Просто

      Ник провёл на вокзале две ночи. Хорошо, что в университет не надо было ездить: не хватало ещё заявиться туда немытым и помятым. С другой стороны, именно «благодаря» выходным он с большим трудом нашёл два свободных сдвоенных кресла. Расположившись, Ник стал прикидывать свои шансы остаться в Питере. Ничего хорошего не вырисовывалось. Денег – он выскреб все из карманов, сумки – хватит только на еду, и то на пару дней. Просить у отца сверх оговорённой суммы, чтобы снять хотя бы комнату, было страшно – родители, разобравшись в ситуации, могли заставить вернуться домой. Тем более что они с самого начала не собирались оплачивать съёмную квартиру. Ник с самого начала приезда в Питер пробовал найти работу, но все мало-мальски приемлемые по деньгам варианты не подходили: не получалось бы совмещать с учёбой. Оставалась одна надежда – Сычёв.       Сидеть Нику было вполне удобно, но вот лежать, ощущая, как впиваются в бока пластиковые края кресел, – нет. Не спасал даже толстый свитер. К тому же за несколько часов мутного сна тело закостенело, застыло в скрюченной позе – Ник еле разогнулся. Помассировав шею, плечи, поприседав, он снова лёг, но уже на другой бок. На следующий день отчаянно захотелось помыться и лечь нормально, вытянувшись в полный рост. Но больше убивали вокзальные запахи: пота – от развалившегося рядом мужика, еды – из работающих круглосуточно закусочных, парфюма – из закрытого на ночь павильона с нарисованными разноцветными флаконами на стеклянных стенах. Из окна долетал кислый масленый дух разгорячённых поездов.       Вторую ночь Ник не спал, а считал часы до рассвета. Днём болтался по городу. К вечеру воскресенья усталый от недосыпа и отчего-то замёрзший, несмотря на тёплые для Питера дни, он поехал к Сычёву.       Прождал больше часа на лавочке у парадного, когда в конце улицы показался Дэн с двумя большими корзинами, похожими на сдувшиеся дирижабли. Ник не удержался от смеха. Обмотать корзины белыми тряпками – такое он видел только в фильмах про войну.       – Салют! Давно сидишь? – Дэн, улыбнувшись, остановился рядом.       – Ты нагрузи-и-ился. Родня всем колхозом собирала суровую зиму пережить на чужбине? – Ник тронул тряпку, пытаясь заглянуть внутрь.       – Лапы убрал! Сам же жрать будешь.       Отобрав у Дэна одну из корзин и перекосившись от тяжести на бок, Ник первым пошёл в парадное. В квартире поставил корзину на пол и, дотащившись до кухни, упал на табурет.       – Как ты с ними пёрся? Подохнуть можно.       – Норма-ально. – Дэн сел на соседний табурет. – Ты чего такой убитый?       – Я поживу у тебя? Недолго.       – Не свисти, Смирнов. Судя по твоей кислой роже, твоё «недолго» будет о-о-очень долгим.       – Не езди по ушам, да или нет?       – Живи. Но имей в виду, что на следующей неделе приедет Ларка. Маман чем-то там обязана её отцу – документы он им, что ли, помогал на магазин оформлять. Вот и либезит, отрабатывает: велела поселить и всячески угождать. Пока девчонка будет здесь, тебе придётся спать на полу. Надувной матрас где-то был.       – Пофиг, могу и на матрасе. У твоих магазин?       – Думаешь, на какие шиши мне хату сняли?       – Ничего я не думаю. Я помыться хочу. Мне ещё за вещами ехать.       – А зря. Думать иногда полезно. Умные люди…       – Сычёв, отвали, я в ванную, – вяло отмахнулся Ник и встал.       – Стой, Ник! У тебя ж было всё схвачено!       – Жил у тётки, она выгнала. Всё.       – Охуеть... Что так?       – Так.       – Чудик ты неприспособленный, где жить-то собираешься? Шмотьё своё можешь у меня припарковать, но осесть здесь не рассчитывай. За Ларкой следом приедет сеструха с детьми и мужем-уродом. В отпуск вроде. Ты же знаешь, мне башку оторвут, если увидят, что в квартире кто-то живёт. И не только башку.       – К тому времени что-нибудь придумаю.       