what does not kill us

Неоновые лампы скользят тонкими жёлтыми щупальцами по сводам пещер. Грунт сверху держится на соплях, но самые старшие говорят, что его хватит ещё надолго — и сами трясутся от страха, когда по поверхности стучит ливень. Нет у них этого "надолго". У них есть закрытые катакомбы, которые совесть не позволяет так назвать, и тысячи километров под землей. Самым старым здесь двадцать с лишним. И седьмое поколение пошло, взращенное под землёй. Без солнечного света. Без скачков давления и лёгкого ветра. С ржавыми чугунными потолками в неустойчивых местах. Нет у них этого "надолго". Они тянут последние корни из-под земли, стараясь выбраться — но выхода нет, как и запасов электричества с поверхности. Скоро тут станет темно. Скоро потолок обвалится в пол. Скоро стены с треском расплывутся в мутные лужи. Нет у них этого "надолго". У них только шестое, повсюду гнилое поколение с попытками на что-то. Седьмым не повезло больше всего. У седьмых ломаются кости несколько раз в год и срастаются криво. У седьмых на свет и растрату электричества пунктик. У седьмых не осталось надежды. Седьмым не выбраться, седьмые останутся погребены под землёй вместе с первыми, запрятанными на самых окраинах. Чтобы никто не нашёл. Седьмых тоже не найдут. Седьмым кое-как за десять, седьмым недолго осталось. Они верят наивно, что им свезёт, что они выберутся, увидят солнце и проживут счастливые жизни сверху. Седьмые не знают, что на поверхности пусто. Под землёй безопаснее всего. За седьмым лишь сто пятьдесят лет, полураспад у урана и нептуния намного больше. Умалчивание будто спасает их, на самом деле выжирая изнутри лживой надеждой — и некому будет надеяться, когда земля засыплет глотки-глаза-руки-тела. Седьмым не повезло, что они не семитысячные. Тогда, может, спокойно бы вышли на поверхность. Может, запаянные двери снесли бы с петель, подрыли подкопы, переносили землю не лопатами, а собственными руками. Им не хватает чуть больше миллиона лет. Не такая большая цифра на бумаге. Десять и шестёрочка крохотная сверху. А если с тройкой и десяткой рядом, на которой восьмёрка — то уже скорость света в вакууме, округлённая. Оттого не менее быстрая — и от Солнца свет ползёт к Земле восемь с лишним минут. За восемь минут много можно сделать — поесть, поиграть в прятки, чтобы нашли тысячу раз, попытаться перестать думать о чём-то. Седьмым не повезло, потому что книги ещё не рассыпались в пыль. У Изуку в руках тоненькая брошюра какого-то астрономического университета — служила закладкой в какой-то книге по истории. Толку от истории, если Изуку на пальцах никогда не пересчитает какой сейчас год. Никто не пересчитает, бумага давно забыла, каково ощущать на себе последствия распада кристаллической решётки. У Изуку из шестых никого родного. И парочка знакомых из седьмых. У одного седьмого, который сидит спиной к своду, в руках книга по астрономии. Звёзды на картинках красивые. Звёзды на картинках кажутся реальными, потому что реальных больше не осталось. Изуку иногда греется об Шото, потому что больше не об кого. Шото стоит перед ним стеной, потому что Изуку — единственный, с кем можно поговорить нормально. Шото так легче: пытаться что-то защитить, чтобы найти смысл, потерянный меж строк на выцветшей, разваливающейся в пыль бумаге. И пёстрые закладки из книжек уже давно не блестящие. Эмаль сползает, как ржавчина осыпается с чугунных плит. — Шото. — Тебе холодно? — Нет-нет, — Изуку откладывает книгу, крутя в руках лишь блёклую брошюрку. — Как думаешь, звёзды действительно существуют? У Шото на лице не отражается непонимания, неприязни. Его лицо слишком понимающее, потому Изуку всё равно знает, о чём он думает, листая бессмысленные учебники. — Конечно существуют. — Потому что так в книжках написано? Шото подбирается к нему ползком, стирая коленки и локти — потому что в этом месте бардак, в этом месте сложно не переломать ноги. Особенно седьмым. С их-то костями. Укладывает голову на колени мальчишки, смотрит под потолок — и оттуда мелкой полоской опадает пыль. Изуку улыбается, пока ищет чужую ладошку — это их традиция, делать так каждый раз, когда тема затрагивает поверхность. У седьмых так не принято, ни у кого такого нет. А вот у них есть. У Шото руки всегда тёплые — и весь он сам тёплый, Изуку плавится в свои чуть больше десяти. — Потому что мы их увидим.