Просто

      Ему нравилось жить у Цыгана. Тот не лез с вопросами, не учил жизни на правах старшего, не требовал соблюдения приличий: совместных трапез по-соседски и положенных светских бесед. Спокойно реагировал – никак – на то, что, придя с улицы, Ник сразу скрывался в своей комнате. Но больше всего Ник оценил тишину. Иногда, впрочем, он слышал телефонные разговоры Цыгана с какой-то Милой, но ни разу её не видел. На квадратных метрах Дэна жизнь протекала слишком бурно: очередной «послушай только, зацени» диск через пару дней заменялся другим, с названием «этот ещё круче», подолгу шумел фен Ларки, из ванной доносились вопли Дэна, считавшиеся пением. На кухне в режиме нон-стоп взрывался закадровым смехом комедийный канал, который никто толком не смотрел. Сигналы входящих смсок, уведомлений и оповещений, казалось, не смолкали круглые сутки.       У Дэна было шумно, бестолково, но там, как ни странно, Ник чувствовал себя спокойно, как дома. Как в ту далёкую пору, когда он был ещё настолько маленьким, что ему полагалась сказка на ночь: мама плотно обжимала вокруг сына одеяло и пусть торопясь, но прочитывала несколько страниц. Потом её ждал либо телефон, либо научный диспут с мужем, а Ник после её ухода ещё долго лежал, не шевелясь, чувствуя себя уютно в домике-коконе. Он был счастлив.       Ему нравилось жить у Цыгана. Но когда тот возвращался с работы… С приходом хозяина в квартире делалось не намного шумнее, нежели без него: ни суеты, ни музыки, ни говорящего телевизора, ни тем более пения в ванной. Но когда Ник слышал его шаги рядом со своей комнатой, буквально становилось тяжелее дышать. Он неосознанно затаивал дыхание. Ему требовалось время, чтобы унять тревогу, граничащую со страхом.       На четвёртый день Ник набрался смелости и сунул нос в хозяйскую комнату – чисто и пустынно. Шкаф, двуспальная кровать с маленькими тумбочками у изголовья, стул. Ничего лишнего. Ни тяжёлых гардин на окнах, ни ковров, ни картин. Книжные полки не нависали над головой, нигде не валялись носки, на спинке стула не копились рубашки. Даже подоконник пустовал – ни одного цветочного горшка.       У Дэна в квартире, что в комнатах, что на кухне, был вечный бедлам, который, как и шум, раздражал. К полу постоянно липли тапки – звук отклеивающихся подошв от сладкой лужицы сока или пива действовал на нервы, босиком Ник ходить не рисковал. Убирались несколько раз в год, к приезду родителей. Цыган же, не гнушаясь явно женским занятием, раз в неделю драил по-палубному пол, наверное, оттого, что постоянно ходил босой. Ник, однажды застав этот процесс, долго находился под впечатлением.       На кухне царил почти армейский порядок: в белоснежной эмалированной раковине никогда не лежала посуда, немногочисленные кастрюли, столовые приборы, крупы, заварка, кофе аккуратно были распределены по ящикам и полкам. В доме всё занимало своё место. В ванной комнате не громоздились рядами баночки и флаконы, когда как у Дэна всё это великолепие, оглушительно громыхая, регулярно слетало на пол, стоило зазеваться и задеть полочку.       Про оплату комнаты разговора не было ни сразу, ни потом, что радовало – присылаемых из дома денег Нику, как и прежде, хватало только на еду и дорогу. Рассказ о ситуации с жильём не произвёл должного впечатления: «Сын, ты взрослый уже. Уехал – решай такие вопросы самостоятельно. Если в общежитии нет мест, возвращайся домой, но звонить Татьяне я не буду. Она должна извиняться – не я».       Домой Нику не хотелось. Но и здесь, среди идеального порядка, он так же чувствовал себя лишним – привыкнуть к чужой квартире, к её немногословному хозяину не получалось, да и зачем? Ник вообще старался реже попадаться Цыгану на глаза: выходил из комнаты, когда был уверен, что не встретит его, вещи исхитрялся стирать так, чтобы они не успевали намозолить глаза в ванной, пока сохли. Приспособился вместо стола обходиться подоконником – ширина позволяла. Главное – крыша над головой.       