Ник закрылся в ванной. Он хотел скорее смыть все запахи и лечь в нормальную постель. Приезд же каких-то «родственников-уродов» – он пропустил мимо ушей, каких именно, – казался таким далёким, что можно было и не думать о них вовсе. ***¹       Когда требовали обстоятельства и плата оказывалась не слишком высока, Денис Сычёв считался неплохим другом. Но ещё лучшим он был сыном – послушным. На его проводах на учёбу во время обильного застолья, подняв рюмку, мать встала и вместо тоста толкнула целую речь. Денис не знал, куда деваться от стыда: он смотрел в свою тарелку и кивал каждой фразе.       – Мы с отцом решили, – она оперлась на плечо мужа, – что общежитие, рассадник порока, не для тебя, потому сняли жильё. Но у нас есть условие. Ты собираешься жить в большом городе – соблазнов вокруг много. Не забывай, сынок, что ты должен в первую голову учиться и хорошо учиться. Каникулы будешь проводить дома: от семьи не след отрываться. В квартире никаких друзей-подружек быть не должно – ты не затем едешь, чтобы безобразить. Вера будет приезжать, я тоже стану наведываться: тебе присмотр нужен. Не вздумай хитрить, отца ты знаешь – глазом не успеешь моргнуть, как окажешься дома. И не кривись, не кривись, здесь тоже люди живут. До Казани от нас рукой подать, сможешь и там учиться, не убудет. Не опозорь нас, сынок. И храни тебя Бог.       Оценив своё новое положение и прикинув риски, Дэн всё равно пускал перекантоваться, да и себе не отказывал в удовольствии покувыркаться то с одной девчонкой, то с другой. Но всегда держал ухо востро, чтобы никто не задерживался надолго – возвращаться в маленький городок Дэну не улыбалось. Ему светило четыре беззаботных года, и он мечтал провести их подальше от родителей. Поэтому на первом месте у Дэна стояла учёба – за отличные результаты ему ещё и деньжат подкидывали. А каникулы с родителями – ничего, перетерпит.       «Ларка – свой человек, – размышлял Дэн, стоя в коридоре и прислушиваясь к шуму воды в ванной. – Тем более что на Ника она явно запала: всё время пялилась на его фотку в моём телефоне. Она будет молчать. А сеструха сразу сдаст матери или того хуже – отцу. Ну или муженёк её постарается». О том, что последует дальше, Дэн и думать не хотел. Но друга было жаль.       – Не кипишуйся, говно-вопрос, найдём тебе жильё! – весело проорал Дэн в закрытую дверь и, словно ставя точку, грохнул по ней кулаком.       Неделя пролетела как один день. Приехала Ларка: рослая и фигуристая, с цепким женским взглядом, но с совершенно пустой головой в свои восемнадцать. По вечерам в кухне, когда Ларка возвращалась, нагулявшись по городу, они вдвоём с Ником долго пили чай. Она разрешала брать себя за руку, но дальше дело не шло.       – Мать убьёт, – сказала Ларка, когда Ник потянул её ближе, пытаясь добраться другой рукой до пуговиц на блузке, – не смей.       И Ник не смел. Он вообще был не слишком смел с девушками. А точнее, сумел лишь два раза – в девятом и выпускном, за месяц до последнего звонка.       Свой первый раз он помнил во всех подробностях: беленькая, остроносенькая одноклассница Даша с по-мужски тяжёлым подбородком. Она отдалась ему в подвале, среди рассыпанных то тут, то там бумажных мишеней. Каждая была испещрена съёжившимися прорывами от маленьких пулек. Ник стрелял похожими на занятиях по ОБЖ, куда, к счастью, врачи ему ходить не запретили, в отличие от физры. Они с Дашей нашли целую стопку чёрно-белых перекрестьев в большой картонной коробке и, смеясь, разбросали их. Побегали по полутёмным отсекам подвала среди пыльных стендов, покрывшихся от времени жёлтыми пятнами, попинали когда-то аккуратно сложенные к стене развалы папок. Попрыгали на собранных, наверное, ещё в прошлом веке спрессованных макулатурных блинах. Принялись сбивать сломанные стулья, чудом державшиеся в вертикальном положении. Ещё не затих грохот от последнего упавшего стула, а Ник уже повалил раскрасневшуюся от бега девочку на кучу тряпья, сваленного в углу, собираясь защекотать, а потом, если получится... Но Даша, будто прочитав мысли Ника, не стала терять время: взяла его за руки и положила себе на грудь. Ник знал, ходившие по школе слухи: «Дашка – молоток на передок», «Дашка – мастер спорта по прыжкам на член». Теперь, чувствуя