Новый помощник

Зато теперь в полной мере пользуется правом не улыбаться мне и в принципе игнорировать моё присутствие. Кручинюсь, аки красна девица, у венца брошенная, но претензий не имею. Что ж, будет проще сосредоточиться на деле, дав отпор романтическим порывам с победным «Я же говорил!». Понедельник в офисе — особое природное явление. Но тем, кто зовёт его днём тяжёлым, попросту неведомо, какой вес он приобретает после напряжённых рабочих выходных. К тому же, разбавленных внезапно свалившимся желанием зажать в уголке собственного новообразовавшегося сотрудника и пусть не слишком густыми, но винными парами. Спасибо хоть работа движется. Максим, превосходно уяснивший дресс-код нашей конторы, окончательно отказался от классического образа. Слегка расхлябанный вид ему к лицу. Обещаю себе не смотреть, но глаза то и дело лезут поверх монитора. Тьфу ты. Передвинуть стол, что ли? Или не стоит — работать-то осталось всего ничего, Михайлов вон уже копытом бьёт, чуя результат. Потерплю. Об обеде никто и не заикнулся — кроме моего желудка разве что, попытавшегося было обидчиво вякнуть, но тут же осознавшего тщетность своих порывов. Какой там обед — меня посетило великое вдохновение, а вместе с ним — желание сделать что-то наперекор традиционной линии. — А давай-ка наденем кроссы на женщину, — предлагаю. Максим постепенно выходит из марева собственных творческих мук и, начиная осознавать сказанное мной, удивлённо приподнимает брови. — Это можно, конечно, но не противоречит ли требованиям заказчика? Понятно, что продукция не только на мужчин ориентирована — женщины тоже бегают — но как насчёт той самой мощи, о которой ему так мечтается? — А мы и дадим мощь — в лице какой-нибудь спортсменки местного разлива. — Не хочешь обсудить это с Михайловым? — Пока нет. Он будет сопротивляться. Давай-ка сделаем в лучшем виде, а завтра покажем готовый проект. Если будет хорошо — он не сможет отказаться. В конце концов, всегда можно вернуться к первоначальному замыслу, — защищаю свою идею. Мой помощник обречённо вздыхает: — Чувствую, ты нам дополнительную работу хочешь подкинуть. Но давай попробуем, чего уж. Я мысленно потираю ручонки — и дело не только в том, что мне действительно хочется что-то противопоставить дубовой патриархальности рекламы. Но и в том, что мы опять засидимся допоздна. Ведь рабочий день уже близится к концу, суета в коридоре постепенно стихает — один лишь Михайлов пока мечется, как лось заблудившийся. А значит, скоро мы останемся одни. Правда, что делать с этим, я не очень-то хорошо представляю. Снова посягать на честь не в меру соблазнительного напарника не считаю приемлемым. Он вполне ясно дал понять, что не желает этого — а если и желает, то поддаваться своему желанию не настроен. Кто я такой, чтобы это оспаривать? — Я понимаю, что у нас здесь духовная пища и прочие прелести активного творчества, но, может, чего-нибудь закажем? — вырывает меня из полусна, полного синих оттенков и женских ног в кроссовках, голос Максима. — Да, закажи что-нибудь. Так и помереть недолго. Я сегодня только завтракал. — Да я тоже. А уже восьмой час вечера как-никак. Действительно. И мы одни. Не считая охранника разве что, который ныне наслаждается очередным сериалом о честных бандитах и кровавой мести чуть дальше по коридору. Спустя полчаса перебираемся в кухню, где можно вполне комфортно расположиться за столом и даже приготовить чай. Ну, или кофе — дело вкуса. Я не сомневался, что будет молчаливо и неловко. Но не настолько же. Максим тих и очень сосредоточен. Я пытаюсь делать вид, что всё в порядке, и рассказываю забавные истории из своей недолгой, но вполне насыщенной жизни в качестве креативного сотрудника рекламного агентства. Он их забавными не находит — только хмыкает и периодически кивает, от чего хочется щёлкнуть его по носу. Тем не менее, возвращаться к работе мы не торопимся. Даже не знаю, почему. Максим обнаруживает в шкафчике ароматный чай — не факт, что ничейный — и настроен его продегустировать. А я уже отвлёкся от работы и витаю совсем в иных фантазиях. — Слушай, — говорю, наконец, когда после моего последнего монолога уже проходит достаточно времени, и тишина начинает тяготить, — меня твоя компания очень даже устраивает, и работается мне с тобой отлично. Пусть осталось пару дней, хочу, чтобы ты знал это. Мне жаль, что наше сотрудничество оказалось омрачённым вчерашним недоразумением. Продолжает молчать. Помешивает чай ложечкой, полностью поглощённый