Я ненавижу тебя.

Сон. Мягкие и холодные видения. Подобного не было уже очень давно. Огромные хлопья снега. Ветра нет. Легкий морозец. Снег приятно хрустит, когда Иван опускается в него. Лежит долго. Небо окрашивается в ало-красный. Большой оранжевый круг – солнце лениво закатывается за горизонт. Романовский не чувствует холода. Он устал. Тяжелый вздох. Поднимается, отряхивает снег с пальто. Медленно бредет домой. Дом. Большой, уютный, теплый, родной, любимый дом. Дверь приветливо открывается. Там, внутри, все только его и ждут. Опять припозднился, заставил ждать. Но, кажется, его семью волновало совсем не это. Россия забирал пальто, Украина хлопотала вокруг, ругая за пренебрежение к своему здоровью. Он лишь махнул рукой, сел за накрытый стол. Собираться вместе становилось сложнее. Совсем немного спиртного и, практически, ничего больше. Он много говорил, говорил горячо, фразы, слова трепетны, как ему хотелось верить в это. Пусто. Довольные лица. Красноречивые тосты и блестящие глаза. Гостиная. Устроился на диване, между Украиной и Беларусью. Рядом, на стуле, Россия. Кресла, стулья и даже пол, семья сидела на всем, чем можно было, стараясь быть ближе к тем с кем особенно дружны. Мягкие звуки гитары, Россия прекрасно играет. Украина и Белоруссия запевают. Нет, никто не подхватывает и не подхватит, вся семья знает, как Совет любит песни в исполнении этих двух девушек. Черный ворон, черный ворон, Что ж ты вьешься надо мной? Ты добычи не добьешься, Черный ворон, я не твой. Пальцы впиваются в обивку дивана. На лице грустная улыбка. В глазах блаженство. Полетай ты, черный ворон, К нам в далекий край, родной. Передай ты, черный ворон, Отцу с матерью поклон. А жене моей скажи ты, Что женился на другой. Остра шашка была свашкой, Штык булатный был дружком. Лица медленно исчезают. Вот пропали прибалты, вот и кавказцы уходят. Девушки продолжают петь, в голосах их слышатся слезы. Нет, Союз не терпит слез. Он ненавидел, когда его близкие плачут, они не должны, не могут плакать. Советский Союз отвечает за них, за всех, за благополучие и счастье. Они не могут плакать.. Черный ворон, черный ворон, Ты не вейся надо мной, Ты добычи не добьешься, Я солдат еще живой. Комната пуста, голоса слышатся из далека, бьют по вискам. Союз так же впивается пальцами, только теперь в простынь койки. «Ты добычи не добьешься, я солдат еще живой» - тихонько напевает Романовский, сидя в беспамятстве. Алый шарф, с вышитыми серпом и молотом, висит на шее. -А живой ли? – Заводит славянин очередной монолог, нет, диалог между собой и собой. – Наверное, еще живой. Еще? Могу умереть? Страны ведь не умирают. Конечно – конечно, только многие забытые страны ждут смерти. Как я? Да, как я. – Хмыкает, ничего не видит. В дверном проеме уже давно стоит Рейх. Он слышал все, от пламенных речей и тостов, которые Романовский произносил вслух, до конца этого самого диалога. Что это, Рейх, жалость? Нет же, немцу подобное не знакомо. Но все равно.. Отчего-то он подходит и садится рядом. Кладет руку на плечо славянина. Кажется, Совет никак не реагирует, только, может быть, почувствовав поддержку, кладет голову на плечо сидящего рядом. В груди ноет, становится тошно, противно и липко. Не знает куда деться. Руки Союза, совсем непослушно, обвивают талию Рейха. Резко прижимается, немец немного вздрагивает. Что это, Адольф? Растерянность? Глаза Романовского почти белые, как отлив стали. Пустые, бездонные, сожалеющие глаза. Всего одна фраза и понимай ее, как хочешь. -Я ведь не виноват.