По эту сторону облаков. Как я стал предателем

6 августа 1999 года Японская Социалистическая Республика (Хоккайдо) Центр острова, город Асибецу

А пока мы обшаривали Море Изобилия, всё самое интересное происходило, разумеется, не там. Судьба всей операции решалась двадцати километрах к северо-западу, га втором этаже кремовой четырёхэтажки, в двухкомнатной холостяцкой квартире младшего научного сотрудника отдела технического обслуживания Антона Кэндзабуровича Москаля-Ямамото. В большой комнате, прямо на пушистом ковре, он самозабвенно, как в последний раз, занимался любовью. Алина Воробьёва лежала под ним, крепко вцепившись в его мускулистые плечи. Она не издавала ни звука, и только подавалась навстречу при каждом толчке. Она дышала медленно, страстно и тяжело. Наконец, она отпустила руки. Антон выдохнул, и откатился на спину. Глаза Алины сверкали, а его — подёрнулись дымкой. — У тебя по прежнему никого нет? — спросила она. — Тащемта, у меня, как всегда, — отозвался Москаль-Ямамото, — Всё — было. — Я вспомнила этот монолог о девственности на первом курсе лицея, — Алина хихикнула. — Что когда кое-кто лишится девственности, про это ещё долго, очень долго никто не узнает. Конечно, в этом возрасте так многие рассуждают. Но было очень необычно услышать такое от мальчика. — С тех пор я многому научился. — Например, теоретической физике. — Что-то помню, да. — Это говорит ученик великого профессора Флигенберда! — Ого, ты и его помнишь… — Профессора Флигенберда сложно забыть. Такой мужчина! Среди мужиков много медведей, но такие импозантные — редкость! — Я — не лучший из учеников профессора. — Но ведь теорминимум-то сдал. — Нет. — Как нет. — Тащемта, забрал документы сразу после волны. И устроился сюда. После аварии тут платили, как космонавтам. — Но ты мог вернуться и доучиться. — Наверное, мог. — Но вот твой напарник — сдал, и закончил. — Тащемта, он так решил. Наверное, смысл увидел. — Может быть, он был, а ты просто невнимательно смотрел. — Тащемта, волна была испытанием. Не хуже, чем-то, что случилось с тобой. Каждый спасался своим. Шубин поехал сдавать, чтобы отвлечься. Я не поехал сдавать, чтобы не грузило. Ангары строил, приборы вывози. Как-то так. — А Гриша спасался борьбой? — Гриша тут не причём. Он ещё с первого курса вылетел. Сказал, что зачёт сталинистам сдавать не будет. — Неужели в университете было так много преподавателей-сталинистов? — Откуда мне это знать? Я не Гриша, сталинистами не интересуюсь. — А чем спасались те, кому не надо было сдавать теоретический минимум? — Рисоводством. Волонтёрством. Религией. — Как ты думаешь, Петя-кун пожалеет о бойне в церкви? — Никогда. Слава Богу, Петя-кун у нас буддист. — Серьёзно? Это Ватанабэ-кун повлиял? — Тащемта, неизвестно, кто повлиял. Быть может, Ватанабэ. Но я так не думаю — у Пети-куна буддизм совсем не такой. Может быть, Ирхин, который соавтор Флигенбеда. А может быть, Борис Гребенщиков. Или сам Далай-лама. — Петя-кун не похож на буддиста. — На русского буддиста он и правда не похож. А вот на японского — очень даже. Наш приятель, насколько я знаю, склоняется к традиции Хоссо. Как Мисима Юкио. — Он же очень добрый человек в глубине души. Самый добрый из нас. — Он добрый, как милосердная Каннон. Просто по работе он часто в гневной форме. — А ты какой? — Я умный, как Маньшу. Только тоже постоянно в гневной форме. Поэтому хожу эдаким Ямантакой. У меня голова от свиньи. — Похоже, ты тоже буддист, только тайный. — В тридцатые годы в одном закрытом институте, — Москаль-Ямамото