Просто

      Если бы месяц назад Ник мог предположить, что тётка всерьёз рассорится с его родителями, то, может, и успел бы что-то придумать. Только как такое просчитаешь? Хотя вероятность всё же существовала: Ник нередко слышал, как отец, рассказывая матери про сестру, живущую в Питере, награждал её красочными эпитетами, что «используются лишь маргинальной средой, мой мальчик». Подобные выражения семья докторов наук позволяла себе лишь тогда, когда считалось, что Ник не слышит.       – ...Татьяна вполне сможет приютить тебя: квартира стоит пустой уже целый год, её дочь переехала к мужу.       – Сколько она хочет за съём?       – С родных денег брать не принято, сын. Мы с папой неоднократно говорили тебе о сути родственных отношений и их ценности для каждого человека, но, видимо, безрезультатно. – Мать покачала головой.       Так было всегда, Ник привык, хотя все равно невероятно давило, что родители слишком умны для него, простого и приземлённого. Слишком заурядного, всегда среднего во всём – и на детской площадке, и в школе. Ник нередко думал, что они в общем-то правы: способности – не бог весть, талантов – ноль, внешность – так себе. И то, что родители не слишком много зарабатывали на научной ниве, ничего не меняло. Переезд в Питер казался выходом – постоянно чувствовать себя в семье человеком если не второго сорта, то уж точно «незрелой, социально неадаптированной личностью, склонной к интровертивному мировосприятию» надоело окончательно. Про «интровертивное мировосприятие» Ник узнал из словаря и согласился. Он неоднократно слышал, как мать в телефонном разговоре с неведомым собеседником говорит о нём именно так: умно, из словаря.       Перевод из столичного вуза в питерский после закрытия зимней сессии родители устроили в два счёта и без надоедливых рассуждений о смысле жизни. Без стандартной наставительной беседы на старом полосатом диване на гнутых ножках: все серьёзные разговоры в их семье, сколько Ник себя помнил, проходили на нём, невероятно жёстком и неудобном.       Он уехал. За спиной осталось полгода учёбы. Ник привык к одногруппникам, вник в вузовскую иерархию, перестроился под местный, отстранённый стиль преподавания, притерпелся к стылому городу и чужой каменно-холодной квартире. Он словно вымерз изнутри. «Миром правит разум, а чувства ввергают нас в хаос!» – любил повторять отец.       И если бы не впитанная с молоком матери способность... Впрочем, какое молоко? Защита кандидатской тогда стояла на первом месте, поэтому в младенчестве Нику пришлось довольствоваться искусственной смесью. Он неоднократно слышал историю про душевные метания матери, в итоге, конечно же, сделавшей правильный выбор между самореализацией и «обывательским инстинктом самки» – кормлении грудью. Рассказ о нелёгком выборе обычно преподносился гостям, когда хозяйке дома приходило в голову показать свою страсть к науке. Нику были противны эти рассказы, и он заставлял себя не обращать внимания, думая о другом.       И если бы не впитанная с молоком матери способность «не чувствовать», то Ник бы заплакал, прижавшись лбом к стеклу парадного. Перед глазами всё ещё стояла сцена, ошеломившая, смявшая своей отвратительной реальностью.       Замок Ник открыть успел и даже за ручку потянул, да только дверь почему-то с места так и не сдвинулась. Он топтался в растерянности на коврике, не зная, что предпринять: ещё поковырять ключом в замочной скважине, позвонить в дверь или постучать по ней костяшками пальцев, надеясь, что чудесным образом всё исправится.       – Ты... Как там тебя... Николенька, что ли? – Дверь внезапно распахнулась, полуодетая или, скорее, не до конца раздетая девица, не совсем трезвая, всклокоченная, в длиной блестящей майке, стояла на пороге его квартиры. Сзади маячил такой же нетрезвый субъект в семейных трусах.       – Вы кто? – выдавил из себя Ник.       – Я Света. И я, между прочим, у с-себя дома! А ты в гостях! И сейчас тебе пора к себе домой. К се-э-эбе-э! – она с вызовом шагнула вперёд и ткнула острым ногтем Нику в грудь.       «Светка моя непутёвая сейчас остепенилась... Скоро родит... Неужто я дождалась? Если бы ты знал, как с ней раньше было трудно». Тётка в первую и единственную встречу произвела на Ника совершенно иное впечатление, нежели от рассказов отца: шумная, суетливая и только. Ничего ужасного, если не считать помешанность на своей дочери. Но теперь, чувствуя в своей груди невидимый гвоздь, что вбила ему наманикюренным ногтем Света, Ник начал сомневаться в правильности своих выводов.       Вздрогнув от грохота захлопнувшейся двери, Ник на автомате начал спускаться – надо идти к себе домой, – но на первом этаже очнулся. Постояв в нерешительности в парадной, поднялся на этаж: все его вещи остались в квартире, Ник нажал на звонок.       – Ну что тебе! Что непонятно? Уматывай! – Света так шарахнула дверью, что вздрогнули стены дома.       Ник, так и не успевший открыть рот, попятился и, вжавшись в подоконник поясницей, замер. Дверь снова открылась, и на лестницу выполз тот самый парень в безразмерных трусах. Он как-то застенчиво улыбался, что совершенно не вязалось с проглядывающим через ткань стояком. «Какой у него дрын огромный!» – Ник не знал, куда деть взгляд.       – Слышь, чувачок, мы теперь со Светкой тут будем. – Он махнул рукой себе за спину, почесал голый живот, скользнул рукой ниже, но тут же притормозил. Покачнулся и, восстановив равновесие, подошёл вплотную к Нику, положил ему руку на плечо.       – Слышь, ты не тушуйся, нормально всё будет! Ща Светка отвалится, а то разошлась больно, что маман квартирку тебе отдала, я те твои вещички и вынесу. Жди. – И он ушаркал в квартиру. Дверь уже привычно громыхнула.       Ник всё это время пытался не дышать: запах перегара, дрянной закуски вкупе с нездоровыми зубами... Но чужая горячая рука на плече, как ни странно, привела его в чувство. «У меня теперь нет квартиры. И что делать? Звонить тётке? Отцу?»       Сумка сползла с плеча и бухнулась на пол. Ник запустил руки в волосы и помассировал кожу головы. Он привык к головной боли. Здесь, в холодном сыром климате Питера, она мучила его чаще, чем дома, но такой сильной и пугающе пульсирующей он припомнить не мог. Выручали спазмалгон с половинкой но-шпы, но те, что валялись в сумке, он допил ещё вчера, новые упаковки – в квартире, а потому придётся терпеть. Ник опять помассировал голову – никакой разницы. Подхватив сумку, спустился на этаж ниже – находиться рядом со своей теперь уже бывшей квартирой было тяжко.       Седьмой этаж выглядел гораздо чище восьмого, а подоконник вообще сиял подозрительной белизной. Проверив рукой – не покрасили? – Ник забросил на него сумку и вспрыгнул сам. Идеально, лишь банка из-под кофе с плавающими окурками всё портила. На его этаже жильцы, наверное, не курили или делали это в квартирах. Ник взял банку в руки: несколько размокших коричневых бычков, вода не воняет, значит, кто-то следил за импровизированной пепельницей. Отчего-то эта мысль успокаивала – хотелось знать, что хоть кто-то умеет заботиться, что существуют те, которым не всё равно. Ник задвинул жестянку подальше и уставился в окно. Остаться без квартиры – хуже нет. Место в общежитии не дадут, не стоит и пытаться. Но больше, чем потеря квартиры, своего угла, беспокоило, что и сама учёба в Питере теперь под вопросом.       Угол… Высоченные потолки, которые не давили, – это всё, что ему нравилось в квартире. Ну, может, ещё свежий ремонт. До пола вот только дело не дошло. Мебели было мало: кухонный гарнитур с маленьким телевизором под потолком, почти офисная стойка для одежды в коридоре, а в обжитой им комнате – шкаф, диван и журнальный столик с двумя стульями. И вот теперь – окно в парадном.       