под пальцами мягкую девичью грудь, он понял смысл свиста, что раздался в классе, когда Елизавета Максимовна сказала: «Смирнов, возьми Минькову, спуститесь в подвал за материалами к постановке, она знает, где что лежит». И, словно в подтверждение его догадки, Даша поощрительно улыбнулась. Ник навалился сильнее, но она скривилась и, оттолкнув его, приподнялась. Через мгновение вытянула из-под спины перчатку-лису для кукольного театра с непропорционально большой и непривычно круглой головой. Под старой занавеской, на которой они лежали, был погребён весь штат истёртых временем кукольных актёров. Ник с Дашей, испытывая твёрдость лисьей головы, постучали ею о пол и о свои лбы – звук был отменно громкий.       Лиса быстро наскучила, и Даша без всякого перехода вдруг принялась расстёгивать Нику брюки. И если до возни с лисой он скорее по инерции, нежели от настоящего желания, сжимал подставленную под его руки грудь, то от лихорадочной возни со своим ремнём, который оказался в итоге выдран из шлёвок, Ник по-настоящему возбудился.       – Давай быстрее, вдруг Лиза отправит кого-нибудь за нами. – Даша проворно стащила с себя трусики. – Ты ведь ещё ни с кем не трахался? – Ник закусил губу, боясь своим ответом всё испортить. – Я так и знала. Значит, будем без презика. Ты не бои́сь, проскочим, у меня ещё нет ничего. Здорово, правда?       – Да, – согласился Ник на всякий случай, толком не поняв, куда они должны «проскакивать» и чего нет у Даши. Разве, если чего-то нет, оно хорошо?       Зато обрадовался, что резинка не нужна – у него их отродясь не водилось. С остальным проблем не предвиделось: что такое секс, Ник узнал ещё в пятом классе, подслушав на перемене разговор двух мальчиков из параллельного.       Но всё оказалось сложнее, чем представлялось: от волнения тряслись руки, возбуждение почти спало, и он смог попасть, куда нужно, исключительно благодаря Даше. Начав двигаться, он тут же устал, но не сдавался. И хотя на самом деле его первый раз получился слишком коротким и скомканным, к концу Ник совершенно выдохся. Ему чудилось, что прошла целая вечность, как они спустились в подвал.       – Ла-а-адно... – протянула на одной ноте Даша, когда всё закончилось. – Пошли, я вспомнила, где реквизит складывали в прошлый раз.       Взявшись за гофрированные борта коробки с театральными костюмами, они потащили её по полу к выходу. Потом Ник долго приводил себя в порядок у старенькой раковины, притулившейся при входе в подвал. Он приглаживал взлохмаченные волосы, умывался, стряхивал ошмётки пыли, прилипшие к свитеру и брюкам. По лестнице он поднимался другим человеком. Но, войдя в класс и услышав сдавленные смешки, сопровождаемые недвусмысленными стонами, Ник склонился над своим рюкзаком, сделав вид, что не всё достал к уроку. Он копался там до тех пор, пока щёки не перестало печь жаром.       Ник так и не узнал, что по чистой случайности не попал в разряд тех, кого Даша Минькова после близкого общения, кстати, не всегда заканчивающегося сексом, зачисляла в «нецелованные телки́». Это зачисление происходило прилюдно и громогласно – на всю школу. Получить высокую оценку у Даши означало получить пропуск чуть ли не во взрослый мир. И только то, что на следующий день девочка заболела и не пришла в школу, а выздоровев, начала активно строить глазки хмурому амбалу из одиннадцатого, забыв про подвальное приключение, не дало Нику ощутить, что значит иметь клеймо «телка́». Он, не особо интересовавшийся особенностями выстраивания подростковой иерархии в школе, чудом избежал обидных подколок и смеха за спиной. Зациклившись на своём новом статусе: «Я теперь мужчина!», Ник через неделю почти не вспоминал про Дашу.       Второй раз Ника случился через несколько лет. С двадцативосьмилетней тёткой, племянницей матери, которая пережидала у них пару дней между самолётами с курорта на курорт. Во вторую ночь, когда в квартире все заснули, она пришла к нему в комнату и без лишних разговоров отдёрнула одеяло. Ник уже спал и не сразу сообразил, что происходит и кто это. От такого напора он в первое мгновение испугался – ночь, чужие руки, шарящие по телу, и свистящий шёпот:       – Ты же хочешь, давай!       