О Боже, какой мужчина!

      Жара нескончаемо бесила Брагинского, потому что из-за неё Россия не мог нормально гулять по городу, а женский кружевной зонтик, который он приобрёл в местном магазине сувениров, ничуть не спасал его от пронизывающих насквозь солнечных лучей.       Да, этот день мог по праву считаться самым ужасным днём в его жизни.       В голове все ещё крутилась ситуация с Австрией, и Брагинскому даже захотелось позвонить Родериху, чтобы посоветовать неплохого пластического хирурга, но он передумал практически сразу же, как нашёл в телефонной книжке нужный номер.       Молодой симпатичный официант принёс России заказанное ванильное мороженое, и Иван в который раз убедился, что понятие «ванильное» в России и Европе — совершенно противоположные вещи.       Ложка легко вошла в поддающуюся массу, вызывая у русского странные ассоциации, в которых уже присутствовал этот милый курносый блондинчик официант, а носа коснулся нежнейший аромат ванили и корицы, который, смешиваясь с запахом кофе, превращался в головокружительную смесь, уносившую Брагинского далеко отсюда на тёплое побережье Италии. Да, надо будет как-нибудь там отдохнуть. И прихватить Гилберта. А то больно бледным стал в последнее время.       Город шумел жизнью, люди о чём-то переговаривались, а Иван краем уха слышал странное шуршание карандаша о бумагу. Да, это точно был карандаш, но кто мог здесь рисовать? Хотя это центр Парижа, так что тут полно было уличных художников.       — Это вам.       От раздавшегося тихого голоса за спиной и внезапно возникшего перед ним белого листа с его лицом на нем, Россия уронил себе мороженое на шорты на самое интересное место и теперь с пояснениями на великом и могучем пытался вытереть белесые разводы с тёмной ткани.       — Простите меня, я не хотел вас напугать.       Россия повернулся к незваному гостю, чтобы сказать ему все, что он о нем думает, и замер, увидев… Италию.       — А, это ты, — только и произнёс рассеянно Брагинский, вновь вернулся к оттиранию своих штанов.       Но, увы, мороженое посчитало, что ему на ткани вполне удобно, и явно не собиралось никуда уходить.       И почему он раньше этого не понял? Кто ещё мог так активно шуршать карандашом, кроме Италии? Но что он тут делал? В голове у Ивана промелькнула мысль, что это тоже связано с поведением остальных стран, с которыми ему довелось столкнуться в последние пару дней.       В голове у русского начала выстраиваться вполне четкая и ясная теория, в которую идеально вписывался нарисованный итальянцем портрет, но Брагинский чувствовал, что он что-то упускает. И не мог понять что именно.       Феличиано суетился вокруг Ивана, только ещё больше мешая тому очищать свои шорты от слишком двусмысленно выглядящих разводов.       — Простите меня, сеньор Брагинский, — затараторил Варгас. — Я честно не хотел. Я хотел лишь подарить вам этот портрет, который не отражает и миллионной доли того, насколько вы прекрасны, сеньор Брагинский. Я… Я не должен этого делать, правда, — тут же тихо добавил Феличиано. — Это так неправильно. Я не должен был ничего этого делать. Простите меня, пожалуйста.       Кажется, матрица дала сбой на этом милом пареньке. Потому что иначе Брагинский никак не мог объяснить столь своеобразного улепётывания от него Варгаса и недовольного бормотания из кустов похожим на голос Беларуси голосом.       Что ж, вероятно его ждёт ещё много интересного.       Дверь в палату распахнулась, и Иван наконец смог посетить свой слишком своевольный субъект, который, завидев Брагинского с порога, разразился гневной тирадой о том, как он ненавидит этого треклятого русского, о том, как Брагинский сломал ему жизнь, о том, что Пруссия с ним сделает, когда выпишется из больницы, где и каким именно образом, отчего даже Франциск приподнялся в своём гипсе над койкой и начал спешно запоминать все, о чем говорил Байльшмидт.       Впрочем вскоре гневная тирада сменилась мерзким хихиканьем, ибо в поле зрения Гилберта появились измазанные белыми разводами штаны Брагинского.       — Что, расширяем культурную программу? Втираемся в доверие к местным обывателям? — ехидно протянул Байльшмидт, посмотрев на подошедшего к нему Россию снизу вверх, ибо его лежачее положение не позволяло нормально шевелиться.       — Заткнись. Просто заткнись, — буркнул Иван, усевшись на стоящий рядом с койкой стул. — О, чаек? — взгляд русского упал на стоящую на тумбочке чашку с чаем.       Байльшмидт фыркнул и закатил глаза.       — Да, узкоглазый заходил. Оставил как презент. Но было бы лучше, если бы мне помогли его выпить, ибо в моем положении это немного затруднительно, — Байльшмидт дернул руками, но в гипсе это выглядело как трепыхание веток на легком ветру.       — А, да, сейчас, — спохватился Россия и взял чашку в руки.       Тут же в его нос ударил приятный сладковатый аромат, разливающий по мозгу волны приторной липкой эйфории, возникшей будто бы из ниоткуда. Иван прикрыл глаза, втягивая в лёгкие как можно больше этой липкости, уносящей его как можно дальше отсюда, в его молодость, когда он ещё только познавал весь этот мир, когда он ещё не был таким уж лакомым кусочком для остальных стран Европы, а единственными его проблемами были Феликс и компания.       Феликс.       Одна глупая, но вполне пригодная к жизни мысль молнией пронеслась в голове Брагинского, отчего он тут же вскочил на ноги и, отхлебнув из чашки немного чаю (ну, всего полчашки), направился к выходу из палаты, на ходу доставая телефон и что-то набирая на нем.       — Эй, это мой чай! — обиженно крикнул вслед Пруссия. — Я между прочим из-за тебя пострадал!       Гилберт прокричал ещё что-то вслед Брагинскому, но дверь громко хлопнула, извещая его о том, что Россия уже надвое перестал слушать вопли своей территории и обращать внимание на все, что он ему говорит.       Палец быстро скользил по экрану, набирая нужные буквы, изредка замирая, чтобы вспомнить, как же правильно пишется то или иное слово, а чай продолжал теплом разливаться по телу России, вводя его в какое-то полубессознательное состояние. Как будто он побывал в гостях у Холла.       Кажется, все же этот чай не стоило пить самому.       На секунду палец замер, а затем яростно нажал на кнопку «Отправить», после чего сообщение зелёным облачком вылетело на экране. Брагинский вглядывался в него, будто бы уже сомневаясь в том, что он только что сделал, но потом мотнул головой, отгоняя от себя эти мысли. Нет. Он все сделал сейчас правильно.       Нетерпеливо допив чай, Россия сунул мобильник в карман шорт и уже не заметил, как на его сообщение на польском «Есть разговор. Приезжай» с указанием местоположения пришло сразу два ответа. Один с исправлением орфографических ошибок в его сообщении. А другой — с не менее лаконичной фразой «Ок».