what does not kill us

Он видит его впервые в самом центре зала — совершенно одного и почему-то печального. Его пальцы скользят по белым полоскам, едва касаясь редких чёрных, и Изуку думает, что красивее этого ничего не существует. Он понимает, что глазеет в открытую лишь когда мимо него начинают проходить люди — и Мидория понимает, что сегодня не уснёт, посвятив ночь мальчику, пальцы которого никак не сочетались с клавишами пианино. Изуку не знает, как должны выглядеть пальцы пианистов, но всё равно уверен, что они предназначены не для этого — и обещает завтра приглядеться получше. Только завтра там никого не оказывается, и это почему-то заставляет Изуку почувствовать смутную радость — тот мальчишка был печальнее, чем закатное солнце. Несколько недель он думает, что его просто грызёт паранойей, и в этом нет ничего такого — только месяц он исправно заглядывает в этот зал, чтобы присмотреться. Смотреть полгода не на кого. К пятнадцати его мысли погребены под океаном приближающихся экзаменов, и ему больше не до мальчиков, с грустным лицом жмущих по клавишам. Изуку даже не уверен, был ли то мальчик или вообще мужчина — он видел лишь в профиль и лишь на секунду, и через год он вспоминает всё до мельчайших подробностей: как из-под пальцев обычные нажатия на клавиши перерождаются в красивые звуки и как садится солнце, отливая горящим пламенем в стёклах центра. Он почти забывает о нём к шестнадцати — и старается не думать о том, что в его привычки помимо извечных утренних пробежек и попыток стать кем-то вклинивается ежедневный вечерний поход в тот центр. Это как-то вытирается из памяти, словно всегда так и было — вскочить как по будильнику и пересечь полгорода, чтобы что-то проверить. В семнадцать он не помнит, что именно хочет проверить и зачем ему нужно это, но спотыкается на первой же мысли — пусто. В семнадцать он старается с корнями выдрать из себя непонятную панику и чью-то радость, закрытую за грустью на лице в профиль, но Изуку просто спотыкается о неровно торчащую кафельную плиту. Потому что по залу разносятся звуки чьей-то трагедии из-под отнюдь не пианистских пальцев, и Изуку снова одолевает непонятная тоска. Скребёт где-то за мыслями, оголяя нервы в подарок прокатывающимся по телу ощущениям — и он не может даже пошевелиться. Пальцы зажимают то белые, то чёрные клавиши, и звуки разносятся по комнате, отбивая горечью под потолком и по стеклянным стенам — и ощущение, словно они трескаются, но лишь за рёбрами. В семнадцать он слышит чужую тоску через раз-нажать-два-нажать и думает, что тому парню всё-таки грустно. Парень не дёргается и даже не шевелится, как положено пианистам — просто безучастно сидит с идеально прямой спиной и жмёт-жмёт-жмёт по клавишам, даже не пытаясь убрать волосы, лезущие в рот — и почему-то это тоже кажется печальным. Но вот только лицо у него почему-то радостное, губы растягиваются в кое-как уловимую улыбку, и от неё не разит тоской, как от нотной ряби.