Когда Ник узнал тёти-Наташин голос, его страх тотчас улетучился. Она ещё за ужином постоянно бросала на него задумчивые взгляды и дёргала просьбами. Ник же весь вечер представлял её в купальнике, а то и вовсе голой, когда она, смеясь, рассказывала, сколько раз ей пришлось упасть с банана в море и как трудно было залезать назад.       И теперь, без лишних слов придавив Ника к кровати, захватывая пальцами кожу на боках, она мяла и тискала его. Запустила руку в трусы… От слюнявого поцелуя стало неприятно сладко во рту: после ужина тётка щедро намазала губы помадой.       Сбитое дыхание, потное тело… Ник знал, что не должен находиться внизу, и, вывернувшись из-под тёти Наташи, тяжёлой и жаркой, он опять прилип к ней, но уже сверху. Мягкие плечи, пухлые груди, колкие волоски внизу живота, горячую влажность между ног – всё хотелось рассмотреть и потрогать. Надеть презерватив у Ника не получилось, и тётя Наташа, приговаривая «ничего, ничего», ловко натянула резинку сама, напоследок чувствительно щёлкнув колечком. Это помогло Нику тут же не кончить – возня с презервативом его сильно возбудила. Подсунув себе под бёдра подушку, тётя Наташа развела колени и притянула к себе Ника. Протяжно застонала, принимая его. Двигаясь, Ник шумно выдыхал ей прямо в лицо, пытаясь удержаться на дрожащих руках и не свалиться. Пот щипал глаза, даже на носу висела капля. Стиснутый чужим телом, Ник устал до белых всполохов под веками и из последних сил ждал конца, как избавления, но не отступал – он должен выдержать, должен продержаться. И Ник выдержал, но заснул сразу же – настолько вымотался. После он пытался найти причину такого сильного возбуждения, потому что обычно по вечерам в кровати, когда накрывался с головой, подобного с ним не случалось. Тёплое тело рядом? Чужая настойчивость?       Он не догадывался, что этот опять-таки стихийный второй раз не случился бы, если бы не разговор, состоявшийся между матерью Ника и тёткой.       – Мы с Вадимом… До чего дошло, боимся оставить одного в квартире – приведёт ещё кого.       – Пусть приводит, я не понимаю! Восемнадцать лет, пора.       – Что ты не понимаешь! «Пусть приводит». А если он приведёт парня?       – Ка...кого парня?       – Обыкновенного! Я боюсь, Наташ, ночи не сплю – вдруг он этот... Он всё время дома, ни с кем не встречается. По-моему, ему и не звонит никто. Я всегда знала, что эти его головные боли до добра не доведут. С самого детского сада от врачей не вылезали. Аукнулось!       Наталья приглядывалась к Нику весь ужин. Ей не верилось, что родной племянник, совершенно нормальный с виду – ну да, стеснительный немного, – мог быть геем. Она улыбалась ему, просила передать ей салфетки, соль, поправляла воротник его рубашки. Ник не реагировал. «Не понял, – успокаивала она себя, заходя к нему ночью в комнату, – просто надо в лоб, без намёков».              С тех самых пор с сексом у Ника было не очень – помня, насколько всё это тяжело в процессе и смазанно по ощущениям в конце, сам он инициативы не проявлял. Ларка – первая девчонка, которая обратила на него внимание за долгое время, но, несмотря на взаимный интерес, дальше платонических кухонных посиделок зайти не удалось. Ник чувствовал, что он делает что-то не то.       Вроде бы лишь вчера Ларка, приехав с вокзала, втаскивала свой неподъёмный чемодан в квартиру, а сегодня утром Дэн, отводя взгляд, намекнул, что пора освобождать помещение – в выходные приезжает сестра с семьёй. Выспавшийся, отдохнувший – благо сегодня нужно было ко второй паре, – Ник пообещал себе начать думать по поводу жилья по дороге в универ. Но мысли о предстоящих практических по лексикологии и грамматике мешали сосредоточиться. Контрольные шли по расписанию одна за другой, и ни к одной из них Ник не подготовился как положено – всё время ошивался около Ларки. Девушка хоть и не подпускала его к себе, но и не отпускала: строила глазки, сюсюкала и норовила всякий раз провести рукой по его щеке, словно копируя чей-то красивый жест. Ещё в школе Ник слышал рассказы про «динамо», но с ним самим этого не случалось. Сказывался небольшой опыт в отношениях. «А вот сейчас... – он скривился в усмешке, – ешь это самое «динамо» — не хочу. И почему, например, не Спартак какой-нибудь?» К спорту он был равнодушен. «Что не так? – думал Ник. – Я же всё правильно делаю: не напираю, вежливо». А теперь, когда со дня на день предстояло съехать, ему точно ничего не светило.       