Я ненавижу тебя.

Теплая кошачья тушка продолжала вибрировать и мурчать на коленях Романовского, когда сам он, положив руку на спину кота, крепко, как казалось, спал. Крепко спал, даже не верится. Крепкий, качественный сон уже давно казался сказкой, неосуществимой сказкой. Через некоторое время полуденная жара прошла, медленно наступали сумерки. Небо приобретало сине-фиолетовые оттенки. Виднелась «надкусанная» луна. Ветер давно утих. Кот перевернулся на спину, потянулся, перевернулся на бок и, свернувшись калачиком, поднял морду вверх. -А ведь, как бы тошно не сталось.. – медленно выдохнув, было тихо начал Романовский. Запнулся. -Все равно, кажется, я ничего не чувствую. «И мысли мои – одно туманное облако», - мысленно продолжал Союз: «ведь, если разобраться, я помню все смутно и с каждым днем все хуже. Не помню первых месяцев здесь, хотя, не помню - не то выражение, скорее это что-то среднее между помню и не помню». Иван вяло улыбнулся, почесал кота за ухом. Кот, к слову, внимательно и сознательно смотрел на Советский Союз, будто понимал и сочувствовал даже. -Это, знаешь ли, действительно странно, но очень привычно. Теперь. – Блондин слегка дернул головой, волнистые волосы (раньше, еще во времена своей жизни он зачесывал их назад) спали на лицо. На губах растянулась вялая улыбка. Может он и не спал вовсе. К чему он ему вовсе – сон? Ведь ничего не меняется, будь он крепким и долгим или чутким и быстрым – всего лишь помогает скоротать время. А после, после только боль: в голове, в сердце, в том, что зовется душой у людей – бесконечная. Бесконечная.. Но это по началу только было больно, а сейчас, а что, собственно, сейчас?! Ничего и все с легкостью умещается в этом слове. Такое существование – жестокая, злая, страшная кара. Почему так жестоко с ним? Но сам он никуда ни лучше. Он тоже поступил жестоко с государством. Российская Империя. Да, кажется, именно так. Александр Романов, Иван не забудет встречи с ним, хоть и лик его в воспоминаниях смутен. Есть ли ему оправдание за сие деяние? Ради народа? Он спас народ от отчаянья и угнетения? Отчаянья и угнетения. Та сцена все еще помнится, пусть и размыто. Сквозь черный дым и красное пламя виднеются лики, очертания – все мутно. Союз нахмуривает брови, лиц почти не разобрать, они сливаются со стенами, полом, картинами на стенах; хоть и внимания он на них совершенно не обращал. Бодрый, полный сил, молодой, жаждущий успеха он бежал за своей целью. Бежал по дворцовым коридорам, даже, можно сказать, летел, чтобы сообщить новость о отречении Императора Николая II Российской Империи. По щекам, спине, рукам бегут мурашки, может от ветра, а может от воспоминаний. Лицо у Романовского поникшее, оно выражает помесь скорби и горечи, глаза прикрытые – веки будто отяжелели, губы сомкнуты настолько крепко, что побелели. Темная комната, из-за закрытых, темными тяжелыми шторами, окон. Империя сидел за столом, когда Иван вбежал в комнату с винтовкой наперевес. Александр выглядел не лучшим образом. Фигура его была худа, сам он бледен (говорили, что последний год он мучился от какой-то болезни, что вытягивала из него силы). У него тонкие длинные пальцы, тонкие запястья, что еле можно было увидеть из-за рукавов. Мертвенное лицо, с немного выпирающими скулами. При всем этом он сохранял свою великолепную царственную осанку. Волосы, пепельные, почти серебристые, были уложены. Видно, он ждал Романовского. Поднявшись из-за стола, одной рукой придерживаясь за его край, другой держась за синий мундир, он поднял свое лицо. Будущий Союз оробел, вся ярость и все силы угасли в нем за одно мгновение. Ему стало неудобно, взгляд его опустился вниз. Дверь он учтиво закрыл, щелкнув замком, Ивану не хотелось, чтобы кто-либо мешал им. -Не рассчитывал, что под моим крылом вырастет столь чудное дитя, - бледные губы изогнулись в ласковой улыбке. Под его крылом? Как же, не он ли боролся с любыми проявлениями революции? Только, тогда Романовский поднял на него взгляд невинный, похожий на провинившегося ребенка, что стоял перед родителем и весь настрой выветрился совсем. Пока тот мялся, Александр, постукивая пальцами по краю стола, продолжал улыбаться. У него были живые светло-зеленые глаза, что с его обликом шло врозь. -Под крылом, говоришь? – тогда в голосе звучала злость и несогласие. Империя вальяжно подошел к начинавшему «кипеть», положил холодные ладони на его теплые щеки. Он был немного выше Ивана, совсем немного. -Конечно, - зеленые глаза сузились. –Думаешь, я бы допустил это, коль видел бы светлый путь? Нет, конечно, нашему народу нужна встряска. – Романов наклонил немного голову парня и тихо, так же как и говорил - монотонно и сладко, но сладость та была с каплями горечи; прошептал, - ты не бойся. Тебя это тоже ждет. Кажется, Романовский чувствовал страх и обиду, исходящую от тела стоящего рядом, сам же был поражен, нет, ошарашен! Александр провел пальцами, в белых перчатках, по щекам Ивана. В Имперских глазах, пару мгновений назад светящихся, сияла скорбь, сострадание и что-то нежное, похожее на родительскую заботу. Романов крепко обнял пшеничного блондина за широкие плечи, то ли прижимая его к себе, то ли прижимаясь, опустив при этом голову на грудь Совета. Кажется, он искал защиты, на которую не стоило рассчитывать, время его быстро угасало. Прикрыв глаза, он прошептал: -Я надеюсь на тебя, - взгляды их встретились. Затуманенный Романовского и опечаленный Романова. Российская Империя, поднимая голову, коснулся щеки Ивана ресницами, после уткнулся в нее носом, затем обжег дыханием, приятным до мурашек. И, неловко приложив губы к теплой, мягкой Советской щеке, поцеловал. Потянулся к губам, взгляд его был отрешенным. Взяв лицо блондина в руки, мягко положил свои губы на его, а Союз, Союз ничего не делал. Сомкнув нижнюю губу Ивана своими, Александр желает ответа, который пусть и скомкано, но получает. Две пары соприкоснувшихся губ, одни практически окаменевшие – холодные, другие теплые еще живые, два соприкоснувшихся кончика языка – нечто совсем неприемлемое. Это странное ощущение остается на губах, когда Империя попросту растворяется в воздухе. Пальцы щупают воздух, пытаясь найти только что утерянного персонажа. Он медленно подходит к окну, открывает тяжелые шторы, пусть длинное пальто и сковывает движения, становится напротив источника света, опираясь рукой на стену. Союз все еще не пришел в себя, да и придет не скоро. Помнится, он дня три приходил в себя, а потом начались свои заботы, горести, удачи – все и сразу, что помогало отвлекаться днем, а потом бессонные ночи и, кажется, он совсем отделывается от этого воспоминания. Но кто же мог предугадать, что вспомнит он Империю именно сейчас, когда сам стал как он. Сейчас СССР поджимает губы, отчего-то ему неприятно или, да, обидно. Наверное, Империя чувствовал то же самое. Захотелось извиниться, но момент потерян, Империи он больше не увидит и вестей о нем не услышит. Чудное ты дитя, Союз.