Новый помощник

Музыка — «The Trickster» от Radiohead. Композиция 1995 года. Как и все хорошие вещи, вне времени. Аромат — Armand Basi L’Eau Pour Homme. Несколько банальный баловень ценителей свежести, но, без сомнения, удивительно тонкий, прямо-таки воплощение чистоты. Цвет — голубой. Но не скучный пастельный. Не яркий лазурный, присущий небу в хорошую погоду. Не стальной голубой — холодный и строгий. Скорее сизый, в котором серебристые нотки словно начинают подумывать о том, чтобы приблизиться к тепловатому бежевому. Так я выхожу на требуемый уровень вдохновения. На экране передо мной уже вовсе не кроссовки, а очень даже нижнее бельё. Трусы ведь тоже нуждаются в рекламе, а что. Новый отечественный бренд, который мечтает когда-нибудь вырасти в Hugo Boss и возлагает на нас в этом деле очень большие надежды. И мы их, без сомнения, оправдаем. Осталось внести несколько завершающих штрихов и передать плоды наших трудов дальше по производственной цепочке. Михайлов, периодически навещавший нас с вопросом «Как труселя поживают?», уже одобрил. Заказчик попался адекватный — то есть, лишённый безумных идей. Собственно, идей лишённый в принципе — таких мы любим больше всего. Очень сложно угодить тому, у кого есть какое-то представление о том, чего он хочет, вот только слов, дабы передать своё видение, нет. Неблагодарное это дело — угадывать чужие желания. Даже если каким-то чудом попадаешь, наконец, в цель, клиент смотрит-смотрит — да и воротит нос в результате. Да, хотел этого. Но нет, уже не хочет. В его голове складывалась куда более презентабельная картинка. Ну уж простите, что разочаровали. Сколько раз с таким сталкивались. Пусть уж лучше не заморачиваются с желаниями и предпочтениями, а доверяют работу профессионалам. Нам с Максимом, например. В очередной раз бросаю взгляд поверх монитора. Мой напарник уже не делает ничего. Во всяком случае, ничего, имеющего отношения к проекту. Судя по сосредоточенному взгляду, полуулыбке и расслабленной позе, смотрит фильм. Ну и пусть себе смотрит. Он уже выполнил всё, что от него требовалось. Через пару часов сдадим работу — и по домам. Выяснение отношений произошло в первый же день нашего сотрудничества на постоянной основе. Не знаю, чего я ожидал. То ли того, что упадёт в ноженьки и расскажет о том, какими тяжкими были эти несколько дней разлуки. То ли молчания и подчёркнутого игнорирования, за которыми, конечно же, мне полагалось бы разглядеть какие-то намёки. В любом случае, его возвращение как будто обещало мне какие-то плюшки и райское блаженство в придачу. Но нет. Он это весьма доходчиво объяснил: — Я биться в истерике из-за того, что произошло, не собираюсь. Мы взрослые люди и можем разобраться со всем. Мне понравилось, как мы сработались. И то, что моё слово имеет вес. В «Медузе» я большую часть времени проводил, подбирая неизбитые синонимы при сочинении слоганов — это тогда, когда не бегал за кофе. Но я могу куда больше, я это знаю, ты это знаешь, Михайлов — тоже. Тебе нужен помощник. Мне — задачи, способные дать простор для развития и совершенствования. Если у тебя нет с этим проблем, продолжаем работать вместе. Что я мог на это сказать? Конечно, проблем у меня нет. В самом деле, взрослые ведь люди. Теперь каждый день имею удовольствие видеть его в своём кабинете. Уточнение — в своём бывшем кабинете, ибо теперь он наш общий. Максим всегда приходит раньше меня и уже сидит за своим столом с разноцветной кружкой, окружённый запахом чая с великим множеством заморских добавок в составе. Я обзавёлся странным развлечением — угадываю, во что он будет одет сегодня. Иногда он таки уступает своей слабости к классике и приходит в офис в безупречных костюмах, на которые Михайлов посматривает с неодобрением. Словно внешний вид младшего сотрудника нарушает субординацию. Иногда же возвращается к облику беспечного студента, который, по правде, идёт ему куда больше. — Я тебе отправил окончательную версию, — говорю, поставив воображаемую точку, — мы молодцы в очередной раз. Он некоторое время молча просматривает файлы. — Дорого получилось, — замечает, — даже как-то неловко рекламировать ширпотреб подобным образом. — Эй, полегче, — почти обижаюсь, — вполне качественные труселя. Заказчик весь офис ими завалил и никто, кроме тебя, ни слова упрёка не сказал в их