what does not kill us

Тодороки, вроде как, стыдно. Тодороки давно за двадцать, Тодороки уже взрослый мальчик, Тодороки уже давно вырос из игрушек, предпочитая по ночам спать, а не шептать секреты плюшевым мишкам. Тодороки давно за двадцать, только он продолжает врать себе, плотно закрывая комнату за собой. Тодороки на самом деле ещё маленький мальчик, которому хочется любви, любви-любви, заботы, но получающий лишь деньги на мнимое счастье. Мнимым счастьем оказываются проклятые игрушки из магазинчиков по углам, потому что там улыбающийся Деку или смеющийся Деку. Потому что там вообще Деку, и плевать какой. У Тодороки к двадцати с копейками ни грамма любви, забитая различным геройским стаффом комната, плотно закрытая на ключ, как скрытый алтарь, спрятанный от чужих глаз, в собственном огромном доме. Ему нет прока ни от денег, ни от той любви, что дарят те, кого он спасает, пока на него не посмотрит тот, кто ему нужен больше, чем собственные руки. Тодороки чуть больше двадцати, а в душе всего двенадцать, где хочется гладить каждого котёнка, купить каждую игрушку и уронить шарик мороженого на новую футболку, чтобы поплакать перед мамой ради новой игрушки. Только плакать хочется, чтобы обратили внимания хоть немного, хоть капельку, необязательно сразу океаном, можно грибным дождём по венам, но почему на него он не смотрит, почему-почему, и маленький мальчик за рёбрами хнычет, утирая грязными ладошками мокрые глазки. Деку вечно к нему спиной, Деку вечно герой, Деку вечно где-то, и они видятся кое-как, кое-где и кое-что-нибудь-ещё, но никак не регулярно и не так часто, как хотел бы Тодороки. Вот только вина это ни Изуку, ни Шото, просто работа такая, приходится, и поэтому Тодороки прячет ключ от комнаты, забитой всякой всячиной к своим двадцати трём, во внутренний карман костюма, чтобы Мидория, вернувшийся с работы посреди ночи, случайно не попал не в то место. Ему будет стыдно, узнай об этом Изуку. Изуку наверняка посмеётся, наверняка назовёт дурачком, наверняка посоветует стать серьёзным — и Шото знает, что он никогда не сделает ни одну из этих вещей, но всё равно страшно так, что спирает дыхание. Тодороки просто хочет, чтобы на него смотрели, чтобы его видели, слышали, слушали, трогали, обнимали, что-нибудь, но просто делали хоть что-то, что-то, почему он снова один в этом доме, давится воздухом, ставя очередную игрушку с Деку на полку. Ему пока хватает, но пока — понятие весьма ограниченное, и лопнуть может в любую секунду, и стук по стене с той стороны кажется лишь галлюцинацией. Если Изуку прознает об этом, Шото провалится под землю от стыда, от одиночества, от мнимой симпатии, что ему дарят, но сзади просто утыкаются лбом в лопатки, кое-как дыша, и Тодороки боится пошевелиться вовсе — может, просто сам Тодороки дурной, глупый, слепой, раз игнорирует данность, ставшую для Мидории тем, что заставляет выживать каждый чёртов день. — А вот такого костюма у меня не было, как ты мог вообще купить это? — Тебе идёт белый. — А вот и нет.