О Боже, какой мужчина!

      По правде говоря, Гилберт долго не хотел раскрывать истинных причин, по которым находился в том же самом магазине в то же самое время, что и сковородка Венгрии. Но в конце концов сдался.       Он искал торшер. Тот самый торшер, о котором он столько капал на мозг Брагинскому. Чтобы купить этот торшер и теперь капать Брагинскому на мозг о том, каким этот торшер был дорогим и сколько своих денег потратил Байльшмидт на этот предмет «роскоши».       Россия всегда задавался вопросом, почему Гилберт так часто ошивается у него. Байльшмидт мог с равным успехом капать на мозг ещё трём странам, которым достались его бывшие земли, и в первую очередь своему младшему брату, но предпочитал обживать диван в гостиной Брагинского и проводить эксперимент на определение предела терпения и толерантности русского.       Ну, теперь у них хотя бы был торшер.       Когда экс-Пруссию доставили в больницу у него была возможность сохранить нервные клетки, но судьба была к нему в этот день не слишком благосклонна. А посему Байльшмидт был вынужден валяться в кровати рядом со своим на удивление не слишком разговорчивым соседом по палате в лице француза. Впрочем Гилберт не жаловался, так как от любого звука у него раскалывалась голова.       Брагинский же решил, что нужно навестить своего «вассала», как он в шутку любил называть Байльшмидта, а посему, закупившись мандаринками, выпив для храбрости сто грамм и надев лучшую рубашку, Россия направился в больницу, надеясь, что на этот раз все обойдётся без особых происшествий.       Потому что поведение его коллег в последнее время его не на шутку напрягало. И последние события в магазине только ещё больше укрепили его подозрение о том, что страны что-то задумали.       Но все его надежды разрушились, когда около стойки регистратора Брагинский увидел Австрию. Родерих как всегда был одет в кажущийся новым костюм (хотя, может так и было), а в руках держал аккуратный букет. Только Иван не мог никак понять, что это за цветы.       Россия разумно предполагал, что если пойти за спиной австрийца, то он его не услышит, но, увы и ах, слух у Эдельштайна был тонким настолько, что на досуге австриец любил приходить в дельфинарий и переговариваться с китами и дельфинами, жалуясь на жизнь, долги и ЕС. На удивление, он обычно находил поддержку.       — Россия!       Брагинский, практически добравшийся до лифта, замер, молясь, чтобы двери открылись раньше, чем Австрия успеет до него добраться. Что и произошло, но вот закрываться двери не очень спешили, а посему Родерих успел проскользнуть в кабину.       — Как жизнь? Все в порядке? Какими судьбами? — Австрия осторожно улыбнулся, пытаясь понять по выражению лица России, о чем тот сейчас думал.       А думал Брагинский о том, почему Эдельштайн задаёт ему такие сложные и глупые вопросы, если уже всем известно о несчастье, что произошло с Гилбертом в магазине. Но в итоге русский пришел к выводу, что, возможно, это очередной психологический тест австрийца, и решил просто мило улыбаться и молчать. Меньше скажешь — позже в психушку заберут.       Спустя минуту, пока эти двое стояли и ждали, когда же лифт соизволит закрыть двери и поехать, чего разумеется все никак не происходило, Австрия вспомнил о букете, который всё ещё держал в руках.       — А, да, чуть не забыл, — Родерих протянул Ивану букет и практически всунул его тому в руки. — Это эдельвейс. Специально для вас искал.       Брагинскому показалось, что Австрия покраснел, но решил, что ему всё показалось. А для того, чтобы точно не спалиться своим излюбленным выражением лица «вокруг меня дебилы», Россия отвернулся и с этим самым выражением лица отпил купленный им в автомате кофе.       Нет, его определённо пугало такое поведение. Да ещё Родерих начал как-то странно сопеть за его спиной.       Наконец двери закрылись, и Брагинский начал жалеть, что не вышел раньше, чем это произошло, потому что Австрия начал бормотать себе что-то странное под нос, а затем одним ловким движением развернул к себе Ивана и прижался головой к его широкой и могучей груди.       Сказать, что Россия прифигел — это ничего не сказать. Держа в одной руке стаканчик кофе, а в другой букет, Брагинский был совершенно не в состоянии как-либо противостоять внезапно проснувшейся в австрийце любви к России-матушке.       — Иван, я так давно хотел вам признаться, но всё как-то не было времени, — затараторил Австрия, покрепче сжимая Россию в своих объятиях. — Я вас обожаю. Вы такой сильный, могущественный… Почему бы нам не возродить Священный союз? Но только вы и я. Мы будем идеальной парой. Мы поженимся, у меня есть деньги. Вы ни в чем не будете нуждаться. Вы дадите мне скидку на газ, а я буду бесплатно устраивать для вас концерты. Поймите, мы созданы друг для друга.       В голове России уже было начал созревать план по порабощению Европы, но он внезапно понял, что тут точно что-то не то, и он обязан выяснить, что именно. Правда для этого сначала нужно выбраться из лифта.       Тот начал медленно отсчитывать этажи до заветного, где располагалась палата Гилберта, как вдруг свет подозрительно предательски заморгал, а затем кабина, сильно тряхнув своих пассажиров, остановилась где-то между четвертым и пятым этажами.       Брагинский заморгал глазами, а Родерих даже как-то воспрял духом, радуясь такой удачно подвернувшейся возможности. Кровь зашумела у него в ушах, а руки перестали слушаться, сами собой потянувшись к шарфу России.       — Иван…       «Уважаемые посетители нашей больницы! — раздался противно писклявый женский голос вещавший на французском. — Просим вас сохранять спокойствие. Это всего лишь запланированная забастовка. Поэтому просим всех посетителей покинуть здание. Завтра работа больницы будет возобновлена в обычном режиме. А нашим пациентам мы предлагаем послушать бессмертные произведения великого французского композитора Фредерика Шопена!»       Из динамика послышались мелодичные переливы фортепиано и недовольное сопение Брагинского:       — Он родился у меня.*       И без того тусклый свет погас, погружая кабину лифта в темноту; странное шуршание одежды идеально вписывалось в царившую обстановку, и вслед за легким летящим ввысь пассажем раздался громкий и не менее мелодичный хруст ломающегося носа.       Да, музыка — дело тонкое.