Я ненавижу тебя.

Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит, Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. С. Есенин «Черный человек»

В голове Союза правил дурман. Он выпил всего три стакана, а такое чувство, что три ящика, столько не выпить человеку, для него три бутылки, без закуски и перерывов – смертельная доза. А страны, они, не умирают. Совет лежал на койке, закинув ноги на изголовье. Тело было ватным, мягким, мышцы ныли. Стареешь, друг, неумолимо. Он что-то бормотал на редкие вопросы Рейха, который сидел в том же потрепанном кресле. Прозрачные стаканы стояли на каком-то ящике, что служил небольшим «столом». Початая бутылка находилась возле койки. В помещении становилось душно, к горлу подкатывал ком, становилось невозможно дышать. Союз ворочался, иногда закрывая лицо руками. Его подняли за шкирку, заставив сесть. Рейх хмыкнул, ему было совсем не до состояния коммуниста, вот только он отвлекал. Скрипом. Движениями. Как же он раздражает. Глаза немца. Такие черно-серые. Что это за цвет, непонятно, но они блестят, они необычные, они завораживающие. Черт побери! В них можно смотреть вечно. Время будет идти медленно, спокойно, а он, будто гипнотизируя, не подаст и шанса, показать глазам какую-либо эмоцию. Холодные, черт, такие холодные, не по себе становится. Что-то настойчиво колет в груди, но внимания на это не обращаешь, они ведь, словно бездна – забирают все, вытягивают мысли, чувства, эмоции. Нечто не виданное ранее скрывают они, так кажется. Похожи на шелк. Окутывают целиком. Холодное к коже, но это приятно, приятный холод. Его глаза можно описывать вечно, какой цвет или оттенок они бы не приняли. Если, конечно, найдутся слова, которые опишут подобную неприступность, величие, красоту. Холодные. Вот и Союз уже третью минуту неустанно смотрел в них. В комнате было практически темно, лишь пара керосиновых ламп давала свет, но и этого хватало, чтобы рассмотреть глаза Адольфа. А что немец? Немец сидел рядом, на койке. На него навалилось ощущение какой-то апатии. Идти никуда не хотелось, да и не зачем. Делать ничего не хотелось, да и не зачем. Ничего не хотелось, да ему ничего и не нужно – так кажется сейчас. Сам себе усмехается. Ресницы вздрагивают, от резко появившейся ухмылки. Глаза прикрываются, немного откидывается назад, к холодной стене. Тишина. Лунный свет падает в окошко. Ветер утих. Становится холодно. Руки начинают дрожать. Кажется, на секунду, в дверном проеме, появляется что-то белое, маленькое и тут же исчезает. Может галлюцинация, Союз? Да, если так, все равно не важно. Пальцы тянутся к граненому стакану, в него наливает немного водки. Выпивает залпом. Ничего, кроме горечи. Ставит, нет, роняет на ящик, слышится звон и вновь тихо. Стакан цел, лежит на боку. Иван откидывается к стене, закрывает лицо руками. Вздыхает, кажется, «камень» в легких стал лишь больше. Голова опускается, руки похожи на нити или, нет, веревки, ложатся рядом. Разум окутан туманом или дымкой, ничего не чувствует. Одинок. Или уже нет?