Мой кровавый жених.

      Вэл висел на плече и, поэтому, мог смотреть только вниз. Плитка, под ногами Эдди, менялась. От ровной и идеальной она становилась всё боле разваленной, грязной, кровавой. Парень понимал, что это означало — они приближались к тому месту, которое блондину «понравится настолько, что он не захочет оттуда уходить». Резко, из мигающей темноты, Эдди Глускин, с невестой на плече, вышел в комнату, ограждённую медицинской ширмой, которая, когда-то, были кристально-белой. Всё здесь, когда-то, было чистым. Вэл не видел ничего, кроме яркого света от огромной (единственной) лампы. Он имел представление о том, что его ждёт, поэтому противный холодок на спине сопровождал парня всю дорогу до сюда.        — Эдди? Эдди! — только сейчас он мог что-то сказать, что-то прокричать.       Вэл хотел как-то облагоразумить Глускина своими, ещё не сказанными, словами, прокрасться в глубины его мозга и вытащить наружу самые светлые воспоминания… о нём… о прошлой жизни. Но еретик ещё не знал, что у такого человека, как Эдди Глускин, нет абсолютно никаких светлых воспоминаний. Даже Вэл был для него обычным проблеском, который потом исчез, ведь мысли об «идеальной невесте» и «идеальном женихе» затмили всё это, и затмевали всегда и всех. Эти «мысли» были, как маленькие опухоли головного мозга, которые временами дают о себе знать и причиняют столько боли, что орать хочется, а потом затихают и уносят с собой все эти мучения. И всё по новой. И так всегда. С самого чёртового детства. Позже, Вэл поймёт, что делает Глускин в этой психушке, хотя он, вроде,нормальный. Но парень даже и не задавался этим вопросом, наверное потому, что был ослеплён великолепием этого накаченного мужчины, и не находил в нём никаких изъянов, не интересовался ни чем. Это-то и привело к тому, что есть сейчас. Нужно было бежать! Бежать со всех ног ещё тогда, когда в коридоре выл измождённый мужчина. Но Вэл… Вэл не сильно углублялся во всё это дерьмо, ведь даже тогда, в первый день, он утонул в Эдди с головой.        — Дорогая, ты, главное, расслабься. А то больнее будет, — с ноткой безумия (естественно, с ноткой безумия) промурлыкал Глускин. — Не стоит так громко кричать: портятся связки, а нам это надо? Конечно же нет.       Вэл хотел снова что-то прокричать, завопить, но не смог. Как будто на его голосе стояло блокирующее устройство.       Эдди, одним рывком, снял еретика с плеча, и последний уже лежал на каком-то столе с кровавыми разводами. Где-то к крови прилипли волосы, где-то кожа. А ещё по всюду циркулярные пилы и прочее холодное оружие. Мужчина повис над блондином, и стал выглядеть ещё более пугающим. Он привязал руки сплетёнными и, уже, растрёпанными верёвками к столу, а потом чмокнул парня в нос, и Вэл, от неожиданности, сморщил его. Мужчина стал гладить еретика по запястьям, пальцам и шее.        — У тебя удивительная структура костей. Такая мягкая кожа. Ты будешь красивой, — причитал он, с нежностью разглядывая такого худого и женственного (?) еретика, — Как жаль, что мне придётся разрезать свою же работу, платье,...       Он помнил, что сшил для Вэла рясу! …освобождая тебя от этих тряпок, — сказал Эдди, с небольшой грустью.        — Что ты хочешь сделать? — никакой ласки, никакой игривости в голосе Вэла не было.       И, похоже, больше не будет.        — Я хочу стать отцом, которого у меня никогда не было, — Глускин взял с тумбы огромные ножницы, которые с трудом помещались в, таких же, огромных ручищах Эдди, и начал разрезать сероватую ткань, начиная от подола. Ножницы противно скрипели и лязгали.        — Твое семя сожжёт этот мир, — прошипел еретик.       Вэл был очень сильно напряжён, и пытался изворачиваться.        — Если будешь крутиться, я скользну тебе лезвиями по коже, — угрожал мужчина, и еретика это, на время, останавливало.       