what does not kill us

— Ох, привет, Шото-чан! Этот парень вечно улыбается так, словно завтракает блёстками и солнечными бликами, а не тем, что обычно едят взрослые. Шото не очень в этом разбирается, потому что в школе учат лишь считать, читать и писать, а вот жизни не учат — и не рассказывают, что нужно делать, когда дяденька, продающий пирожные около дома, заставляет краснеть и слышать собственное сердцебиение в ушах. В школе не учат этому, и Шото учится этому сам — потому что стоит Мидории улыбнуться, у Тодороки словно рёбра щёлкают — тик-так, — отсчитывая минуты до момента, когда он станет взрослым и всё поймёт. Тик-так отдаётся в ушах и дома, когда пирожные благополучно съедены, уроки наконец сделаны, и дома тишина-порядок, потому что Тодороки почти целыми днями один — и это учит его самостоятельности. Он может сделать себе поесть, если захочется, или купить пирожные у того солнечного паренька с угловой. И попытаться сделать такие же, но у него никогда не получится — потому что Мидория в этом лучший. И в улыбках лучший. Ему никто никогда так не улыбался, и Тодороки невольно ревнует — ведь он улыбается так каждому посетителю. И в школе не учат, что делать, если тебе нравится наблюдать за каким-то парнем с зелёными волосами, у которого глаза сияют бликами от счастья. Тодороки боится что-то говорить и двигаться лишний раз боится — он такой неуклюжий, что умудрился разбить коленку, споткнувшись о крошечный порожек в магазине. Изуку улыбается снова, выбегает с упаковкой разноцветных пластырей с котятами — и случайно роняет, что купил их для него, для маленького неуклюжего Шото, который вечно приходит с царапинами на руках-лице-коленках — и за неделю вся пачка оказывается на нём. Наверное, именно так бы и назвали это взрослые — влюблённость, но Изуку, наверное, больше двадцати, а Тодороки просто маленький мальчишка, которых тут множество каждый день. — Тебе как обычно? Шото кивает. Потому что боится что-то говорить. Изуку заворачивает несколько пирожных в полиэтилен, пряча за стенками коробки, на которой стикеры котят — и Тодороки знает, что другим детям Мидория так не делает, и всё равно считает себя одним из миллиона. Дома он аккуратно вырезает из коробки эти стикеры вместе с картонкой и складывает в крошечную коробочку — подписанную кривым "а мне нравится". Ему нравится Мидория, и ему всего двенадцать — и почему-то ему от этого грустно. — Мидория-сан! Изуку улыбается из-за прилавка, и Шото так сложно-сложно дышать и смотреть ему в лицо, потому что ему почти тринадцать — и между двенадцатью и почти тринадцатью огромная разница. — Вы мне нравитесь, Мидория-сан! — и у Шото голос такой тоненький, словно и не почти тринадцать, а всего пять, когда улюлюкают и сюсюкают себе под нос, но Мидория тихо-тепло смеётся. — Ты мне тоже нравишься, Шото-чан, — и зачем его рука так идеально вписывается в волосы Тодороки, ероша их, и Тодороки снова не может дышать, потому что он, кажется, влюблён. Ему всего почти тринадцать, и пирожные у Мидории-сана такие же вкусные, и Тодороки надо просто подрасти, чтобы понять — такому в школе не учат действительно.