Только сейчас Ник понял, о чём вчера говорил отец по телефону, когда ни с того ни с сего начал рассказывать про патологическую обидчивость своей сестры.       «Выходит, они поругались, а я остался без квартиры? Но тётя Таня не могла так поступить!»       Стена холодила голову, и боль немного притупилась. Ник вынул из кармана телефон, набрал знакомый номер.       – Тёть Тань, я пришёл... Что? Если что?.. А я?.. Что?.. Сказал, но я думал... Хорошо. Нет... Нет, я сам.       Боль запульсировала снова: «Получается, могла».       Хлопнула дверь. Ник спрыгнул с подоконника, но тотчас остановился – из квартиры, находящейся аккурат под его, вышел квадратный мужик в красной борцовке. Ник не сводил с него глаз – мужик шёл чётко к нему. Смуглый, темноволосый, с широченными плечами и грудью, густо заросшими тёмными волосками. «Чёрный весь… Цыган, что ли?»       Не обращая внимания на переминающегося с ноги на ногу Ника, Цыган подошёл к подоконнику, придвинул к себе банку из-под кофе и достал из кармана сигареты. Прикурил, выпустил длинную струйку дыма и уставился в окно. Они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, но Цыган никак не реагировал на присутствие Ника, будто тот неожиданно стал привидением.       Убедившись, что Цыган и правда ведёт себя, словно он один на этаже, Ник уселся на подоконник и свесил ноги. Цыган не столько курил, сколько стоял, зажав сигарету губами и обхватив себя руками. Коричневая сигарета большую часть времени просто тлела. Сильный табачный запах раздражал – Ник не курил и оттого тяготился неожиданным соседством ещё больше. Наконец Цыган, кинул окурок в банку и ушёл.       Ник достал телефон: от звонка тётке прошло полчаса. Можно позвонить Сычёву, но он вернётся от родителей не раньше воскресенья. Ник не знал, кого ещё «обрадовать» своим приходом в одиннадцать вечера. Раньше он свои вещи точно не получит. Денег, кроме мелочи на проезд, у Ника не было, на ночь в гостинице у не устроишься. На крайний случай оставался вокзал: и вещи есть где оставить, и поспать. Наверное. Сычёв, единственный друг, делился как-то по пьяни, что раз-другой тема с вокзалом прокатит. Стоит проверить.       Лифт исправно ездил вверх-вниз, развозя возвращавшихся с работы жильцов. Ник поскрёб голову ногтями, отвлекая себя от боли, достал телефон и открыл папку с фотографиями – давно собирался почистить память. Хлопнула дверь. Ник вскинул голову – опять Цыган. Без лишних движений он прошёл к окну, прикурил. Сигарета снова истлела сама по себе, почти без затяжек. И Ник опять остался один на площадке.       Улицу разглядывать надоело. Ник достал телефон и провёл пальцем по экрану, посмотрел на время. Спрыгнул с подоконника. Получилось звонко, на всю парадную. От удара о плитку в пятках сразу закололо. Потоптавшись, Ник поднялся на свой этаж и подошёл к знакомой двери. Постоял. Прижался ухом к замочной скважине – есть подвижки с его вещами? Ночевать на подоконнике не хотелось.       Тётка, когда делала ремонт в квартире, не стала убирать вторую дверь. Вообще, двери в доме удивили Ника изначально: высокие, под стать потолкам, двойные. Каждая в свою очередь раскрывалась на две половины – одна створка гораздо шире другой. Что ещё поражало – открывалась та, что ýже. Соседи слева поставили себе высоченную металлическую дверь, и их квартира сразу стала похожа на Форт-Нокс. Ник толком не знал, что такое Форт-Нокс, но представлял, что двери там именно такие – тяжёлые, гулко ухающие, почти в два раза выше человеческого роста. Ему нравилось открывать в свою квартиру небольшую деревянную створку: дверь не громыхала, не лязгала, её не приходилось толкать всем телом. И вот сейчас, уловив из-за двери приглушённые женские вскрики – вторую дверь они забыли закрыть, – Ник выпрямился и поплёлся вниз.       – Силё-о-он… – удивлялся про себя Ник. Как парень, еле держащийся на ногах от выпивки, ещё не выдохся?       