процессом. Бесит. — Давай просто забудем об этом, — тихо произносит в итоге. Абсолютно равнодушный голос и это движение плеч — слабое, но явно указывающее на пренебрежение, — убивают. Даже не знаю, почему меня это так задевает. Взрослый ведь человек — 32 года благополучно прожил без серьёзных катаклизмов и безумных страстей. Откуда же эта необъяснимая одержимость почти незнакомым человеком? Неужто усталость и отсутствие регулярного секса могли стать её причиной? Хочется сорваться и уйти — погрузиться с головой в работу, отвлечься, забить, забыться, и я ведь могу это сделать. Но смотрю на него — вижу его волосы, упавшие на лицо, взгляд, направленный в стол, порозовевшие губы. Вижу пальцы — неспокойные, с силой вцепившиеся в чашку, изящные, но крепкие руки, шею, которая так трогательно контрастирует с чёрной тканью футболки. И осознаю, что вряд ли всё будет так. Что, как это ни грустно, контролировать себя я не в силах. Что совершу ещё одну ошибку — как иначе назвать потакание собственной блажи? Желание проверить вчерашнюю догадку внезапно накрывает горячей волной. Ведь он действительно реагировал на мои касания? Не показалось же мне это? Пытаясь перехитрить самого себя — или свою всё более бледную и хилую совесть — опираюсь на эту мысль. Он переходит от стола к диванчику, с любопытством посматривая на кипу буклетов, которые валяются там с незапамятных времён, периодически пополняемые новыми экземплярами. Идеальный момент, который упустить нельзя. До последнего момента сомневаюсь, сделаю ли это. В результате подбираюсь поближе к нему, легко толкаю и, воспользовавшись замешательством, валю на диван, краем сознания отмечая, что теперь весь кухонный пол усеян пёстрой полиграфической продукцией. Губы плотно сжаты, глаза с ненавистью сверкают — вот-вот начнёт драться. Если бы я не удерживал его запястья, непременно попытался бы придушить меня. Эта мысль расстраивает, но и воодушевляет — кажется, я уже переступил черту, и терять нечего. Впиваюсь губами в тёплую и напряжённую шею — мотает головой, дёргается. Пробираюсь выше, околдованный мягкостью и запахом его кожи. Прикусываю мочку уха. Усеиваю лёгкими и быстрыми поцелуями подбородок, щёки, губы — так, словно не вижу в его сопротивлении никакого препятствия, словно играю с ним. Но я вижу, и какая-то часть моего сознания в панике, однако с ощущением его тела под собой я распрощаться не готов. Он тем временем вертится, ёрзает, пытается увернуться, но лишь трётся об меня, распаляя и подталкивая к дальнейшим действиям. Понимает ли он это? Мысль о том, что он бы уже давно мог высвободиться, если бы хотел этого, посещает вдруг — после того, как обнаруживаю, что ослабил хватку, что его руки лишь чисто номинально удерживаются моими. Что ж, если ему это нужно для оправдания — пусть так. Перехватываю оба запястья ладонью, заводя его руки за голову, и забираюсь под майку. Скольжу жадной ладонью по нежной коже плоского живота выше, к груди — самое время проверить, так ли чувствительны его соски. Сжимаю пальцами твёрдую горошинку, рисую окружность вокруг неё, пощипываю. Он дёргается ещё интенсивнее — и, кажется, уже близок к тому, чтобы освободить свои руки. Но я не останавливаюсь. Теперь я ясно вижу в полуприкрытых глазах мольбу — и это не мольба прекратить. Снимаю с него футболку, полностью обнажая торс. Так хочется замереть на несколько секунд и просто полюбоваться его телом — но нельзя терять ни мгновения, иначе ведь и не замечу, как передумает. Охватываю маленький розовато-коричневый сосок губами, посасываю, легонько трогаю языком, прикусываю. Он позволяет мне это делать, хотя и не реагирует, не поощряет. — Хорошо? — спрашиваю, отрывая рот от его тела и продолжая действовать пальцами. Он краснеет — словно дал слабину и теперь раскаивается в этом. Не отвечает, но и не останавливает меня. Значит, хорошо. Смелею, приближаюсь к его губам и, преодолевая сопротивление, проникаю языком в рот. Одновременно сильнее сжимаю сосок. Он вздрагивает, но внезапно расслабляется, и спустя мгновение я ощущаю несмелое движение его языка навстречу моему. Не верю сам себе. В голове словно взрывается тысяча фейерверков, и мозг окончательно уносит. Уже не сдерживаюсь, отпускаю его руки, глажу по волосам, щекам, одновременно овладевая его ртом, кайфуя от его податливости, радуясь тому, что его язык играет с моим, чувствуя, как быстро нарастает желание большего. Он, кажется, совсем забылся — язычок осмелел, губы тянутся навстречу моим губам, трутся