Мой кровавый жених.

      Щёку сильно щипало и обдавало жаром. Она была, как раскалённая сковорода, на которой жарили яичницу. Вот это силища у Глускина!.. Удивительно, что он этой пощёчиной не сломал блондину челюсть.       Комната теперь наполнилась холодной пустотой без Эдди. Присутствие его широкоплечей фигуры делала обстановку чуть более приятней, чуть менее загадочной. Но теперь и сам Эдди Глускин являлся загадкой для юного еретика, ведь все эти встречные действия для личного контакта… А потом резкие изменения настроения. Тёплый, а потом — резко — какой-то остекленелый взгляд, и Вэл уже сидит, ошпаренный горячей рукой мужчины. Что это, чёрт возьми, могло значить?! Что за таинственное существо этот Глускин?!       Парень, буквально, отлепил руку от щеки; боль прочти прошла. Он встал и тихо прошагал к порогу, высунув голову.       Опять это мигающее пятно в конце коридора, которое белыми бликами отражалось в голубо-прозрачных глазах еретика.       Только он вышел в, якобы пустой, коридор, как к блондину, стремглав подбежал юноша без одной половины лица. Остальная часть была сморщена, примята и превращена в одну кроваво-мясную кашицу с гнойными выделениями. Он вцепился в плечи Вэла отросшими и гнилыми ногтями когтями, и стал трясти его, при этом пытаясь что-то сказать и разбрызгивая зловонной слюной:        — Опасайся Глускина! Опасайся Глускина! — в страшном безумии кричал изуродованный, — Все его невесты умирают! Опасайся Глускина! — повторил он в последний раз и свернул за один из углов, мямля что-то под нос и падая на ходу.       Вэл даже не успел ничего сообразить, не то, что сказать. Зато теперь, когда единственный источник информации скрылся, в его белобрысой голове созрело столько вопросов, на которые, как считал сам парень, этот изуродованный юноша мог бы дать ответы. Не факт, что верные и разумные, конечно. Почему-то парень не придал значения к слову «невесты».       Вэл совсем немного прошёлся по психушке (ой, простите, психиатрической больнице), когда наткнулся на такие же камеры, подобные той, в которой он ночевал. Внутри каждой сидели люди. Страшные и пугающие. Парень пытался пройти мимо них, как можно тише, не привлекая внимания, но каждый псих, то и дело кидался на решётку, — в хорошем и плохом настроении — пытаясь просунуть руки и затронуть Вэла за рясу. Парень, в свою очередь, старался идти поодаль, отпрыгивал, а сумасшедшие шептали:        — О, это наша новая невеста.        — Вот про кого так трепетно рассказывал мне жених, отрезая мой член.        — А, вот чей член он скормил мне на завтрак, мечтая о скорой свадьбе.       И эти фразы — все похожие друг на друга — повторял каждый безумец, мимо которого проходил Вэл. Вскоре, помещение наполнилось шипящим гулом и истерическим смехом, от которого у еретика начала гудеть голова, будто разваливаясь на маленькие кусочки. Сейчас ему, действительно, стало страшно, хоть парень и не верил в эти бредни, но маленький страх затаился в самой глубине своего мозга ещё тогда, когда Эдди привёл его в этот сумасшедший дом — психиатрическую лечебницу Маунт-Мэссив. А теперь этот самый страх всё больше разрастался и разрастался, превращаясь в какую-то, чёрт возьми, фобию.       Вэл постарался, как можно скорее, убраться, хоть и от живых, но совершенно невменяемых, людей и наткнулся на спортзал, с распахнутыми дверями. То, что увидел там еретик, заставило его отшатнуться и закричать, но страх сжал лёгкие, и всё, что у него получилось, это высокое шипение и гудение, которое издаёт маленький мальчик, пытаясь научиться свистеть.       На пол, всё ещё, стекала кровь от людей, подвешенных за ноги к потолку. Везде перетянутые верёвки. Запах был ужасен и просто невыносим. Блондин встал в ступор и не мог сдвинуться с места.        — Господь милостивый… — он, не задумываясь, схватился за крест на шее, — Господь милостивый! — парень закричал так громко, что его голос раздался глубоким эхо.        — Дорогая, не кричи, ради Бога, — послышался сладкий шёпот за спиной Вэла, и он медленно развернулся, весь напряжённый, а сзади — конечно же — Глускин.        — Я видел, как мой отец затрахал твоего Бога до смерти, — крепко сцепив зубы, прошипел он.       Еретика насторожило то, что Эдди назвал его «дорогой», и тут же вспомнил свою первую ночь здесь.        — Но ты сама упомянула Его. Я слышал, — та ухмылка, широкая ухмылка, которая раньше не сползала с лица блондина, теперь украшала, до боли безумное, лицо мужчины.       И что-то безумное было в этой ухмылке.       Вэл больше никак не располагался (по крайней мере — поверхностно) к Глускину. В нём кипело живое отвращение и страх. Было желание ударить по этим красным, взбухшим волдырям, чтобы было ещё больнее. Парень, даже, сжал кулак, хрустя суставами и разминая пальцы.        — Я был слишком… вульгарен. Я знаю, и хочу извиниться за это. Я просто… ну, знаешь, что становится с мужчиной, когда он хочет познакомиться с женщиной, — Эдди виновато опустил глаза и, по-детски, надул губы.        — Да мне плевать что там у тебя! Ты — тиран! Ты — сумасшедший! Не лучше, чем те граждане, которые по всей психушке шастают! — парень, в ярости, размахивал руками. — Я могу просто взять и убить себя! Прямо здесь! А ты, так же, подвесишь меня за ноги!        — Зачем тебе делать с собой такое? — Эдди пытался как-то удержать размашистые руки еретика, — Ты бы лучше… лучше умерла, чем была со мной? — вот тут-то в ярости был не только Вэл.       Хотя, злой Вэл, по сравнению со злым Глускиным, просто взбесившаяся мышь.       Мужчина до того крепко сжал запястья юноши, что они побелели. Вэл посмотрел на свои белые, уже почти ничего не чувствующие запястья, и по спине пробежал противный холодок. Он, вдруг, понял, на что способна эта глыба в перчатках без пальцев. Еретик вспомнил все эти крики по ночам, разговоры психов… Он вспомнил всё то, к чему раньше не придирался, потому что был затмён великолепием Эдди Глускина и считал, что это не его дело. Но безумие-то, как гравитация — нужно только подтолкнуть. И мужчина сам толкнул себя в этот обрыв. Только вот неизвестно: сделал ли он это недавно, или давно плавает в этом озере «с поехавшей крышей».       Вэл решил поднять взгляд и посмотреть, всмотреться в голубые глаза Эдди, чтобы попробовать отыскать в них ту самую частичку разумного человека. Но больше блондин хотел увидеть в них любовь к его персоне. Ведь она была! Вэл точно знал! Не смотря на страх и отвращение, его сердце всё ещё трепетало, когда он смотрел на Глускина.        — Пойдём, дорогая, я покажу тебе одно место, которое тебе понравиться настолько, что ты не захочешь оттуда уходить. Просто потому, что не сможешь! — прозвенел хохот настоящего безумца.       Эдди был не лучше тех типов, которые бьются головой о стены в конце коридора.       Глускин расцепил хватку и ловко закинул Вэла на плечо, как девушку,       …как невесту…       которая была безумно легка и изящна. Сущий идеал, о котором можно только мечтать. Еретик извивался, пыхтел, пытался кричать, но Эдди закрывал его рот ладонью, а второй рукой поглаживал по бёдрам. Блондину было приятно… чёрт, до жути приятно: тело, как жаром обдавало, и в некоторых частях была нескончаемая пульсация, и парень бросил все эти сопротивления и просто повис на плече, естественно, понимая, что с ним может случиться там, куда ведет его Глускин. А Эдди, тем временем, очень удивился тому, что не почувствовал эрекции у еретика, хотя по тому было видно, как Вэлу всё нравилось: он часто дышал, он вспотел, но никаких уплотнений в районе паха! Такое бывает?        — Ладно, — шепнул Глускин, наверное, для себя. — Я буду хорошим женихом.       Складывалось ощущение, что тот Эдди Глускин, который нашел полу-живого еретика у больницы и притащил его сюда, был совсем другим… совсем различным от того, что есть сейчас. Наверное, он даже и не помнил о том, как размышлял о «подаче себя правильно», как шил «новое платье». Тот поцелуй был как взрыв в голове мужчины. Взрыв, который перевернул все его будущие планы, все его взгляды на жизнь и на Вэла. Глускин снова стал той машиной-убийцей, который рубил своих потенциальных невест пачками. Но, чёрт возьми, будет ли ещё, когда-нибудь, Эдди обычным мужчиной, который просто любит и хочет быть любимым?