О Боже, какой мужчина!

      — То есть как это ты просто сбежал?!       Последние пара часов проходили в обстановке полнейшего хаоса и крика Америки, который не то пытался выпытать у Италии, как прошла его часть плана, не то вытряхивал из бедного итальянца душу. Но всё-таки Альфреду не удалось ничего толком добиться от Варгаса, кроме обещаний подсыпать яд в еду. Англия лениво обмахивался газетой, наблюдая за кружащей вокруг него мухой и надеясь, что он все же такой сладкий, каким он себя считает. Япония с безразличием наблюдал за всем происходящим. Германия разгадывал кроссворд, занимавший целый разворот журнала. А Канада пытался сделать вид, что он не с этими идиотами и вообще не имеет к ним никакого отношения.       Маленькая комнатка с огромным круглым столом стала ещё меньше, а воздух несмотря на открытое окно напоминал воздух в какой-нибудь финской сауне для экстремалов. Единственным что хоть как-то разбавляло немного гнетущую атмосферу был висящий на стене яркий ковёр, напоминающий Людвигу о комнате его старшего брата. После слишком долгой жизни с Брагинским Гилберт приобрёл нездоровую любовь к коврам на стене, так что теперь даже в комнате Людвига висел такой один. Помимо маленького коврика на полу.       Устав исполнять роль всеобщего спасителя и главы всей этой организованной группировки, хотя его таковым не назначали, Джонс отпустил пребывающего в растерянном состоянии итальянца и опустился назад на своё место, потирая виски и о чём-то тщательно думая. Процесс созерцания думающего Альфреда уже нисколько не напрягал окружающих, потому как за последние дни они привыкли к этому зрелищу.       — Ну… Россия… он такой… — сбивчиво начал объяснять Италия, активно жестикулируя, так что в общем он мог ничего и не говорить, потому что его руки рассказали практически все.       Ну, по крайней мере для Германии, который с самым сосредоточенным видом сидел и переводил все, что изображал Феличиано.       — Так. Ты решил нарисовать его портрет, — нахмурившись сказал Германия под одобрительные кивки итальянца. — Ты его нарисовал. Решил подарить. Подошёл. Отдал. И… — Людвиг покраснел, по-своему расшифровав двусмысленные жесты Варгаса. — Что, прости?! — пропищал Германия, чем немало удивил остальных.       Феличиано наконец остановился, отдышался и, набрав побольше воздуха в лёгкие, продолжил свой рассказ:       — Нет, он уронил на себя мороженое, а не то что ты там подумал, Людвиг, — необычайно серьёзно произнёс Варгас. — Просто я растерялся, так как он выглядел слишком недовольным этим, и решил обойтись наименьшими потерями для всех нас. И это… — итальянец почесал затылок, пробирая слова. — Кажется, он что-то подозревает.       Все, до этого наблюдавшие за Джонсом, тут же обратили свои взгляды на Северного Италию.       — Что?!       — Что, я не уверен, но мне так показалось, потому что его взгляд, он… Возможно мне просто показалось, — уклончиво протянул Феличиано.       Повисла тишина, в которой единственным звуком было жужжание залетевшей в открытое окно мухи. Эта муха раздражала всех, но всем было слишком лень за ней гоняться, так что ей было милостиво позволено коротать свою жалкую жизнь ещё какое-то время.       Какое-то. Потому что буквально через пару мгновений, после того как замолчал Варгас, а муха мирно уселась на стол, возникшая рука судьбы определила участь этой жалкой твари, оставив ее навсегда на лакированной поверхности стола. Ну, или до ближайшей уборки.       — Так, — Америка выудил из кармана пачку влажных салфеток и, достав одну, вытер руку от останков насекомого, — раз Италия не смог сделать даже такую малость, хотя из всех нас он должен лучше всех флиртовать… — Послышалось сдавленное «С девушками!». — … то мы вынуждены отправить на эту миссию профессионала.       Взгляд двух превратившихся в маленькие льдинки глаз был направлен на сидящего напротив него человека. Кику старался сохранять спокойствие и попытался притвориться мебелью, однако в следующее мгновение взгляд Америки переместился на соседа Японии.       — Мэттью!       Голос Альфреда был до противного радостным, и Канада понял, что на этот раз выбраться легко не получится.