адрес. Дёшево, но сердито. — Я такое не ношу, — говорит и тут же прикусывает язык. Я не комментирую, хотя мог бы сказать, что я в курсе. Но мы ведь взрослые люди, ага. Рабочий день благополучно завершён, однако из офиса нам уйти не удаётся. На пути вырастает Алиса — технический редактор и по совместительству самопровозглашённый организатор мероприятий, своего рода массовик-затейник нашей конторы. — Что за событие опять? — я почти ворчу, так как уже настроен сбежать и заняться своими делами — например, поспать. — Это ненадолго, — уговаривает, — полчаса вашего времени — а человеку приятно. У одной из художниц день рождения. Она молчала, как партизан. Но мы выведали и подготовили подарок. Сейчас планируем ей сюрприз устроить. — Да мы не скидывались вроде, — говорит с сомнением Максим. Видимо, тоже мечтает выбраться на волю поскорее. — Это ничего. Я к вам завтра за денежкой зайду, — успокаивает Алиса. Обречённо вздохнув, направляемся в наш местный культурный центр — на кухню. Когда понимаю, о какой именно художнице речь, радуюсь, аки дитя малое. Даже прилагаю усилие, чтобы не расхохотаться. Максим замечает перемену моего настроения и с любопытством смотрит. — Самое проблемное существо в нашей компании, — объясняю, — неудивительно, что о дне рождения предпочла умолчать. Она небось сейчас придёт и начнёт всех крыть матом. За то, что вторглись в личное пространство. — Всё так плохо? — Я не сказал, что плохо. Проблемная — да, но не восхититься невозможно. Долгое время её ловили на том, что она курит на рабочем месте. Да она особо и не пряталась: задумывается — и начинает дымить, неважно, есть ли кто рядом. Выговоры делали, штрафовали, уволить грозили — всё без толку. Говорит, не творится ей без сигареты. В результате нашла выход — оборудовала рабочее место в курилке. Теперь орёт на всех, кто ей мешает разговорами. Офис резко бросил курить — ну, разве что самые стойкие и молчаливые ещё посещают законом отведённое помещение. — Какая прелесть, — говорит скептически. Явно не разделяет моего восхищения. Художница по имени София (но только не Соня, за Соню можно угодить в немилость пожизненно) даже не пытается делать вид, что удивлена или польщена. Стоит, насупившись, и не понимает, почему ей не позволили спокойно пойти домой, где можно курить вдоволь и не видеть лиц, которые и без того осточертели за день. Алиса, как и все старожилы нашего агентства, с характером Софии прекрасно знакома, поэтому хладнокровно желает ей счастья-здоровья от нас всех и даже вручает что-то в перевязанной коробке. Виновница торжества стоит с оскорблённым видом, но дар благосклонно принимает. Клянусь, по кухне пронесся облегчённый выдох. — А теперь чаёк, — говорит Алиса радостно, — как раз чайник подоспел. Кто-нибудь, разрежьте торт. Максим бросается на помощь — но тут же понимаю, что не для разрезания торта. Видать, пошёл давать указания Алисе касательно того, какой именно чай ему заваривать. — Что ж ты всё с понурым видом ходишь? — спрашивает Михайлов, пока слежу глазами за перемещениями моего помощника. — Я-то? Я вполне доволен. Очередной проект готов — разве не повод порадоваться? — Вот и я о том же. Нечего грустить. Или всё никак?.. — кивает в сторону Максима. — Что никак? — делаю вид, что не понимаю. — Да что, я дурак, что ли? Ты на него сразу глаз положил. И неслучайно он к нам перешёл. Или, скажешь, его только работа интересует? — Говорит, что так, — пожимаю плечами, — да и жена у него. — Ну, наличие жены никогда никого не останавливало. Суровая правда жизни. Максим направляется в нашу сторону с чашкой и подозрительным взглядом — чувствует небось, что речь о нём. Михайлов подмигивает ему зачем-то и уходит к торту. — Великолепный чай, — приговаривает мой напарник, обращаясь к чашке, из которой пахнет чем-то невнятным клубнично-цветочным. — А где София? — раздаётся вопрос. Все затихают и осматриваются по сторонам. — Ретировалась, — делает заключение Алиса, — ну ничего, продолжаем чаепитие. В пятницу история обретает продолжение в виде сообщения от нашей заядлой курильщицы с благодарностью и приглашением посетить загородный дом в субботу вечером. Обещает все простые житейские радости, вредные для здоровья, в частности, алкоголь и шашлык. Сотрудники, конечно же, в недоумении и лёгком шоке. Но от шашлыка отказаться не готовы.

