, Глускин был зол: из ушей чуть ли не пар катился. Он встал, опрокинул какой-то, рядом стоящий, поломанный, туалетный столик и скрылся в мигающей темноте. Эдди предполагал, что произошло, но всё равно не мог найти объяснений. Было ли это всегда или только сейчас? Всё началось с приезда этого очаровательного еретика?