Я ненавижу тебя.

Окурок, сжатый между пальцев руки в черной кожаной перчатке, проходит по шее, оставляя не длинный, тонкий след. След размытый, темно-розовый, ведь сигарета практически не коснулась кожи. Темную линию заканчивает кривоватый круг, так же расплывшийся, из-за чего похож на вытянутую звезду. Нет, Рейх не делал это осмыслено, его сознание полностью погрузилось в те воспоминания, о которых, так язвительно, шептал ему Союз. Касание сигаретой болезненно. Шипя, славянин прикладывает руку к месту ожога. Холодная перчатка способствует успокоению, но ненадолго и небольшому. Презрительный взгляд в сторону немца. А не сам ли ты виноват? Хотел мира и спокойствия, но… не умеешь держать язык за зубами. «Но Рейх, он ведь виноват, правда?» - твердо раздается среди сотни разных голосов, резко зазвучавших буквально на мгновение, а после отвратительный тонкий писк. Ты не думал никого винить, что случилось, то случилось. Нет ничьей вины – твоя позиция. Почему же ты вспомнил? Почему так упорно начал тыкать? Ничего не понимаешь. Рука прикрывает лицо, ухмыляясь, опускаешься, по стеночке, на мокрую траву. Почему же он никогда не сдерживал эмоций? Сдерживал. Раньше. А потом, потом привык быть открытым и сверкать при любом окружении. А сейчас, сейчас он может сказать все, абсолютно все, что придет на ум, сейчас он, он требует внимания. Ожог, отрезвивший славянина, пощипывал. Ветер колыхал ворот рубашки. На голову Союза опустилась рука. Перебирая завившиеся прядки, Рейх стоял рядом. Что он чувствует? Когда тебя тыкают во все твои грехи, как себя будешь чувствовать? Погано, отвратительно, апатично. -Чтобы ты знал, я почти ни о чем не жалею. – Рука сжимает волосы. –Особенно о начале. Союз съеживается, нет, не от того с чего началось правление его «товарища», этот момент его абсолютно не волновал, съеживается от того, что Рейх сжимает волосы. -Не жалеешь значит, - полушепотом. А что ему? Это ведь не его история, не его действия, он не станет спорить с мнением немца, ему лучше знать, что и зачем он делал. –Тебе виднее. -Глупое, наивное дитя. –Романовский ухватывает за запястье Рейха, убирает ее с головы. -Я не дитя, - каждое слово сквозь зубы. В ответ извечная ухмылка на лице Рейнхардта. –Кажется, сейчас нам не о чем разговаривать. –Совет медленно поднимается, бросает руку. Ему не хочется язвы больше. Ему хочется спокойствия. Наверное, он уже и не прочь вернуться к одиночеству или закрыться в ящике. Он медленно идет по одной из дорожек сада, нервно куря. Дым рассеивается. Голова кружится. Снова начинает моросить, видимо, такая погода будет держаться около недели. Серая бетонная дорожка темнеет. Лицо Ивана опущено, но он этого не замечает. Глубоко вдыхает. И почему страны не умирают?