Я ненавижу тебя.

Союз вырвало из небытия пара солнечных тусклых лучиков, что пробивались сквозь стекло, в комнату. Нет, палату. Плитка отдавала синевой. Небо все еще хмурое, спящее, не давало солнцу полной воли, как родитель, не выпускающий ребенка погулять. Сквозь щели пробирался влажный и холодный воздух. Из-за сквозняка по телу пробегает дрожь. Союз закутывается в одеяло, поворачивает голову. Странно, он один. Помнится, когда засыпал, Рейх сидел рядом, Совет еще положил голову ему на плечо, почему, не помнит. Невероятно сильно потянуло курить, такого не было давно, да и вряд ли Иван выкурит больше одной папиросы, но все же. Достав из ящика старого шкафчика пачку «Беломора» и спички, он медленно, убрав руки в карманы брюк, направился к выходу в сад. Когда-то он был явно красивее. По всему периметру здание было окружено высокими деревьями с объемными кронами. В саду остались следы от дорожек, где-то валяются разбитые или треснувшие серые плитки, где-то они лежат аккуратной стопкой. Асфальт, практически весь, потрескавшийся, из трещин и разломов мелкими пучками выглядывает трава и иногда полевые цветы. Кажется, по коридорам рассыпана серая дымка, может туман. На улице прохладно и мрачно, необычная погода, для этого времени года. Ветер совсем легкий, но доставляет более чем неприятные ощущения. Старая, массивная, ведущая в бывший сад, дверь открыта. Зелень кажется темнее, даже та, которая суха и невзрачна. Краски заметно меняются. Во время такой погоды все становится четче, ярче, хоть и темнее. Возле стены, хорошо обвитой плющом, стоял Рейх, докуривая очередную, что можно было заметить по большому количеству окурков на земле, сигарету. -Все не накуришься никак? – Вяло спросил Романовский, поджигая папироску. Его пшеничные волосы топорщились и немного завивались. -И за что ты свалился на мою голову? – Будто не слыша вопроса Союза, спросил Рейнхардт. -Кара, все, товарищ, кара. – С долей иронии ответил славянин, выпуская струйку дыма. –А что мы, собственно, можем с этим поделать? Ниче.. -Не попадайся мне на глаза. – Сухой, хрипловатый голос Рейха перебил Союз, тот повернулся к нему. Было видно, что Совет опешил. Славянин расстегнул две верхние пуговицы рубашки, потер шею. -Стой. Что? Может, ты вообще вернешься в свой ящик? – Кажется, с презрением, недовольно хмыкнув. -Не по душе ящик. -Думаешь, меня волнует? -Ну, раз тебя не волнует, не попадайся мне на глаза. -Святой пролетариат, и почему я не захлопнул крышку сразу? -Чем ты не доволен? -Любой бы не был доволен соседством с тобой. – Кажется, эмоции СССР, вспыхнувшие ранее, угасают. Рейх презрительно фыркает. -Сам не далеко ушел. -Возможно, но продержался я гораздо дольше тебя, мой милый товарищ, и в отличие от тебя не был столь уверен в своих силах, чтобы играть на несколько фронтов сразу. – Поворачивается в профиль, докуривает папиросу и, бросив окурок на землю, облокачивается на стену. Самолюбие. Как оно велико у Рейха, задевать его опасно. Для него нет ничего хуже, чем задетое самолюбие. Держа недокуренную сигарету в руках, немец ухватывает Союз за китель, притягивая к себе. -Что? -Ты не расслышал, позор арийской расы? – Романовский широко улыбнулся, он знал на что давит, но не знал во что это может вылиться. - Ах, ну, да, да, конечно. Это я позор и вообще отброс расы, но заметь, твое величие тебя не спасло. Ты проиграл, - несколько ядовито, но до безумия сладко прошептал Союз Адольфу. Немец затянулся, нельзя дать погаснуть сигарете она ведь может пригодиться, выдохнул большой клуб дыма в лицо наглого и отвратительного славянина. -Ты ведь помнишь? Ты все конечно помнишь. – Теперь Романовскому сложно будет замолчать. –Тысячелетний Рейх. Сколько ты существовал? Двенадцать лет, тысячелетний, правда. – Усмешка. Глаза наполнены яростью, безумством. Совет двумя руками хватает лацканы мундира, наступает вперед, заставляя немца отходить к стене. И вот, поставив его, как кажется, в безысходное положение, он снова запевает свою тираду. А что Рейх? Он спокойно слушает. Слушал. Он терпел пустые обвинения насчет жизни, но дело дошло до войны. Дыхание немного сбилось, он немного наклонил голову, Союз поднял ее на себя за подборок. Март, 1933 год. Основание, множество красивых версий будущего. 13 марта, 1938 год. Аншлюс Австрии, новая территория была получена без особых проблем. 1 сентября, 1939 год. Объявление войны Польше. Разгром польских войск. Захват. 22 июня, 1941 год, 4 часа утра. Переход границы СССР. Первые успехи. 8 сентября, 1941 год. Блокадный Ленинград. Зима, 1941 год. Военные действия под Москвой. Начало неудач. 1942 год. Битва под Сталинградом. Разгром. 1943 год. Курская дуга. 1944 год. Багратион. Взгляд немца нервно бегает. А Совет продолжает нежно и язвительно нашептывать все его неудачи и промахи. Зрачки расширяются. Окурок в мгновение ока подносится к оголенному горлу отвратительного персонажа – Союза Советских Социалистических Республик. Немцу хотелось бы оставить отвратительный маленький шрам этим окурком на его кадыке, в виде маленькой расплывшейся звездочки. Иван усмехается, чувствует тепло, едкий дым возле лица - не приятно. -Давай уже.