Автобус встал на перекрёстке – сейчас под светофор налево и через одну выходить. От работающего в салоне отопления клонило в сон. Что делать с жильём? Почему Ларка так себя ведёт? Какую оценку поставят за работы? Дэн злил: «Ты извини, но портить отношения с родителями я не хочу. Вещи можешь здесь оставить, я же понимаю».       Чтобы и правда не заснуть, Ник стал смотреть по сторонам. Справа от автобуса тоже на светофоре стояла чёрная дэу. Перед ней на дорогу с газона спрыгнула ворона. Постояла, потом неуверенными скачками приблизилась и остановилась напротив машины. Ник от нечего делать стал разглядывать её: взъерошенная, грязная. Из какой-то передачи, виденной в детстве, он знал, что вороны не слишком приятные птицы: воруют чужих птенцов, разоряют гнёзда, не откажутся и от валяющейся на шоссе мёртвой собаки, в помойках шарятся. Но в той же передаче говорилось и об их исключительном уме. «Зачем она тогда выперлась на дорогу, раз такая умная?» – думал Ник, успевая следить и за вороной, и за стрелкой, что никак не загоралась на светофоре.       Наконец красный смигнул, и поехали те, кому прямо: дэу, тронувшись с места, сразу остановилась, видимо ожидая, чтобы птица освободила ей путь. Ник вспомнил, как весной ещё в Москве, почти на таком же перекрёстке, несмотря на горящий зелёный, все машины стояли, ожидая, пока по зебре, шлёпая вразвалочку, перейдёт дорогу утка с пятью утятами. Когда всё семейство оказалось на другой стороне дороги, Ник невольно улыбнулся и выдохнул, а сухенькая старушка, сидевшая рядом, прокряхтела:       – Ишь... На пруд, должно быть, повела, туточки он, рядышком совсем.       Ник как сейчас видел: у последнего птенца тогда не получалось вскарабкаться на высокий бордюр, но мама-утка крякнула, и малыш, поднажав, тут же оказался наверху.       Дэу, проехав вперёд, загородила собой птицу, и Ник безуспешно тянул голову, пытаясь разглядеть, как именно ворона собирается уступать дорогу: делая одолжение, нехотя вернётся на газон или, торопясь убраться, просто улетит. Машина через мгновение уехала, а Ник принялся выглядывать на траве птицу. Но газон оказался пуст. Может, на дереве? Теперь и не увидеть. Он разочаровано откинулся на спинку сиденья. Автобус тоже пришёл в движение – загорелась стрелка. Поравнявшись с тем самым местом, где ворона спрыгнула на проезжую часть, Ник неверяще распахнул глаза... На шоссе дэу оставила после себя раскатанное серо-чёрное нечто. Мёртвое.       Автобус давно свернул с шоссе на тихую улочку, а Ник сидел, по привычке зажав ладони между ног, – перед ним всё стояла картинка мягкой заплатки на асфальте. То, что секунду назад двигалось, дышало… Она же живая… была. Зачем?!       Контрольные Ник писал «на автомате»: вопрос – выбор правильного варианта, вопрос – найти ответ, вопрос... Есть ли ответ? Будто и не он вовсе заполняет пропущенные места в бланках – он остался там, на дороге, распластанный и распотрошённый. Сдав работу по лексикологии, Ник, как и вся группа, уже стоящая на низком старте, выслушал раздражённую речь профессора. Тот успел проверить первые несколько работ, и был жутко зол. В итоге сжалился и разрешил на следующей неделе пересдать тест. Жаль, что грамматику переписать не разрешили.       