***

      Голландии всегда нравился Россия, и он никогда не был против провести время в компании Ивана, даже когда отношения между двумя государствами были чуть более чем натянутыми. Да и Россия был не против провести время со своим старым другом.       Время перевалило уже за полночь, в воздухе витал дурманящий аромат алкоголя и чего покрепче, а Брагинский до боли подозрительно хихикал, удобно устроившись головой на коленях Холла. Эти двое определённо хорошо проводили время, а Иван даже начинал отвечать на поползновения Нидерландов, хотя отвечал Брагинский лениво и нехотя. Будто бы ему все это было в тягость.       Холл широко улыбнулся и выдохнул в лицо Ивану облачко сладковатого дыма.       — А помнишь как тогда в Амстердаме?.. — Россия потянулся, выглядя довольным, как кот.       День России определённо прошёл лучше некуда. У него был весьма занимательный разговор с Феликсом и Гилбертом, а затем не менее занимательный вечер в компании Голландии. И Иван уже надеялся на продолжение банкета, как это обычно и бывало с Холлом.       Рука потянулась к бокалу, и Иван разочарованно выдохнул, когда оказалось, что в бокале больше нет абсента, а все запасы остального алкоголя уже были выпиты.       Пальцы Нидерландов ловко перебирали пепельные пряди волос Брагинского, а на губах застыла лёгкая полуулыбка, когда он смотрел на лицо русского.       Холл уже начал наклоняться к лицу русского, как за окном раздались крики и подозрительный шум, от которого Брагинский поморщился, так как голова русского уже начала болеть и ему не нравилось то, что кто-то шумит под окнами его номера.       Тихо выматеревшись Россия прыжком поднялся на ноги и покачиваясь направился на балкон, где уже громче выразил своё недовольство на великом и могучем:       — Какого, блять, хуя?!

***

      По правде сказать, Испания не был сторонником всего, что задумали остальные страны ради «спасения» России, однако Антонио Мария Фернандес де ла Карьедо не был бы Антонио Марией Фернандесом де ла Карьедо, если бы не решил сделать все по-своему и с испанским подходом.       То есть, притащив с собой Италию.       Романо энтузиазма Испании не разделял. И если по началу у него ещё были мысли о том, что из затеи Антонио может выйти что-нибудь стоящее, то после того, как на него надели какой-то концертный костюм с проеденными в паре мест молью дырками, Ловино был готов рвать и метать все, что попадалось ему под руку.       Антонио же сохранял убийственное спокойствие и лишь подталкивал итальянца одной рукой к небольшой лужайке под номером Брагинского, держа в другой руке бережно принесенную с собой гитару. Впрочем в своём костюме не то матадора, не то продавца с овощного рынка Испания выглядел ничуть не лучше. Увы, кризис не щадит никого. И в первую очередь Испанию.       — Ну давай, чего тебе стоит? — как можно тише прошептал Антонио, посильней толкнув Романо в спину.       — Чего мне, блять, это стоит?! Да ты, блять, в конец охуел, ублюдок! — не менее тихо проорал Ловино, повернувшись к Испании. — Я, бля, мразь, спать хочу, между прочим. Дон Жуан ты что ль, хули, недоделанный? Бля, нахуя я с тобой вообще пошёл?!       В этот момент по законам жанра на балконе появился и сам виновник торжества, сопроводи своё появление более лаконичной, но от этого не менее емкой по смыслу фразой, произведшей на Романо приятное и неизгладимое впечатление.       Карьедо, поняв, что медлить нельзя, тут же развернул Ловино лицом к балкону и, воспользовавшись тем, что Россия, кажется, растерялся от такого поворота событий, громко объявил:       — Песня о любви и страданиях! Исполняется впервые! — и легонько пнул Романо, чтобы тот шевелился.       Южный Италия пробурчал что-то про истинные страдания, которые ощутит Антонио, после того как весь этот бред закончится, но всё-таки набрал в лёгкие побольше воздуха и начал петь под мелодичные переливы гитары.       Карьедо пытался периодически подпевать Романо, утирая скупую мужскую слезу от нахлынувших чувств, но играть на гитаре у него получалось лучше. Неизвестно как, но несмотря на многие таланты и хороший слух, пел Испания отвратительно. Ну, так считал Италия, так что можно вполне усомниться в этом субъективном мнении, потому как итальянцу не нравилось почти все, что делал Испания.       Пока Романо надрывался и мысленно проклинал того, кто написал такие замысловатые пассажи, что итальянские и русские оперы нервно курят в сторонке, Испания наблюдал за реакцией Брагинского, которому кажется начало нравиться. Правда выглядел Россия подозрительно устало и весело, так что Антонио чувствовал что-то неладное.       Где-то на середине седьмого куплета Брагинский не выдержал, зевнул и скрылся в номере, оставив двоих горе-любовников на милость остальных постояльцев отеля. И хотя действие происходило в самом толерантном Париже, постояльцы в середине ночи были не столь толерантны к этой парочке, так что в следующее мгновение около них приземлилось что-то странное, мягкое и не очень приятно пахнущее.       Испания поднял ещё раз взгляд на окна номера Брагинского и заметил усмехающееся лицо Голландии.       Нет, это все же был неравный бой.