Не смотря на то, что ножницы были староватыми и, в некоторых местах, проржавевшими, резали они, удивительно, хорошо и быстро. Они быстро рассекли платье, которое распалось по краям, открыв «белое» тело. Глускин выронил из рук ножницы и отшатнулся назад: он не ожидал увидеть перед собой, абсолютно совершенное, женское тело. Женское! Мужчина засмотрелся на эту небольшую, аккуратную грудь, на этот впалый живот без каких-либо увечий (не то, что спина). Его взгляд протекал всё ниже, и Эдди не мог поверить своим глазам. Неужели такое и впрямь бывает?!       И опять уплотнение между ног, которое смущало мужчину. Теперь он понял, почему такого же уплотнения не было у Вэла.       Невеста! Чёрт возьми! Это же полнейший идеал, во всех его планах: мужское лицо и женское тело. Идеальное женское тело!       Глускин, конечно, слышал где-то мельком о том, что бывает такое в природе, что существуют андрогины, но не думал, что встретит живой пример этого феномена.       Эдди встал в ступор и не мог пошевелить даже пальцами. Но, в то же время, он, сейчас, был настолько чувствителен, что ощущал каждой частичкой себя напряжённое дыхание Вэла. Шоковое состояние пропало, и Эдди, не осознавая, тянулся руками к телу, желая, как можно скорее, прикоснуться к нему и почувствовать на ощупь эту бархатистую кожу. Он хотел, как можно скорее, взять эту куколку (как назвал Эдди Вэла в своем сознании) прямо на окровавленном столе. Мужчина уже рисовал в уме картины того, как крепко держит связанные, покрасневшие запястья извивающегося, как гадюка, еретика, как свободной рукой снимает с себя подтяжки и спускает штаны до колен, как… Но принцип того, что до свадьбы нельзя заниматься настолько грязными делами, заставили убрать руки и, на время, перестать думать об акте изнасилования.       Еретик лежал на столе, чуть ли не в позе распятого Христа, и смотрел на Глускина огромными, испуганными глазами, но это не мешало ему мечтать ровно о том же, о сем мечтал и Глускин. Да! Они оба хотели этого! Оба хотели секса! Только вот блондин, в отличии от мужчины, не хотел принимать этого, просто потому, что боялся. В данный момент, абсолютно всего. А страх сильнее всяких животных желаний и инстинктов.       Эдди сел на низенький, почти развалившийся табурет, который, неизвестно как, выдержал такого массивного Глускина. Мужчина закрыл лицо руками, зарылся пальцами в волосы, и склонился так низко, что, чуть ли, не задевал носом колени.       Еретик осмотрел узлы на запястьях и понял, что их, в принципе, можно развязать, если постараться. Вэл покрутил руки, тянул их на себя, но верёвки не поддавались.       Или блондин сам не хотел их развязывать?       Никогда парень не был в таком смятении. В Храмовых Вратах ему не приходилось делать столь тяжелый и важный выбор: остаться здесь, отдаться Эдди Глускину, но, вряд ли, остаться живым или бежать, бежать отсюда, не оглядываясь. Прислушаться к сердцу или к мозгу? Вечная неразрешимая дилемма.       Блондин, снова, немного подергал верёвки.        — Вэ-э-эл, — простонал Глускин.       Его голос был непривычно томным и грустным (?).        — Не строй из себя абы кого. Я же знаю, чего ты хочешь на самом деле. Вэл покрылся густой краской смущения и попытался спрятать лицо в какую-то тряпку, лежащую рядом. Наверное, это был ворот его разрезанной рясы.       Глускин встал с табурета, вальяжно прошагал вокруг стола с привязанным блондином, о чем-то подумал и остановился. Его заводил испуганный взгляд Вэла. Его заводил сам Вэл. Но была какая-то чертова частичка, деталь, которая удерживала его, отталкивала.       И это не принцип.       Совесть?       Мужчина отвязал одну руку парня, потом другую. Еретик немного поразмял запястья, а потом сел, пытаясь прикрыться рваными кусками одежды.       Если раньше у него было желание расхаживать голым перед Глускиным, то сейчас оно отсутствовало.        — Ты меня отпускаешь? — растерялся блондин.