Две оставшиеся пары Ник прилежно писал за преподавателем, зажав другую руку между коленей, но мысли блуждали далеко: сначала он всё думал про ворону, потом про квартиру, опять про ворону. Птица и квартира в его голове соединились в единое целое. Как можно выгнать на улицу человека, которому негде жить: выставить, даже не попытавшись хоть как-то объясниться с роднёй и отстоять друга? И как можно просто взять и убить птицу? Вот она, стоит перед тобой, ветер раздувает её перья. Она, наверное, смотрит на тебя, видит через стекло, а ты, нажав на педаль, берёшь и переезжаешь чужую жизнь. Навсегда.       Вечером Ник не нашёл тетрадь по стилистике. Перебрав всё на столе, подоконнике, перерыв сумку с вещами, даже заглянув под кровать Ларки, на которой раньше спал, Ник не мог поверить в очевидное: тетрадь осталась на квартире у тёти Тани. Он мысленно прошёл по комнатам, пытаясь припомнить, где именно она лежит, потому что иллюзий, что дадут самому поискать, Ник не питал.       Когда Ларка вечером, как обычно, налила себе чай и выставила на стол варенье с баранками, то обнаружила, что её ухажёр отсутствует. Впервые с тех пор, как она приехала, Ник не сидел рядом. Поджав губы, Ларка раздумывала: позвать скромнягу-тугодума или уже спокойно допить чай и не заморачиваться? Когда в Усадах она слушала рассказы Дениса о его жизни в Питере, то всё, что было связано с огромным городом, казалось ей сказочным и желанным. Но теперь город утратил волшебный ореол, и Ник тоже упал в её глазах: невысокий, совсем без мускулов, мямля бесхребетная. Не то что тот красавчик, с которым Ларка несколько раз в одном лифте ехала. «Ник, Ник, Ни-ик… Если только на личико симпотный, а сам точь-в-точь родной Усадский тихушник-ботан. Да и вообще… – Ларка хрумко разгрызла баранку, отправила в рот ложку с вареньем и, зажмурившись от сладости, снова вспомнила незнакомца в лифте. – Надо у Дэна поспрашивать, он должен знать, в какой квартире тот живёт. Тем более скоро тётя Вера приедет, и Нику придётся свалить. – Допив чай и облизав блюдечко из-под варенья, Ларка успокоено выдохнула: – И хрен с ним, я настоящего мужика найду!»       На следующий день, как мог пораньше, чтобы не застать Свету или того, в семейниках, Ник вновь приехал по знакомому адресу. Поднимаясь по лестнице, он прикидывал, чем окончится встреча с новыми хозяевами квартиры, если они будут дома. Когда увидел, что стоит перед дверью Цыгана вместо бывшей своей, понял, что уж слишком задумался. Идти не хотелось, но и конспекты Ник терять тоже не собирался, и, преодолев ещё два пролёта, он на всякий случай надавил кнопку звонка. Потом ещё раз. Достал ключ, но воспользоваться им не вышло – хищными, ещё не стёртыми от времени зубчиками сияла новая личинка замка. Это конец. Засунув в карман бесполезный теперь ключ, Ник начал медленно спускаться вниз. В Москве стилистику читал отличный преподаватель и так подробно за ним писал только он, Ник. А значит, восстановить материал не получится, даже если волшебным образом Лиза или Игорь, бывшие одногруппники, решат заморочиться и выслать конспекты.       На седьмом у окна, стоя спиной к лестнице, курил Цыган. Ник остановился, воткнувшись взглядом в бугристую спину в красной борцовке. Он ничего не ждал – завис на знакомой фигуре, единственном человеке, которого он, получается, знал в доме. Цыган не изменил своим привычкам: не курил, а обхватив себя руками, держал сигарету. На шаги за спиной оглянулся:       – И?       Пожав плечами на непонятное «и», Ник принялся изучать свои кроссовки. Цыган тем временем избавился от дотлевшей сигареты и повернулся. Ник ругая себя, что остановился, продолжил спускаться.       – Что там, – догнал его громкий голос, – Светка докопалась?       Обидные, но такие нужные сейчас Нику слова ударились в спину, будто снежком кто бросил. Он остановился – теперь невежливо будет молча уйти.       – Нет. Их дома нет.       – Приходил зачем? – Цыган подошёл к перилам и смотрел вниз, ожидая ответа.       – Тетрадь оставил.       – Купи другую, нашёл из-за чего!.. А-а, по учёбе, – догадался Цыган.       – Я пойду.       – Завтра приходи вечером, после девяти, будет тебе тетрадь.       – Она чёрная. – Ник не верил своей удаче. Попросить Цыгана он бы не догадался.       