Вскоре жизнь захребетника начала Ника беспокоить. Поэтому откладывать разговор с Сухарниковой он дальше не стал.       Вера Савельевна не подвела, и через несколько дней, съездив по адресу, полученному из унизанных многочисленными кольцами сухеньких пальцев, он договорился о работе – техническом переводе. Но то ли заказчик попался себе на уме, то ли Ник вёл себя неверно – не демонстрировал коммерческой нахрапистости, разговаривали с ним прохладно. И обещанный гонорар изменить его финансовое положение в принципе не мог. И чувствуя себя обязанным, Ник вымыл плитку в ванной и на кухне. Заметил Цыган или нет, никакой реакции не последовало.       Что Цыгана зовут Олег, Ник узнал случайно: зацепил взглядом платёжки, воткнутые за рамку зеркала в коридоре. Подошёл ближе узнать, сколько хозяин платит за квартиру. Варчук Олег Андреевич. Перед сном, орудуя во рту зубной щёткой, Ник вдруг понял, что они с самого начала не представились друг другу. Если подумать, оно было и не нужно. Живя вместе, они почти не разговаривали и ели отдельно, каждый готовил себе сам. Но, когда готовил Цыган, Нику хотелось прийти на кухню и немедленно спустить в унитаз содержимое кастрюли или сковороды. Зачем было сыпать столько приправы с глутаматом, Ник не понимал. Даже открытое настежь окно в комнате помогало мало: химический запах пищи ещё долго витал по квартире.       В общем всё было нормально, если бы не страх. Ник боялся Цыгана. Не так, как шарахаются от оскалившейся псины или отморозка в тёмном переулке, а на каком-то животном, потустороннем уровне. Молчаливость Цыгана, его угрюмость, то, как он смотрел своими чёрными глазами, будто знал о тебе что-то такое, в чём ты сам себе не мог признаться… Ник всё время был настороже, опасаясь чего-то неосязаемого и, может, даже несуществующего, но точно – возможного. Это напрягало и заставляло вновь и вновь засиживаться до поздней ночи за переводами, чтобы заработать денег и съехать. Но не получалось: отец ясно дал понять, что денег на отдельное жильё не даст, с подработкой ситуация не менялась, а потому приходилось начинать и заканчивать каждый день набившей оскомину мантрой: «Он не страшный». Регулярно болела голова. Ник грешил на ужасные запахи, разносящиеся вечерами по квартире, и своё постоянно напряжённое состояние. ***       День рождения… Не иначе как угадав, что в этот день Олег хотел одного, то есть, по сути, ничего, Людмила не стала настаивать на поездке на дачу к кому-то из своих многочисленных знакомых.       – Хочешь, соберёмся как раньше? Аркадьича твоего любимого позовём, ребят, закажем зал в кафешке или ресторане, выбирай. Или пойдём в тихое местечко и посидим вдвоём.       – Серьёзно? – Олегу не верилось, что так легко отменилась пытка его собственным днём рождения.       – Тридцать лет – не шутка. Тебе самому как хочется?       В такие моменты он вспоминал, почему стал встречаться с Людмилой: если хотела, она неплохо его понимала.       Обошлось модной едальней и кругленьким счётом, который предусмотрительно принесли сразу после заказа Людмилой устриц и самого дорого шампанского, что нашлось в карте. И это не считая горячего и заковыристого – и по названию, и по виду – десерта. Олег готов был оплатить ещё больший счёт – его спокойствие стоило дороже.       – Удивительно, что ты ни Аркадьичу не позвонил, ни кому-то ещё из сборной. – Людмила, сделав глоток шампанского и отставив бокал, смело взяла со льда половинку раковины и шумно всосала содержимое.       – Мил, ты же знаешь…       – Да знаю я, знаю, что тебе не нравятся компании, – перебила Людмила, выдавив дольку лимона в следующую створку, – но всё-таки… Ты всё забыл? Неужели не хочется встретиться?       – Много времени прошло. Каждый сам по себе. – Олег с удивлением наблюдал, как Людмила ловко управлялась с устрицами.       – И твой Аркадьич сам по себе?       Олег залпом осушил бокал:       – Аркадьич – другое дело. И я всё хорошо помню.       – Как он вас гонял, словно каторжных, как орал и матерился?       – Не без этого. Ещё помню, что возился чуть не до ночи, объясняя нам, тупоголовым, наши промахи, оттачивал технику падения, каждую мелочь растолковывал. Помню, как разобрался с отчимом Пашки Терёхина, когда Пашка стал приходить на тренировки избитый. И как того же Пашку, а после и Сковороду, когда у него мать стала пить по-чёрному, Аркадьич оставлял у себя ночевать, хотя с женой в однушке жил, тоже помню.       – Олежек, ты так говоришь… – Людмила поправила волосы и медленно обвела край бокала пальцем. – Можно подумать, что ты одобряешь подобную жизнь: нянчиться с мелюзгой, слушать нытьё и решать их проблемы. А Сковорода – это Скворцов, что ли, тот, что себе молнии вечно выбривал на висках? Отвратный тип.       – Никакой он не тип, нормальный, как все. Мил, херово, когда идти некуда, когда никому не нужен.       – Ты всерьёз или на тебя шампанское действует? – Людмила достала зеркальце из сумки и, подкрасив губы, кивнула на свой бокал: – Налей мне.       Олег и сам не понял, что на него нашло. Смог бы он, как Аркадьич, всё своё время и силы отдавать малолеткам? Сначала неуклюжим, боящимся всего и всех, потом подросшим и нагло отпускающим беззвучный матерок в ответ на окрики тренера. А после, одержав первую победу, и вовсе мнящим себя великими спортсменами. Наверное, видя, как с твоей помощью из маленького зверька вырастает настоящий борец и стоящий человек, ты понимаешь что-то. Узнаёшь себе цену. Что заставляло Аркадьича брать задиру Скворцова в свою крохотную квартиру? Он успевал в зале довести тренера до белого каления, не зря Аркадьич звал его Сковородой, пропесочивая по полной. Но после, на выходе из зала, тренер всё равно спрашивал: «Дома нормально?» Как относилась жена Аркадьича к присутствию в их доме постороннего пацана? Тем более своих детей у них не было, а значит, и привычки к детским проблемам. Олег качнул головой – сложно.       – Ко мне? – мурлыкнула Людмила, отложив десертную ложку и пересев на диванчик к Олегу. Она тянула слова, сыто жмурилась и льнула всем телом.       – К тебе ближе, – улыбнулся в ответ Олег.       За спокойный день рождения, за внимание к своим желаниям он совершенно искренне отблагодарил Людмилу ожидаемым ею способом: неутомимо вбиваясь в податливое тело, меняя позы, чередуя подходы и под утро оставив под кроватью три использованных презерватива.       – Там в кармане плаща коробочка, – девушка сонно проговорила в спину одевшемуся Олегу, – возьми. Забыла в ресторане отдать. Поздравляю.       Как бы ни было поздно, Олег всегда уезжал к себе. И Людмила не любила просыпаться с кем-то в одной кровати. Олегу нравилось, что они совпали в этой привычке. Разговор о свадьбе, как и о том, чтобы начать жить вместе, за все три года, что они были знакомы, не поднимался. Получалось, что встречи пару раз в неделю, совместные отпуска и праздники, ощущение свободы были важны им обоим.       Было далеко за полночь, когда Олег вошёл в квартиру. Выкладывая на тумбочку в коридоре подарок Людмилы – запонки, – он услышал, как в маленькой комнате разом взревели пружины, и что-то тяжёлое глухо ударилось об пол. Решив, что Ник просто-напросто свалился с раскладушки во сне, Олег ушёл в душ.       Квартирант Олега не напрягал. Уходя утром и возвращаясь поздно вечером, он не видел Ника по несколько дней кряду. Лишь по скрипу раскладушки и мокрому полотенцу в ванной догадывался, что тот ещё здесь. Искал тот жильё или нет было неясно: живёт себе и живёт. Вреда от него никакого. Счета за коммуналку стали больше, но не настолько, чтобы об этом стоило заводить разговор. Ник готовил себе сам, сам покупал продукты, посуду мыл, гостей не приводил. Безобидный, пусть.       