***

В субботу просыпаюсь поздно, ибо до утра пересматривал сезон «Игры престолов». Весь не осилил, но всё же есть чем гордиться. Не исключено, что так бы и устраивал до вечера обнимашки с Морфеем, если бы не звонок от Максима. По голосу сразу же понимает, что я бессовестно дрыхну. — Эй, ты в курсе, который час? Вечеринка отменяется, что ли? — Нет, всё в силе, — пытаюсь говорить бодрым голосом, но слышу, что успехи мои сомнительны, — я сейчас в душ и буду собираться. А ты уже едешь? — Я не особо понял, где это. Думал такси вызвать, но даже не знаю, куда. — Это чуть дальше Вишнёвого. А ты сейчас где вообще? — Из метро вышел. Недалеко от тебя. Я думал к тебе зайти, чтоб вместе поехать. Это же в твоей стороне. — Я понял. Можешь пешком пройтись — тут минут 15 быстрым шагом — или на трамвае подъехать. Я быстро соберусь. Запоминай адрес. Откладываю телефон и начинаю лихорадочно подбирать со всех поверхностей носки и футболки. Нет, мой дом к приёму гостей не готов. Вообще. Как и я сам. Зеркало, мимо которого пробегаю в ванную, любезно демонстрирует мои красновато-мутные очи, как попало торчащие волосы и отросшую щетину. Срочно приводить себя в порядок. Герой-любовник, блин. Едва успеваю отыскать чистые штаны и майку, как начинает верещать домофон. Те несколько минут, в течение которых Максим поднимается на этаж, посвящаю расчистке пола перед дверью от многочисленных (большей частью старых и давно мной заброшенных) пар обуви. Глубоко вдыхаю-выдыхаю три раза. Почему я волнуюсь, как школьница? — Не готов ещё? — осматривает мой наспех подобранный домашний наряд. — Я только из душа. Дай мне несколько минут. Вежливо не замечает беспорядок и проходит на кухню. — У меня есть великолепное вино, — говорит, — знакомый из Испании привёз. Я прихватил с собой на вечеринку, но ты за рулём, так что это удовольствие пройдёт мимо тебя. Обидно. — Ну, я могу продегустировать. Да и выветрится оно, пока домой ехать. И что, действительно такое хорошее? — беру бутылку и рассматриваю этикетку с видом знатока. Но я ни испанского не знаю, ни в винах не разбираюсь. — Очень хорошее. Я, когда попробовал впервые, понял, что раньше не пил настоящего вина. Хочешь, можем сейчас открыть. — Но тогда мы никуда не… — возвращаю бутылку на стол и смотрю на гостя. Он что, серьёзно? Он же прекрасно знает, что я чувствую и чего хочу от него. Пришёл ко мне домой, безмятежно сидит на моей кухне, да ещё и предлагает остаться — и всё это с совершенно невинным выражением лица. Секунда, вторая, третья — я всё так же смотрю, и он всё так же удерживает мой взгляд. Встаёт, делает шаг вперёд, протягивает руку и касается моей щеки. Хорошо, что побрился — мелькает мысль. Тьфу ты. Нужно сосредоточиться и понять, что происходит. А что, собственно, происходит? Я почему-то на полу, он — подо мной, мой язык в его рту, мои пальцы — в его волосах. Он отвечает мне, он пытается стянуть с меня майку, он провоцирует меня. Он хочет меня. «Что ты творишь?» — спросило бы моё альтер эго. Но нет, я не буду спрашивать. Я слишком счастлив, ощущая его под собой и понимая, что уж сегодня смогу сделать с ним всё, что пожелаю — хотя бы потому, что именно этого желает он сам. Хорошо было бы подняться с пола и пойти в спальню — но тут же отмахиваюсь от этой идеи. Вдруг передумает, пока дойдём. Тот ведь ещё обломщик, знаем, видали… Поэтому, продолжая поцелуй, одной рукой сжимаю его член, туго обтянутый тканью джинсов, и медленно тяну вниз язычок молнии. Он не отстраняется — напротив, приподнимается мне навстречу, глубже впивается в мой рот и одновременно помогает стягивать с себя одежду. Здравствуй, пижонское бельё. Отбрасываю в сторону небольшой клочок чёрной ткани. Без лишних слов раздвигает ноги — словно мы продолжаем с того момента, на котором остановились несколько недель назад. Я