Назавтра Ник сидел на подоконнике около своей сумки и ждал, когда Цыган выйдет курить. Съехав от Дэна, он взял с собой самые необходимые вещи. В кармане джинсов лежали два адреса пресловутых «гостиниц на час». Ник не знал, останавливаются ли в таких на целый день или сразу на неделю, но денег, взятых взаймы у Дэна, хватало лишь на такое пристанище. Рассудив, что отец наверняка чувствует хоть каплю вины за то, что оставил сына без жилья, Ник запланировал разговор с ним на завтра. Тогда можно будет поискать сговорчивую бабульку за городом, пусть даже в Шушарах – получить от родителей сумму, годящуюся на съём комнаты в городе, он и не мечтал. А потом уже поспрашивать на кафедре, может, кто из преподов посоветует что-то с нормальной подработкой. Ник втайне рассчитывал на помощь Сухарниковой. Вера Савельевна, преподаватель по речевому, явно благоволила ему. Со временем, если выгорит с работой, Ник сможет опять жить в городе.       – Пришёл? – Цыган вышел на лестницу с сигаретой в руках. Снова скрылся в квартире, чтобы через секунду появиться, но уже со стопкой тетрадей.       – Ой, – не сдержался Ник, – я столько забыл?       – Может, ещё что? – Цыган листанул тетради, задержавшись на одной из страниц: – Ник, что ли? Ну бери своё добро.       – Да. Нет, ничего. Спасибо вам. – Ник, улыбаясь, взял тетради и перебрал по одной: основы теории французского, драгоценная стилистика, история языка и две новые, без единой записи.       Цыган прикурил, не отходя от двери, затянулся, выпустил дым в сторону:       – С вещами?       Ник с тотчас потухшим лицом отступил назад. Радостное настроение, как мыльный пузырь лопнуло и осело грязными хлопьями: сейчас ему придётся тащиться через весь город, чтобы, прибыв на место, гарантировано потащиться в другой конец. Дозвониться в гостиницы не получилось: в одной было всё время занято, в другой не брали трубку. Сайтов такие «дыры» не имели. Ник подозревал, что его затея провальная с самого начала.       Подойдя к окну, он стал засовывать тетради в и без того битком набитую сумку. Получалось плохо. Надо было уложить их по одной, но Ник нервничал под тяжёлым взглядом Цыгана и потому бестолково толкал и толкал стопку целиком.       Цыган подошёл ближе и, кинув в банку сигарету, забрал тетради и ловко рассовал их по сумке. Застегнул молнию и, стащив с подоконника, протянул Нику. Тот послушно взялся за ручки, но, забыв насколько та тяжёлая, едва удержал её, сильно качнувшись по инерции вперёд.       – Совсем плохо? – Цыган опять подхватил сумку, слегка дёрнул к себе – Ник автоматически разжал руку – и закинул обратно на подоконник.       Вытянул из кармана пачку сигарет, Цыган выбил одну, прикурил.       – Жить, выходит, негде, – прозвучало утверждающе, а потому оскорбительно.       – Есть, почему? – Нику из упрямства хотелось спорить и доказывать обратное. Хотя то, что ему некуда податься, являлось аксиомой даже для этого качка, вряд ли близко знакомого с математикой. Ник любил точные науки: цифры, логика и ноль эмоций. Удобно и, главное, привычно. Но пошёл на лингвиста, чтобы доказать, что сможет учиться не там, куда настойчиво тянули и убеждали поступать родители. Получилось. Втянулся. Даже понравилось.       – Я вижу. И куда двигаешь?       На этот вопрос у Ника нормального ответа не было. Но, чтобы Цыган поверил, перестал буравить глазами и отпустил, нужен чёткий ответ. Сам же Ник не мог уйти, ему словно требовалось разрешение – он точно приклеился к подоконнику. Заболела голова.       Куда «двигаю»? В гостиницу, которая – «на час», а потом, когда не выгорит, на вокзал ожидать, чтобы капнуло на карточку. Так и сказать? Глупее и придумать нельзя! И Ник продолжал молчать. Мифический друг тоже не прокатит. Иначе бы он не торчал здесь. И врать теперь поздно. Отшутиться? С этим?        – Пошли. – Дотлевшая до половины сигарета полетела в банку. – Пока у меня поживёшь. – Цыган взял сумку и направился в квартиру. Нику ничего не оставалось, как последовать за своим имуществом. И не мешало бы выпить спазмалгона с но-шпой.