Я ненавижу тебя.

Старая больничная столовая, видно, тут прибрались. Линолеум кое-где подран, на потолке были видны трещины и подтеки. Часть стульев и столов лежали кучей в углу просторной комнаты, были уже непригодны для использования, разве что для топки. Здесь, в здании, было отопление, хоть и слабое, да и из-за некоторых дыр в стене тепло улетучивалось, электричество и вода тоже, пусть и с перебоями, но это лучше, чем ничего. Жестяной чайник закипал на одной из работающих плит. Рейх сидел скованно, расспрашивал Союз о том, что тут и как, тот с охотой отвечал. Чего ему таить? Нечего, коль уж соседи теперь. Совет падок на чай с ромашкой, к счастью, ромашка тут растет, и собрать ее, засушить никто не мешает. Вот так занимаешься мирным крестьянским трудом, когда к техническим революциям выхода не имеешь, пропускаешь прогресс мимо себя, и дела до этого уже нет, а все равно обидно. Старая кружка, такая же, как чайник. Головки ромашек плавают в мутноватой жидкости, комната приобретает теплые тона, кажется, наливается золотым светом, она окутана ярким запахом полевого цветка, жаль, всего лишь кажется. Расспросы продолжались, Иван отвечал коротко и точно, уставившись в кружку. Плавающие головки цветков завораживали, его дыхание заставляло их «танцевать», глупо, конечно. -Хватит, Рейх, - Союз перебил немца, задающего очередной вопрос. –Здесь нет ничего, что могло бы хоть как-нибудь заинтересовать тебя. -А вот это решать не тебе. –Почему он так пуст? Голос. Такой пустой, безразличный, но чертовски приятный, бархатный, притягательный. В такой можно вслушиваться долго и тебе ничего не сделается. Славянин лишь пренебрежительно фыркнул. Он обошел множество кабинетов, за время своего пребывания, но все что он нашел лишь запасы, такие как: сигареты, водка, какая-то посуда, схемы управления здешней котельной и прочая ерунда, никаких интересных бумаг или документов, здесь даже архив пуст. -Глупый упрямец, - в глазах немца немного темнеет, наверное, из-за большого количества сигарет, что он выкурил. Союз решил промолчать, его глаза были под цвет пара, что исходил от кружки. Маленький глоток, ромашка горькая, но успокаивающая, прямо, как правда, кто бы подумал. Раз так то, Третий Рейх решает удалиться, если нет информации, то он подождет, когда она сама прибежит к нему. Напоследок лишь сказанная на ухо бывшего врага фраза: «Что же ты без шарфа? Клялся, что не снимешь», и хищная улыбка, будто заранее знал, что за воспоминания вызовет. Тихий стук каблуков по полу, скрип старой двери и вот Союз снова в одиночестве. Шарф. Его красный шарф. Ему его связала Украина. На левом конце вышиты серп и молот. Он носил его, не снимая никогда. Почему-то его ударило какое-то безудержное горе, от которого он был готов рвать и метать, руки дрожали. Быстро время пошло назад, в сознании. Вот крах, потом: взрыв на ЧАЭС, начало перестройки, летняя олимпиада, парад победы, начало войны, соединение, детство, в конце концов. А детство у Союза обыкновенное, доброе, с заботливыми взрослыми, которые возлагали на него планы. С множеством игр, заботливым руководителем, у него было все, чего можно желать. А потом его привели в дом, где собрали его все части – страны. Статный, молодой блондин, с кучей мыслей в голове и задором в ясных, голубых глазах, быстро со всеми подружился, так казалось ему, но сколько тихого предательства он вытерпел, сколько проблем замял. После войны, когда он поднялся в глазах других стран, стал реже бывать дома. Все работа, работа, знаете? Как он скучал, но и домой не торопился. Бывало, остановится у какого-нибудь поля и просто просидит там весь день. Родные стены лечат, как говорится. Пока Союз убивался воспоминаниями, Рейх прошел по половине второго этажа, именно там и находилась столовая, спустился на первый, уверенно направился к архиву. Пустые полки. Поваленные шкафы. Местами выбитые окна. Стены выкрашены голубой краской. Скрипящий деревянный пол. Бумаги валяются по полу. Небрежно немец поднял одну из них. Пустая, просто пожелтевший, от времени, кусок бумаги. Начал рыться в тумбах, в некоторых не было ящиков, а в некоторых дверок. Как будто здание массово разграбили. В любом случае, признавать не хочется, но Союз был прав, здесь нет ничего. Тяжелый, даже обреченный вздох. В глазах мутнеет, он присаживается на тумбочку, переводит дыхание, в горле зудит. Романовский же медленно бредет в свою комнату, склонив голову. Пред глазами серое пятно. Добредает до палаты. Протягивает руки к пыльному шкафчику, открывает дверцы, из ящика вытаскивает шарф. Алый шарф. Грустно улыбается, прижимает вещь к себе. Опускается на койку. Переворачивается на бок. Пальцы крепко сжимают ткань. Глаза закрываются. За место серого пятна появляется темнота, а потом сердце успокаивается и он видит сладкий сон – воспоминание.