what does not kill us

Изуку таскается в этот парк каждую неделю — бережно откладывает каждую бумажку, оставленную мамой утром, чтобы прокатиться ещё раз на американских — в Японии, и для маленького Изуку это практически чудо, — горках и до закрытия таскаться вверх-вниз на колесе обозрения. Мидория ещё маленький, и сверху, с самой-самой вершины, видно абсолютно всё — и ему кажется, что он почти большой, вот-вот подрастёт и станет выше всех. Выше-выше, чтобы видеть всё, что происходит вокруг, но сейчас он видит лишь непонятные расплывчатые пятна блестящих высоток и крошечных домов — и ему достаточно и этого. Солнце ещё не прячется за домами, стуча лучами по стеклянным дверям кабинки — и от света слезятся глаза, но Изуку продолжает смотреть: запоминает каждый крошечный угол, кое-как рассматривает несущиеся куда-то огромными тонкими змейками потоки машин и не видит чужих лиц. Будто действительно один, будто действительно взрослый, высокий и не нуждающийся в детских аттракционах. Сегодня ему хватает на три раза прокатиться на горках и на шесть полных кругов на колесе — и даже остаётся на сладкую вату, тонкими сладкими пятнами оседающую на пальцах и подбородке. И ему всё равно мало. Не хватает времени, чтобы наглядеться на суматоху из пятнышек снизу, не хватает времени, чтобы почувствовать себя взрослым. Хоть мама и продолжает каждый день говорить, что со взрослением не надо спешить. Что взросление как борьба за выживание. Изуку не хочет взрослеть так, как делают все остальные. Хочет остаться маленьким мальчиком с мятыми бумажками в карманах шортиков и липкой ватой на тонкой полосочке, накрученной в форме цветочка — и это не его выбор. Мама говорит, что придётся выбирать. Придётся пересиливать себя. Придётся отказывать в чём-то. Придётся терпеть боль. Придётся взрослеть. Изуку же просто хочет быть высоким, чтобы видеть всё-всё-всё, чтобы ничто не смогло ускользнуть от его взгляда, но в нём всего метр двадцать семь — и это непозволительно мало. И времени мало. Непозволительно, кое-как. Изуку не хочет взрослеть. Хочет визжать от радости на американских горках и мазаться сладкой ватой, пытаясь слизать тонкую паутинку с засахаренных пальцев. У него никогда не получается. И ничего он не взрослеет. Просто время считается неделями в парке, а его недель не так уж и много — больше целой сотни, но всё ещё мало. На следующей неделе времени так же не хватает, хоть и крутится на колесе туда-сюда почти в два раза больше. И на вату почти не остаётся. Придётся выбирать, фраза заседает в голове горьким пеплом, потому что Изуку десять минут стоит на месте и глядит в разные стороны — прокатиться на горках или всё-таки вата. Придётся выбирать ощущается слишком резко и слишком по-взрослому, и Мидория теперь может понять — выбирать действительно сложно. Изуку всего лишь сто двадцать — уже, — восемь и несколько часов на колесе обозрения — и ему всё ещё мало. Чертовски мало, и он не чувствует себя высоким. Один сантиметр должен что-то значить, но значит лишь постепенное взросление — а Мидория не хочет взрослеть. И выбирает вату. Чтобы попытаться слизать сладкую паутинку с засахаренных пальцев. И не потому, что ему больше совсем не хочется кататься. И не взрослеет он, и не становится выше, и недели никогда не велись счётом — всегда одна и навсегда. Одна неделя здесь, другая там — и в наложении больше сотни. Изуку не хочет взрослеть. И выбирает вату. Чтобы попытаться слизать сладкую паутинку с засахаренных пальцев. Чтобы остаться в детстве, где нелепый-маленький-крошечный, где всё ещё ребёнок, которому не приходится выбирать — и взрослеть не приходится тоже. Только через неделю на неделе в нём уже сто тридцать три — и всё ещё мало. Но страшно. Страшно так, что волшебные горки — американские, в Японии, что было когда-то чудом, — забываются. Остаётся лишь колесо, в котором тоскливо. И в котором всего сто тридцать три — всё ещё мало, но уже слишком много, чтобы быть маленьким. Недели накладываются одна на другую, складываясь в десять лет — и десять почему-то кажется огромным числом. Потому что от десяти до тридцати шести досчитать легко, и требуется на это всего несколько секунд — потому что в десять дети умеют считать и запоминать, что их мамам в этом году уже тридцать семь. Несколько секунд, чтобы досчитать, но непозволительно много — и так в этой жизни, у взрослых, почти со всем. Изуку не верит. Изуку не хочет взрослеть. И выбирает вату. И не бегает больше, перепрыгивая через бордюры, представляя себя высоким — сидит на скамейке и мечется взглядом от горок к колесу. Придётся выбирать оседает кислотой на детском самоощущении, и выбор почему-то не даётся легко — хоть мама и говорит, что она всегда за горки. А вот Изуку больше нравится колесо. С которого всё видно. Где можно почувствовать себя взрослым в свои десять и сто тридцать три. Изуку больше нравится колесо. И волосы эти, разноцветные, того, кто сидит от него в считанных сантиметрах на скамейке. Изуку всегда выбирает вату — чтобы попытаться слизать сладкую паутинку с засахаренных пальцев и вечно проваливаться в этом. Потому что ему уже десять и все сто тридцать три — и он уже взрослый, чтобы больше никогда не пытаться. Изуку не нравится скамейка и нравится колесо — а ещё волосы эти, разноцветные, к которым прилагаются разноцветные глаза. И у Изуку ещё слишком мало недель, чтобы заметить, что смотрят на него, который по привычке тянется языком к пальцам — и тут же дёргается, потому что недель слишком много. — Дать салфетку? Изуку выбирает сладкую вату, чтобы попытаться — у него никогда не получается, — собрать последние крохи его одной недели. Болтает ногами туда-сюда, стукаясь пятками о внутреннюю сторону скамейки, — и тянется языком к засахаренным пальцам, потому что недель всё ещё непозволительно мало.