what does not kill us

божья кара льётся осенним ливнем по черепице. стучит тук-тук по нервам, грызёт что-то за глазами, выдирает мысли из черепной коробки. божья кара — вымысел. подобный лепреконам или счастливым концам. чернила вытекли и просохли ещё миллиарды лет назад. не попишешь ничего нового, никто не успел прорасти за последнюю тысячу. кап-кап по стёклам божьей карой. не-светлое будущее клюёт в глаза. реальностью обвевает то, что не успело прогнить за рёбрами. иисусы гниют по бумажным страницам. иуды не бросались монетами. небо пустое, за небом чернь, за небом то, что видится в будущем. божья кара — существование. хоть существование божьей каре предопределено фантазией и красными чернилами из крови. чёрт пошутил. бог отнюдь не яркость на фоне серости. бог отнюдь не доброта. бог — орудие вырубки леса. и лесом цветут человеческие души. но гнилью. дети не в курсе правда. блюют радугой и елозят носками по пушистым коврам. дети обречены. детям нет света, как взрослым нет жизни. и это не более, чем просто аксиома. парадигма моральных устоев загнивает где-то. потому что святые отцы ходят по свету без пястий и почему-то без мозгов. а детям просто не повезло. детям так придётся выживать. выжимать из себя последние радости. наплевать придётся на яркие конфеты. на плюшевых мишек. придётся обходиться ножами, точенными раз в полчаса. калёными на стали чьих-то останков. и это больно. и противно. но детям дело есть лишь до радуги с горшочком золота. взрослые гнилые, взрослые мёртвые. мёртвым нет покоя на земле, им приходится жить. утягивать в тину за собой. приходится, не их выбор. детям бы только радугу. а не попытки в демократию за городскими чертами с помойками вместо домов. и никаких горшков золота. детям не присуща алчность. меркантильность. только выбор не их. приходится следовать ко дну. выбора нет. детям просто не повезло. дети живут так, чтобы сегодня. плевали они на завтра. и на всё. хочется отжить на всю сию секунду. плевать, что сдохнут. плевать, что воскресенье не за горами. плевать, что войны кружат мир в вальсе. плевать, что нищета ржавчиной оседает на мегалополисах. плевать, пока не случится. или кто носом не ткнёт. в воскресенье извечно тыкают. не носом. крестом в грудь. святым словом меж рёбер. только святости там с ноль. в пустых вселенских пластах водорода больше, чем чего-то святого. божья кара — вымысел. оправдание. иисус писан просто чернилами. и не было к чёрту никаких монет у иуды, и моисеи не вскрывали моря пополам. божья кара — оправдание. бог — оружие лицемерных. и иисусы никакие не спадут на землю, чтобы спасти. иисусов не бывает, сказки остаются в детском саду на тихом часу. и чуть-чуть в подкорке. только знают все, что чушь собачья. бога нет, лишь регулятор. рубильник. контроллер. не более. детям ломают жизни, когда они взрослеют. кому-то раньше. изуку не повезло. сломанный ещё с рождения. и не верит в сказки. знает, что лепреконы могут сожрать, а иисус проткнёт крестом насквозь. знает, что радуга лишь игра света. физика берёт своё, религия плывёт бензиновыми пятнами по лужам. лужи только леса. гнилые. без цветов, порубленные под корни. изуку не повезло. изуку чуть больше восьми, изуку какой-то кривой, изуку таскают по воскресеньям в церковь, обливая святой водой и попытками в святость. не идёт почему-то. изуку больше в науку, чем в религию. ему чуть больше восьми, а уже стережётся крестов. могильных, крошечных, серебряных, освящённых. креста по жизни не остерёгся. не его вина, в принципе. так звёзды сошлись. в астрологию он не верит тоже. изуку в четыре утра зализывают волосы. и даже одевают нормально. потому что не пустят бить коленки и разбивать носы. себе, конечно же. он маленькая святость, мечта любого священника. не верит только. чуть больше восьми, а уже такой молодец. умничка. мечта. он не хочет никаких предложений в рот с чужих пальцев. не хочет "отче наш" по ушам. не хочет вставать спозаранку. почему-то не спрашивают. и церковь каждый день новая. будто найдётся кто-то, кто не попытается в католицизм. тот самый. где священник-педофил с загребущими ручонками. изуку не жалуется. ему нельзя говорить в церквях. так говорят ему взрослые, он молчит. только мама прознаёт всё равно. и просто меняет церковь. каждую. неделю. эта далеко за городом. ехать далеко, ему разрешают поспать в машине. изуку не очень весело в свои больше восьми и как-то вообще никак. он знает, что будет дальше. жирные пальцы у рта. пластинка. слова о святости. о боге. лицемерие. краснобайство на ухо. это так противно. изуку не знает, что делать. только отчего-то сегодня всё не так. предложение оказывается меж губ, но пальцы не пытаются выдрать язык. молитва читается с беспристрастным лицом. будто плевать. и на маленьких мальчиков в коротеньких шортиках плевать тоже. изуку просит остаться сам. священник выглядит не так. не жирный, не старый. не лицемерный. только всё равно какой-то не такой. изуку знает, что так нельзя. но спрашивает: — святой отец, почему вы здесь? этим своим детским голосом, которому чуть больше восьми. отец дёргается. не улыбается, не распускает руки. — а почему ты здесь? руки его за спиной. не под его шортами. это уже отлично. изуку радуется так, что хочется улыбаться. — ты ведь нездешний, да? — святые отцы попадались плохие. улыбаться больше не хочется. отец сгибается над ним, нависая длинной тенью. в нём, наверное, больше метра восьмидесяти. у изуку хороший глазомер. на лицемерных тоже. улыбаться почему-то не хочется. руки больше не за спиной. но и не под шортами. руки проходятся ледяными ладонями по лбу. по волосам. не так, как раньше. почему-то отчаянно. — я тоже плохой. но руки всё ещё не под его шортами. — но ты можешь мне доверять. изуку почему-то уверен, что может. не из-за того, что в этой тени чувствует себя защищённым. глазомер на лицемеров лучше любых телескопов. этот плохой тоже. но не так, как остальные.