прикрыл глаза, — был один тайный иудей. Он учился в двадцатые, когда евреи учились по национальной квоте — уже в пятидесятые такое невозможно даже вообразить. Соблюдать заповеди было тяжело, особенно насчёт кашрута. Столовка там, наверное, была как у нас в лицее — там не то, что кошерное, там съедобное было непросто найти. А по субботам он не брал в руки ни ручку, ни мел. Чтобы не написать случайно две буквы подряд. — А как проявляют себя тайные буддисты? — Не знаю. Они же тайные. — Но ты же понимаешь, что Петя-кун исполнил своё обещание и отвёл меня к башне. Показал, какая она — жизнь возле неё. А представляешь, на той стороне залива, в Аомори, живёт девушка. И она тоже мечтает увидеть Башню вблизи. Но границ между ней и башней намного больше. Это и пролив, и государственная граница, и последствия аварии… А ведь между двумя Япониями столько связей. Внучка профессора Томидзавы, я слышала, так и осталась на юге и растёт где-то в провинции. Может быть, что и в Аомори. — Эту девушку тоже предадут? — Я не считаю, что Петя-кун меня предал. — А Петя-кун так считает. Ему виднее. — Это у вас профессиональное — везде видеть предателей? Москаль-Ямамото почесал нос. — Думаю, нет. Тащемта, в моём случае это врождённое. — Но при этом ты не боишься спать со шпионками? — А я и не сплю. Кстати, ты уже англичанка? — Пока нет. Вид на жительство. — Гражданство по замужеству у тебя, по ходу, накрылось. — Я не знала, что он собирается делать. Честно. — Зачем выходить за человека, которого совсем не знаешь? — Он хороший актёр. Я… я думала, что вижу его насквозь. А теперь мне кажется, что мы не были по-настоящему знакомы. — Это весьма хорошо. — Что в этом хорошего? — Когда убивают незнакомого тебе человека, это не так пугает. Алина задумалась. Потом спросила чуть тише: — А ты сам — не боишься умереть? — Это часть моей профессии. — Но это не значит, что ты не боишься. — От гор Хоккайдо осталось немного, — произнёс Москаль-Ямамото, — Но я до сих пор люблю зимой ходить на лыжах. На много-много километров, пока места не станут по-настоящему безлюдными. Зайдёшь в лес, потом уйдёшь дальше в горы — и вокруг никого. И ты знаешь, что если упадёшь и что-то себе сломаешь, то никто не придёт и не успеет спасти. И ты идёшь один перед холодным лицом смерти. — То есть ты не боишься смерти? — Не боюсь. — Знаешь, это очень странно. Ты всегда был такой оборотистый. Все оборотистые люди, которых я знала, очень боялись смерти. Даже малейшего напоминания о ней боятся. Ведь они расстанутся со всем, что нажили. — Мои сбережения не пропадут. Я завещание составил, Шубин и Ватанабэ как свидетели подписали. Конверт в институте, копия в нотариальной конторе. Оно не пропадёт, даже если будет пожар. Всё моё имущество, движимое и недвижимое, и все мои сбережения, включая тайные счета, открытые на живых котов и покойных родителей, пойдут на учреждение особой премии. Премии имени доктора Стрейнджлава. Каждый год ей будут награждать молодого физика, который своими исследованиями максимально приблизил грядущий и неизбежный термоядерный апокалипсис. Алина хихикнула. — Зачем им деньги, если наступит ядерный апокалипсис? — Ну он же не сразу наступит. Успеют патронами закупиться. Москаль-Ямамото умолк. Потёр живот, поморщился. Поднялся и, пошатнувшись, пошёл в коридор. Алина мягко, как тень, скользнула за ним. Её голые ноги ступали совсем неслышно. В дверях туалета она мягко придержала дверь. Москаль-Ямамото обернулся. — Ты чего… — Садись, — сказала Алина металлическим