Ник, с трудом выбравшись из огромной дыры аккурат посередине раскладушки и включив верхний свет, обозрел масштабы катастрофы. Совсем древний брезент протёрся от времени и банально разъехался под ним. Ник перенёс постельное бельё на подоконник и отыскал в сумке допотопную деревянную катушку с нитками и иглой, которую прихватил у Дэна, когда в единственных кедах оторвался язык и пришлось его пришивать самому. Сложив нить в несколько раз, Ник стянул края прорехи множеством стежков. Боясь вновь оказаться на полу, с большой осторожностью лёг и не двигался до утра: то засыпал, то просыпался, прислушиваясь к ощущениям – не расползлись ли нитки. К утру Ник был совершенно измучен. Яснее ясного, что вторую ночь его штопка не переживёт, поэтому он утром пошёл на кухню «сдаваться». Заставляя себя смотреть Цыгану в лицо, сообщил об умершей ночью раскладушке.       – Я понял, решу вопрос. А что с квартирой, варианты есть?       – Варианты? Да, но пока… – Ник знал с самого начала, что этим кончится. Ни квартиру, ни комнату он не искал – всё равно денег не было.       – Понял-понял. – Цыган не стал слушать и махнул рукой. – Будет мебель, давно пора купить. Пока со мной поспишь, не проблема. Всё равно больше не на чем.       Выслушав решение Цыгана, Ник кивнул головой и вернулся в свою разорённую комнату. Он понимал, что никто не обязан с ним нянчиться, но с другой стороны… спать вместе?! «Не проблема! – возмущался про себя Ник. – Для тебя, может, и не проблема». Однако, придя домой вечером позже обычного, он думал уже иначе: после занятий Ник провёл два часа в читальном зале, и теперь глаза слипались. Зайдя в квартиру и поняв по отсутствию ботинок Цыгана, что того нет дома, Ник не стал есть, а сразу пошёл в ванную. Голод был усмирён двумя сэндвичами из автомата: Ник заглотил их в библиотеке, прячась за монитор, чтобы не выгнали с едой. Не думая ни о чём, кроме сна, Ник разобрал с одного бока двуспальную кровать Цыгана и, завернувшись с головой в одеяло, принесённое из своей комнаты, сразу уснул.       Утром, едва дождавшись, когда Цыган уйдёт, Ник метнулся в маленькую комнату, надеясь обнаружить если не купленную мебель, то хотя бы новую раскладушку. Ничего. Старая, прислонённая к стене, укоризненно глядела на Ника кривым швом.       За первой ночью наступила вторая, но вопрос и не думал решаться. И следующим вечером Ник, подгоняя себя и прислушиваясь к каждому шороху, со спринтерской скоростью поужинал сырковой массой, намазанной на кусок белого хлеба: купил по акции в магазине – дёшево и сытно. Дожёвывая, принимал душ, чтобы улечься до скрежета ключа в замке.       На четвёртый день, придя из университета пораньше, Ник сварил два яйца, заел их куском сыра, выпил сладкий чай и сразу засел за учебники – успеть всё сделать и привычно лечь, пока один в квартире. Но программа максимум осталась невыполненной: до брошюры по французским холодильным установкам Ник так и не добрался. Он получил заказ на новый перевод и срок сдачи заказчику поджимал. Согреваясь на своей половине кровати, Ник дал себе слово завтра подольше посидеть в библиотеке.       Утром завести разговор о раскладушке Ник не отважился. К Дэну тоже нельзя было переехать – сестра всё ещё жила у него. И Ник решил терпеть столько, сколько сможет.       На следующую ночь быстро заснуть у Ника не получилось. Цыган давно вернулся, поужинал чем-то резко пахнущим, принял душ и лёг, а Ник всё таращился в ночь. Бессонница, темнота и сосед – всё напрягало. Вспомнил, как сегодня утром тот не взял его несчастные две тысячи, вспомнил облегчение, которое испытал. Какое лицо при этом было у Цыгана, Ник предпочитал не думать. Деньги. Они были совсем не лишние – можно не торопиться с переводом, который продолжал висеть на шее тяжким грузом. Сухарникова не ошиблась – к техническим текстам он не был готов. Впрочем, две тысячи слишком мало, на отдельное жильё всё равно не хватит.       