Вернувшись на свой подоконник, Ник вскоре задремал, прижавшись затылком к стене. Хлопнула дверь. Вышел Цыган. Ник, не до конца проснувшийся, еле слышно простонал: «Опя-а-ать!»       Весь ритуал повторился: дым, окно, сама по себе тлеющая коричневая сигарета и полное игнорирование его, Ника. Болела голова, всё больше чувствовалась усталость. Он злился на своё малодушие, злился на отца, тётку, на этого – с гигантским членом в дебильных семейниках, на мужика в красной майке, курящего по расписанию. «Точно цыган, – Ник разглядывал его в упор, – смуглый, кудрявый, абсолютно чёрные глаза под густыми бровями. Квадратный, бугристый какой-то, не человек, а гора мускулов... Наверное, живёт в качалке».       Олег действительно часто ходил в тренажёрку. От природы невысокий, после стольких лет, проведённых на борцовском ковре, он ещё больше походил на шкаф: квадратные плечи, широкий торс, крепкие ноги. Темноглазый, неулыбчивый, с когда-то тонкой, теперь же перебитой спинкой носа, Олег не догадывался, как устрашающе выглядит, когда встает в стойку. А уж если при этом он ещё и злился... Немногословность тоже не добавляла ему славы добряка.       Аркадьич, сменивший на своём посту предыдущего тренера, сначала называл Олега Будулаем. Позже нашёл другой позывной – Джованни, решив, что итальянское имя лучше отражает цыганистую внешность Олега. Но и с этим именем постоянно случались метаморфозы. Джо, Вано, Жора – Аркадьич всё не мог найти нужное. Олег не обижался, он вообще мало обращал внимание, как к нему обращались. Особенно, когда тренер, потеряв голос, хрипя, крыл за срыв очередного захвата или нулевое по очкам маневрирование в стойке. Из матерной тирады, выдаваемой Аркадьичем, сама собой отфильтровывалась нужная информация: характеристики атак, бросков, советы в движении.       Конечно, Олег сразу узнал парня из квартиры Татьяны Герасимовны – она предупредила, что пустит пожить племянника. Но он слишком устал от этой семейки и не хотел ничего знать и тем более разгребать чужие проблемы.       «И чего этой тумбочке не курится дома?» Раздражение у Ника не проходило. Его без объяснений и вещей выставили из квартиры, а отец позвонил лишь для того, чтобы пожаловаться на сестру. Ему так хотелось быть правым в их ссоре, что про сына он напрочь забыл. «Наплевали на меня. Сиди здесь, жди. Цыган ещё этот... Он вообще меня видит? Меня что, нет?»       Ник подпрыгнул и с силой плюхнулся задом на подоконник.       – И что ты здесь?       Ник вздрогнул. Но Цыган по-прежнему смотрел перед собой.       – Что?.. Вы мне? – на всякий случай уточнил Ник.       Цыган не ответил. Он постоял ещё несколько минут, бросил окурок в банку, развернулся и ушёл.       Телефон сообщал – десять пятьдесят шесть. Ник жалел, что не сказал сразу этому в трусах, чтобы отдал вещи. Как Ник будет жалок сейчас, если начнёт звонить в квартиру и просить, требовать... Куда пойти без денег и документов, он придумать так и не смог. В кармане, кроме проездного, нашлось – Ник пересчитал – сто восемьдесят шесть рублей.       Подтянув колени к себе, он положил на них голову. Опять захотелось плакать. Но не здесь же!       – ...шли.       – Что? – Ник вскинул голову. Цыган стоял рядом и смотрел, как обычно, прямо перед собой. Дымилась сигарета. Ник потёр глаза.       – Раскладушка, говорю, есть.       Ник молчал, пытаясь сосредоточиться и не обращать внимания на пульсацию боли в затылке. Он мало спал последние дни и как раз завтра собирался встать не раньше двенадцати дня.       Цыган ушёл. Ник достал из кармана телефон: почти половина первого. И куда сейчас – на вокзал?       – Спать пора. Пошли. – Цыган стоял на пороге квартиры в странном халате, делающим его фигуру ещё квадратнее и ниже. Не ожидая ответа, он скрылся в прихожей.       Сон как ветром сдуло. Ник поколебавшись, стащил сумку с подоконника и поволок её за собой к двери.       