приспускаю тренировочные штаны и позволяю ему рассмотреть мой член. Не иссякнет ли энтузиазм? Нет, не иссяк — или, во всяком случае, вида не подаёт. — Я скоро, — говорю, пытаясь вспомнить, где у меня презервативы и есть ли они вообще. — Не нужно, у меня всё с собой, — возражает, находит взглядом поблизости брошенную сумку и поворачивается к ней на коленях, являя моему взору небольшую, идеально округлую, аккуратную и, судя по всему, совершенно подготовленную задницу. Он даже выпятил её, шаря в недрах сумки, чтобы я вдоволь налюбовался. А ведь на первый взгляд такой непорочный, прямо ангел. Подаёт мне презерватив и небольшую баночку со смазкой. Кажется, меня целенаправленно пришли совращать. И я ведь не против. Настолько не против, что тут же укладываю его на спину, на образовавшийся ворох одежды, и проталкиваюсь пальцами в его тело. Даже без лубриканта вошли легко. Мозг моментально рисует картинку того, как он себя растягивал. Второй рукой легонько трогаю и поглаживаю его член — уже возбуждённый. Максим смотрит, полуприкрыв глаза. — Сделай уже это, наконец, — говорит. — Уверен? — переспрашиваю зачем-то и тут же корю себя за это. Но он кивает и только шире разводит ноги и поднимает бёдра, наблюдая за тем, как снимаю обёртку с презерватива и выдавливаю смазку на пальцы. Вхожу медленно и осторожно. Ему больно, но не отталкивает, терпит. На глазах выступили слёзы, вставший было член поник, но я уже наполовину в нём и останавливаться не собираюсь. Ещё несколько мгновений — и его тело полностью охватывает, сжимает, пульсирует вокруг меня. Начинаю ласкать его член, пока приспосабливается. Не смотрит, веки опущены — пытается свыкнуться с ощущениями или просто не хочет, чтобы я видел влагу в уголках глаз. Первые толчки встречают сопротивление, дальше расслабляется всё больше, и вот уже я свободно двигаюсь в нём, удерживая руками бёдра и чувствуя, что какие-то проблески удовольствия испытывает и он. Выбираю правильный угол, чтобы поинтенсивнее нажимать на самую чувствительную точку — и он буквально плавится в моих руках. Выгибается, весь разрумянившийся, тянется рукой к собственному уже вновь возбуждённому органу, запрокидывает голову и стонет — негромко, но отчётливо, так, что я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить от одного этого звука. Не выходя из него, перемещаюсь, накрываю собой его тело, обеими руками обвиваю шею, смотрю прямо в одурманенные серые глаза, окружённые влажными стрелками ресниц. Неужели они когда-то казались мне холодными? Он стонет, реагируя на каждое моё движение, и я понимаю, что уже совсем близок к финалу. — Я кончаю, — шепчу ему в ухо. — Я тоже, — говорит и ловит губами мои губы, и тут же замирает, и я чувствую судорожное сжатие, осознаю, что он на грани, и кончаю сам, смутно сожалея, что не могу излиться внутрь него. Любуюсь им. Волосы прилипли к влажному лбу, щёки покраснели, в глазах — нежность и одновременно растерянность. Такой красивый. Хочется быть с ним дальше, лежать на этом полу, слушать его сердцебиение, вспоминать, какое наслаждение только что испытал — и ведь оно было абсолютно взаимным, это несомненно. Он начинает тихонько ёрзать подо мной. — Ты засыпаешь, что ли? — спрашивает. Понимаю, что действительно начал впадать в полудрёму, целиком взгромоздившись на тело, которое явно легче моего. — Мне нужно в душ, — говорит, — я весь мокрый, и пол у тебя здесь, откровенно говоря, чистым не назвать. И одежду теперь стирать надо. А где моё бельё? — Я куда-то бросил. По-моему, в сторону холодильника. Со вздохом сожаления извлекает трусы из пыли, скопившейся за холодильником. — Ты, кстати, в курсе, что мы опять на кухне? Не сразу понимаю, о чём это он. Ах да, действительно. Опять. — Нужно разнообразить локации, — говорю. — Нужно, — соглашается, — пойдём-ка в душ.