голосом, — пока не обделался. Антон нахмурился, но тут на лице отразилось страдание и он попросту плюхнулся не унитаз. Послышался всплеск, и лицо чуть посветлело. Воробьёва усмехнулась и взяла с ведра половую тряпку. Только сейчас Москаль-Ямамото заметил в левой руке у Воробьёвой флакончик из мутного синего стекла. Чпокнула и запрыгала по ванной резиновая пробочка. Между кафельных стен запахло хлороформом. Антон зарычал, но спазм в животе пригвоздил его к унитазу, как игла бабочку. Голая нога Алины отшвырнула ёршик, а рука ухватила креола за голову и прижала к груди. В левую щёку упёрся сосок. — Дыши! Дыши, дорогой! — приговаривала она, вжимая тряпку в лицо. Борьба продолжалась минут сорок пять. Смрад из унитаза мешался с запахами спермы и хлороформа. Наконец, Москаль-Ямамото обмяк и так и остался сидеть, голый и с раскоряченными ногами. Из унитаза смердело. Изолента нашлась здесь же, под ванной, в ящике с инструментами. Ноги смотала вместе, руки прилепила к бачку. Конечно, профессионала такого уровня это не остановит. Но хорошо задержит. Пускай попрыгает! Табельный, как и положено, лежал в оружейном шкафу. На кухне хватало ножей, но она решила не идти на мокруху. Не стала даже резать провод телефона и портить компьютеры, которых у Москаля-Ямамото четыре. Она старалась работать чисто и не совершать ничего, что перешло бы за грань изобретательного бытового хулиганства. Шпионов, которых невозможно посадить за особо тяжкие, даже если и ловят, то обменивают без проблем. И даже не сильно бьют при допросе. Спустя час она подходила к гранитному крыльцу института. Теперь она была одета, как заправский камикадзе — форменная куртка, берцы, кепочка и подвёрнутые штаны. Она не знала кто должен её встретить. Может быть, это будет агент Лобзик или агент Чебурашка. Может, ещё кто-то из унионистов. А может, будет засада. Эта неопределённость определённо ей нравилась. Институт стоит за городом. По одну сторону кирпичного здания — большая сизая гора. По другую — аллейка уходит в к шоссе. Возле аллейки — домики, щербатые, деревянные и удивительно русские, с полиэтиленовыми теплицами на огороде и синими баллонами для воды. Возле входа — приземистая серая плита из отполированного гранита. На ней выбиты кириллицей и иероглифами имена сотрудников, пропавших, когда шла волна. Тех, кто погибает сейчас, вешают на траурную доску, что под пожарной лестницей. Когда их станет достаточно много, наверное, закажут вторую. Пачин — не сотрудник, его в списке нет. Фамилия Долматова стоит предпоследней. В высокой траве стрекочут цикады. Никого. Кажется, термоядерная война, о которой так мечтал Ямамото, уже произошла. В прохладном мраке фойе появляется кто-то из местных. В белом халате, высокий и с заметным брюшком, он сверкает лысиной и улыбается в колючую чёрную бороду. Вот он крикнул что-то ласковое в открытую дверь лаборатории. Потом подмигнул дежурной. Вот он прошёл турникет, вышел на ступеньки, достал из кармана халата сигарету и закурил с аристократическим изяществом. Только сейчас, с двух метров, она смогла его опознать. — Георг Третий. Бородач в белом халате поднял бровь и достал сигарету изо рта. — Винт! Контакт установлен. — У меня получилось, — прошептала Воробьёва, — Всё вышло так, как я и предполагала. Они тоже таскают домой секретные документы. База сотрудников вот тут, она лежала между дисков с хентаем. А вот этот красный диск — прямо на столе. Уровень доступа — B5. Это даже ему смотреть нельзя. — Грандиозно, — произнёс Эшенди. — А теперь — бежим.