На тумбочке у двери сидел Цыган. «Тумбочка на тумбочке», – беззлобно подумал Ник.       – Там ляжешь. – Цыган показал пальцем на дверь комнаты. – До восьми чтобы свалил. Не люблю посторонних в квартире.       – Зачем тогда... – начал Ник, успевший обидеться.       – До восьми. И вещи свои занеси в квартиру, чтобы не украли. – Цыган не разговаривал, а отдавал распоряжения.       – Но мне их ещё не...       Цыган уже исчез в ванной.       У Ника болела голова, веки опускались сами собой. Усталость, как свинцовый пиджак, давила на плечи. Сделав усилие, Ник потащился в точную копию своей собственной комнаты. «Теперь уже не моей», – поправился он. В комнате недавно закончился ремонт: витал запах побелки и ещё чего-то свежего и нового. Мебель отсутствовала. Прислонённая к стене потрёпанная раскладушка да стул – не в счёт.       Сумку Ник кинул на стул, куртку – на подоконник. Дальше раздеваться не осмелился: было ощутимо прохладно, а одеяла он не увидел. Какое-то время Ник потратил на конструирование своего спального места. Занятно. Ещё никогда ему не приходилось встречаться с раскладушкой. Справился, даже нашёл, как приподнять изголовье. Последнее, что он запомнил, – противный скрежет пружин, нехотя растянувшихся под тяжестью его тела.       Среди ночи Ник неожиданно проснулся и, хлопая слепыми от темноты глазами, попытался понять, что его разбудило. Голова не болела, вокруг – тишина. Ник пошевелился, разгоняя кровь в спине, закостеневшей от жёсткого брезента. Плед! На нём лежал тяжёлым колючим комом плед. Ник рывком сел, провалившись чуть не до пола. Тут же скривился от скрежета взревевших пружин. Упершись ногами, напрягся и встал – раскладушка оказалась слишком низкой, – разделся. Тело приятно откликнулось на свободу от ремня и джинсов. Снимая носки, Ник почувствовал под ногами что-то мягкое – подушка. Устроившись с бо́льшим комфортом, Ник сразу заснул, не забыв в этот раз поставить будильник на телефоне на семь сорок пять.       Проснулся он раньше сигнала. Осоловелым взглядом прошёлся по комнате: «Цыган. Вещи. Отец». Оделся, собрал раскладушку, плед и подушку положил на подоконник. Надел куртку и, подхватив сумку, вышел из комнаты. В квартире стояла тишина. У двери, на тумбочке, где вчера сидел Цыган, стояла родная зелёная сумка, на полу – чемодан на колёсиках. Ник подошёл ближе и погладил сумку по вспухшему боку. По наитию оттянул боковой карман: паспорт, медицинский полис и бумажки, снятые из-под магнитов на холодильнике.       По тому, что входная дверь не щёлкнула язычком замка, Олег понял, что парень не пошёл ни за какими вещами. Получается, Светка с мужем так торопились выставить его на улицу, что даже вещи не отдали. Горбатого могила исправит!       Олег не любил Светку и её свалившегося с неба придурковатого мужа – Иннокентия, который едва и на Кешку-то тянул. И до его появления Олегу приходилось частенько выпроваживать по просьбе Татьяны Герасимовны из квартиры нетрезвых типов, что тащила домой с улицы тогда ещё шестнадцатилетняя оторва. Татьяна Герасимовна, плакала и благодарила за помощь. Олег и новоявленного мужа, бывало, приводил в чувства. Но постепенно всё более-менее наладилось: Кешку, вроде, приняли в семью, а после «молодые жёны» и вовсе съехали.       Выйдя из ванной и убедившись, что вещей не прибавилось, Олег, выматерившись про себя, поднялся на восьмой этаж. Позвонил. Ему никто не открыл. Он позвонил ещё и ещё, потом и вовсе перестал отпускать кнопку. Открыл Кешка. Сонный, замотанный в одеяло.       – Насовсем, я смотрю?       – А-а-а... Думал залили кого, – прогундел тот, узнавая соседа снизу. – Там ма-а-ать... – зевок перекосил рот, – не особо-то с ней...       – Вещи парня давай.       Кешка кивнул и уплыл в своём белом одеянии в глубь квартиры. Олег пошёл следом, наступая на чужую одежду, явно скинутую впопыхах. Поморщился, откинув ногой в сторону очередную тряпку, трудно опозноваемую в потьмах – кролики озабоченные.       