о них, дразнят меня. Снимаю с себя футболку, ловлю нетерпение в его глазах — впрочем, он тут же прикрывает их, словно всё ещё боится показать собственную заинтересованность в происходящем. Как приятно чувствовать его обнажённой кожей, как же хочется пойти дальше и ощутить его полностью, погрузиться в него, и я ведь могу это сделать, он в таком состоянии, что вряд ли станет всерьёз сопротивляться. Моя рука скользит по его телу, спускается ниже, накрывает уже заметную выпуклость в джинсах. — Не надо, — говорит вдруг. Что значит — не надо? — Тебе же нравится, — продолжаю поглаживать его член сквозь плотную ткань, — и ты это знаешь, и я. Посмотри, если не веришь, насколько тебе это нравится. Лежит, распалённый, покрасневший, растрёпанный, но лицо строгое, глаза холодно блестят — если бы не хотел его так остро и запредельно, уже бы извинился, раскланялся и спешно ретировался. Вместо этого весьма невежливо лезу в штаны, и вполне готовый к бою орган послушно ложится в мою руку, явно не разделяя странных убеждений хозяина. Стягиваю джинсы вместе с бельём пониже — Максим делает слабую попытку удержать их, но быстро отказывается от неё. И теперь лежит почти голый на чёрной коже дивана, старается не смотреть мне в глаза, борясь между желанием ускользнуть и продолжить — конечно же, я это понимаю. Поэтому касаюсь его члена, провожу пальцами по стволу, легонько сдавливаю и начинаю медленно двигать рукой, надрачивая, чувствуя, как он твердеет. — Глянь, как тебе хорошо, — продолжаю смущать его, — как шикарно стоит. Почему же не надо? — Заткнись, — заявляет бескомпромиссно. В ответ касаюсь пальцем головки, надавливаю, щекочу дырочку, заставляя его издать короткий, но выразительный стон. — А теперь я могу отсосать? — спрашиваю. — Так говоришь, будто тебе нужно моё разрешение, — отвечает неприветливо, но при этом легонько толкаясь членом в мой кулак — идея-то явно пришлась по вкусу. Красивым, собственно говоря, членом. Загляденье — впрочем, как и он сам. Ровный, аккуратный, средних размеров. И сам по себе просится в рот. А тут ещё и желание увидеть, как это холодное человеческое существо наконец-то оживёт и позволит себе реагировать на ласки. Поэтому никаких колебаний. Опускаюсь ниже, целую и облизываю кожу живота, почти касаясь члена — но не касаюсь. Неужели слышу разочарованный выдох? Сначала убрать одежду. Она мне мешает. Максим не лежит бревном — помогает. Спустя несколько секунд на нём уже не остаётся ничего, что меня более чем устраивает. Развожу его ноги — вот здесь уже оказывает слабое сопротивление и смотрит подозрительно. Что ж, вполне обоснованно — мало ли что у меня на уме. Облизываю, скольжу языком по стволу, в конце концов, вбираю член в рот, обволакивая его одновременно губами, языком, внутренней стороной щёк. Тем временем мои пальцы играют с его яичками, легонько перебирая их, сдавливая и, словно невзначай, скользя чуть ниже, между ягодиц. Он тяжело дышит, постанывает, уже явно наслаждаясь процессом, и не сразу понимает, что именно я делаю. Один палец легонько ложится на дырочку и поглаживает, надавливает, мечтая о большем. Максим, видать, осознаёт, что лежит совершенно голый, да ещё и в весьма откровенной позе — ноги раскинуты, бёдра чуть приподняты. Можно брать горяченьким. И я бы взял. Ещё и с каким удовольствием. Это он тоже понимает — вон как задерживает взгляд на моей ширинке, которую я уже успел расстегнуть. Отстраняется, поднимается, ещё немного — и начнёт хватать с пола свою одежду и спешно одеваться. Поэтому успокаиваю: — Я не собираюсь тебя насиловать. Просто неудобно, вот и расстегнул. Ложись обратно. — Нет, достаточно, — отвечает. — Ты ещё даже не кончил. — Ничего. Я сам. — Неужели всё так плохо? — спрашиваю, прекрасно зная, что очень даже хорошо, больше, чем он мог представить. Он и не врёт: — Не плохо, нет. Но у меня жена. Она думает, что я сейчас работаю. А я не такой человек. Я не хочу в этом участвовать. Не хочу врать. Вот как. Я и предположить не мог наличие жены. Он кажется совсем юным. Смотрю, как он одевается. Смущённый, но решительный. Торопится скорее уйти, забыв обо всём, что здесь только что произошло. Или могло произойти. Провожаю его взглядом и ещё на какое-то время остаюсь. Пытаюсь понять, что же чувствую. И ясно понимаю — боль и разочарование. Это не тот случай, когда можно просто отмахнуться. Я ещё буду переживать это — неделю, месяц или больше. В этот момент я даже рад, что работать вместе нам осталось совсем недолго.