Дождавшись, когда дыхание Цыгана станет глубоким и шумным, Ник переменил позу и покосился на Цыгана. Как научиться спокойно спать с совершенно посторонним человеком в одной кровати? Ник уже в который раз задавал себе этот вопрос и не находил ответ.       Сна не было ни в одном глазу. Может, виноваты злосчастные французские холодильники? Мысли сами собой переползли на учёбу. Ник перебрал в уме будущие зачёты и возможные «автоматы» за семестр. Сухарникова «автоматом» легко поставила бы ему зачёт, но в эту сессию по её предмету был экзамен, а на экзаменах она спрашивала всех без исключения. Увлёкшись, Ник пересчитал все предметы в универе за семестр, потом за год. Быстро справившись, выстроил их в алфавитном порядке, пробежался по названиям в обратную сторону. Один раз ошибся и вдруг зевнул. Обрадовавшись зевоте, принялся делить предметы по родам: женские – налево, мужские – направо. Большинство оказались женского рода. Завис над Древними языками и культурами. Но зевать почему-то больше не тянуло.       Дальше пошло веселее – придумать преподам прозвища. Сразу на двух языках: Риторика – Руины – ruines romaines Риторику вёл неряшливый пожилой профессор, но обижать хорошего, в общем-то, дядьку не хотелось, поэтому в выборе прозвища Ник был снисходителен. Философия – Фифа – la fifa. История языка – Индейка – dinde. Ник настолько вошёл во вкус, что ему пришлось зажимать себе рот, чтобы смехом не разбудить Цыгана.       Окончательно разогнав все маломальские ростки дремоты, Ник завозился, чтобы лечь по-другому, и в ту же секунду подскочил от громкого:       – И долго ещё?       – Нет… То есть да, – прошелестел Ник, ругая себя, что разбудил Цыгана. Всё-таки он страшный, и как ни старайся не обращать на это внимания, как ни борись с собой, но холодок по спине пробегал всякий раз от его тяжёлого взгляда или слишком серьёзного голоса.       – Ты спать собираешься?       – Я буду тихо, – пообещал ему Ник и отполз на самый краешек своей половины кровати. Там с ещё бо́льшим рвением принялся усыплять себя, но спасительные снотворные мысли не приходили, наоборот, резво заскакали с порванной раскладушки на Дэна, потом на Ларку, так и не позволившую себя поцеловать, на Цыгана, вечно хмурого, строгого. Со всеми предосторожностями Ник медленно перелёг с бока на спину. Раз Цыган не покупает мебель, тогда завтра он сам купит себе раскладушку. Теперь, когда у него есть две тысячи, он может себе это позволить. И уже не заботясь о производимом шуме, Ник снова отвернулся к окну. Глаза закрылись сами собой.       Олег в последние дни с трудом засыпал – слишком уставал за день, шея ныла сильнее обычного. Стоило неловко повернуться, и травмированное плечо тоже давало о себе знать. А как только Ник начал оставаться на ночь в его комнате, стало ещё хуже: еле-еле задремав, всё равно в итоге просыпался – слишком уж тот беспокойно спал. Олег не понимал, почему зелёный пацан, который должен вырубаться мгновенно – он помнил себя в его возрасте, – крутится и вздыхает, а заснув, всё равно продолжает ворочаться.       Заходя в комнату после вечернего душа, Олег сразу же раздражался, понимая, что в очередной раз совершенно забыл про сломанную раскладушку. По утрам он давал себе обещание после работы проехать на две остановки дальше, чтобы зайти в магазин и купить хотя бы диван, потому что ни сил, ни желания выбирать всю обстановку не было. Но вспоминал об этом лишь вечером, когда видел на своей кровати Ника. И нет, чтобы напомнить! С первого дня Олег заметил, что жилец шарахается от него. Поначалу хотел поговорить по-нормальному, но каждый раз что-то мешало, а потом и вовсе передумал – ни к чему, не маленький. Где питаться, мыться-стираться, сам разберётся, а то, что не лезет с разговорами, так Олег сам не любил пустой болтовни.