Он ещё помнил прошлогодние ахи Людмилы: «Умеют же люди!» Когда соседи сверху занимались сексом, у Олега в комнате чуть не люстра шаталась, а Людмила мечтательно закатывала глаза к потолку. Успокоилась она лишь когда Светка с мужем наконец съехали.       – Хоть бы раз меня так... – Зажмурившись, Людмила тянулась в истоме.       Как же Олег бесился из-за этого: приглушённые вскрики, нёсшиеся сверху, ритмичные стуки – что-то ударялось то ли о стену, то ли о пол, но добивал взгляд Людмилы, намекавший на... На что? На его несостоятельность? Никто не жаловался. Сама Людмила его после секса иначе чем «ты моя пантера» не называла. Она ластилась к нему, как кошка, льнула, греясь от чужого тепла. Может, ей хотелось чего-то новенького?       Олег в омерзении качнул головой. Никаких выкрутасов в постели ни сейчас, ни в юности, когда гормоны, бурля, рвали в клочья мозг, он не любил. Да? Да. Нет? Нет. Подростками на выездных, запершись ночью в номере, для разрядки они, бывало, «гоняли лысого»: в одиночку, затаившись каждый под своим одеялом, или дуэтом, исподволь настраиваясь на звуки, издаваемые соседом или его кроватью. Даже изредка случавшаяся взаимная дрочка происходила по-деловому: просто чужая рука отзеркаливает твои собственные движения. Всё без условностей и обязательств. Главное – разрядка.       Кешки долго не было, и Олег в ожидании присел на корточки, поддел пальцами угол дешёвого паласа. Покрытие было настолько тонким, что грозило порваться прямо в руках. И лежала эта синтетическая «салфетка» сразу на бетоне, пол сняли до плиты. В комнатах наверняка так же. Вот почему ему слышно всё, что здесь происходит. И раз соседи вернулись… Олег ощутил горячее желание прямо сейчас попробовать на крепость ближайший шкаф. Правой. Боковым. Но тогда про спокойствие придётся сразу забыть.       Наконец, держась за выдвижную ручку, Кешка подкатил к Олегу чемодан, рядом поставил сумку.       – А ты что это?.. – начал он.       – Захлопнись. Здесь всё? – Олег поднялся на ноги и кивнул на вещи.       – Кажись, всё собрал, – пожал голыми плечами Кешка.       – Какого хуя вы за здорово живёшь вышвырнули парня на лестницу?       – Светка сказала, что... Ну, мать ей говорила... Ник, он же на халяву тут жил, ну и... – Кешка соблюдал осторожную вежливость. – А чего ты?.. – Кешка встрепенулся и вдруг вспомнил про свои права: – Это вообще-то наша квартира!       Олег шагнул ближе и сгрёб его за одеяло на груди:       – Лучше заткнись! – Он впечатал Кешку в шкаф. – Устроите тут бардак... Память хорошая? Вытерев руки об одеяло, упавшее к ногам, Олег подхватил сумку, чемодан и шагнул за порог.       Вернувшись к себе, Олег решил занести вещи в комнату – парню, скорее всего, понадобится одежда, но, толкнув дверь, на мгновение остановился на пороге. Забив на этикет, двинулся дальше – он у себя дома, не обязан стучаться. Освещённый светом из коридора, на голом брезенте раскладушки, съёжившись и обхватив себя руками, парень спал, открыв рот.       – Вот тетёха!       Когда через минуту Олег сгрузил на него сложенный плед и подушку, от жалости не осталось и следа – не ребёнок, мамок здесь нет!       На часах – почти десять. Серое осеннее утро. Нерешённый вопрос с отпуском делал всё вокруг ещё мрачнее. Отгулять оставшиеся две недели Олегу полагалось в сентябре, и Людмила удвоила старания: уговаривала его съездить в Эмираты. Зачем он про это вспомнил? Вставать сразу расхотелось. Олег потянулся до хруста и зевнул. Несмотря на устоявшуюся спокойную жизнь, он никак не мог насытиться сном: если в выходные поднимался рано, чувствовал себя усталым всю неделю.       В коридоре вещей уже не было. Впереди Олега ждал очень долгий выходной: Людмила хотела поехать на природу, на пикник к друзьям, словить последние тёплые деньки. Олег вздохнул и пошёл чистить зубы.