Без крыльев, в белых халатах

      Всю ночь Юра не выходит из палаты интенсивной терапии, не отходя от Ольги и ежеминутно проверяя вместе с Абдулом Магомедовичем её жизненные показатели. Ввиду массивной кровопотери и состояния шока, решено ввести девушку в вынужденную лекарственную кому. Даже будучи без сознания она испытывает невероятные боли, что только ухудшает состояние. А так хоть можно контролировать процесс восстановительного процесса. Хотя говорить об этом ещё рано, и они пока всего лишь пытаются не дать девушке умереть. Вторую ногу приходится ампутировать выше колена. Разможжённые ткани не поддаются лечению, и травматологи-ортопеды вместе с Юрой ещё некоторое время занимаются формированием культей, чтобы в последующем можно было провести протезирование.       Потом Юра долго корпит над записями в истории болезни, строча сухим безликим медицинским языком то, что не имеет никакого отношения к живой девушке, лежащей под системой искусственной вентиляции, под внутривенным вливанием препаратов, поддерживающих её жизнь.       «…Объективное состояние тяжёлое нестабильное…»       «…Рефлексы снижены, зрачки на свет слабо положительная реакция…»       «…Под эндотрахеальным наркозом проведена трёхмоментная конусно-круговая ампутация по Пирогову…»       «…Клиническая смерть в 04:15, проведена СЛР…» и подписи врачей и медсестёр, участвовавших в процессе.       Юра сверяется с записями реаниматолога Магомедова. Бежит к койке снять новые показания с мониторов, следит за насыщенностью крови кислородом, за давлением. Поправляет убранные под шапочку длинные белокурые волосы, кем-то из сестёр заботливо заплетённые в косу, чтобы не выбивались пряди. Проверяет состояние кожи на послеоперационных ранах. Бесконечно долго общается с лабораторией, перечисляющей по телефону показатели общего и биохимических анализов крови. Из всех этих цифр и складывается состояние Оли. Она теперь не совсем человек, она — это столбики цифр, указывающих на то, до какой степени ещё пока им является. И пока эти показатели чуть ниже критичной нормы, а значит, надежда ещё есть.       Под утро Юра отрубается в комнате отдыха, уронив голову на стол, где заполняет направление в реабилитационный центр. Находит в интернете самый лучший, на Северном Кавказе, читает отзывы. Связывается с круглосуточным дежурным оператором колл-центра, где ему сообщают не очень радостные вести. Чтобы поставить девушку на очередь для оказания ей высокотехнологичной помощи, то есть протезировании, нужно будет пройти ряд процедур. А пока она находится без сознания, сделать это будет затруднительно. Проблем доставляют так же и протоколы с места происшествия, указывающие на вину Ольги. Бред сумасшедшего, при чём тут, виновата она или нет, злится Юра. Она что, не заслуживает теперь ходить? Ублюдку бы тому ноги оторвать и спички вместо них вставить. Дежурный оператор успокаивает его, что всё решается, только нужно будет время. А ещё быстрее всё могли бы решить большие деньги. Об этом Юре, конечно, прямо не говорят, но и без того всё очевидно. В любом случае, это лучший в стране реабилитационный центр, и он сделает всё, чтобы пробиться туда. Он не помнит, говорил ли Отабек что-нибудь про Ольгину семью, но точно знает, что Егор, её муж, сейчас в командировке в Индии. И помочь ей могут только друзья. Юра решается утром сходить к Фельцману и поговорить с ним. У того точно должны быть связи во всех сферах.       Просыпается Юра резко от включившегося верхнего света и поднимает голову, щуря глаза.       — Ой, простите, Юрий Сергеевич, — это приходит дежурная сестра. — Я думала, Вы у себя.       — Я дотуда даже не дошёл, — Юра трёт глаза и убирает за уши растрепавшиеся волосы. Пережитые сутки ещё оказывают влияние в виде скованности тела. Кажется, вчерашняя ночь была так давно. Он собирает со стола бумаги и поднимается, чувствуя, как по левой ноге бегут мурашки. Час просидел в неудобной позе, и кровь хлынула в освобождённые сосуды. Он проверяет мобильник, до пересменки ещё полно времени.       — По новостям уже показывают ту аварию, — медсестра включает телевизор, закреплённый на кронштейне в стене, и ищет новостной канал. — Бедная девочка, как она будет без ног? Вот сдались ей эти мотоциклы, совсем не женское занятие, придумала тоже. Я вот пешком хожу и то боюсь, что собьют. А они носятся, как угорелые…       — Алёна Павловна, — невежливо перебивает Юра, мгновенно отряхиваясь ото сна, — я на пятнадцать минут отлучусь за кофе съездить?       — Так давайте я Вам сварю? — тут же суетится та, забывая, о чём только что причитала.       — Нет, не стоит, спасибо, — торопится Юра, не желая больше её слушать, иначе сорвётся и будет опять извиняться, — хочу проветриться. Я быстро, туда и обратно. Если что, я на телефоне.       И выбегает из комнаты, чувствуя, как закипает. Да какого же чёрта?! Хочется орать от несправедливости. И уже не от той, где девушку сбивает какой-то пидорас и не несёт за это никакой ответственности. А от той, где от неё ждут, что она будет сидеть дома и ждать мужа, рожать детей и считать, что её место на кухне. Какие такие мотоциклы, о чём вы?       Юра сбегает, даже не переодевшись, чтобы не наговорить того, о чём будет потом жалеть. Толкает дверь приёмника, и утренней прохладой тут же остужает горящие уши и щёки. Юра поднимает плечи от пронизывающего ветра, но за толстовкой не вернётся. Тут недалеко, и он же на машине. И уже через десять минут доезжает до нужного места, забирает заказ и едет обратно по пустым, только ещё просыпающимся улицам. Стаканчики приятно греют ладони, когда он идёт по коридору к ординаторской. Во всей больнице, кажется, стоит такая умиротворённая тишина. Уже через полчаса загудят грузовые лифты, развозя лаборантов с анализами, сестёр-хозяек с бельём, поваров с завтраками. И Юра наслаждается этой блаженной тишиной, неслышно ступая подошвами кед по линолеуму. Осторожно подпирает дверь ординаторской плечом и, перехватив оба стаканчика одной рукой, второй дёргает рычаг ручки книзу. Дверь щёлкает с негромким звуком. Но внутри кабинета не поворачивают головы и, кажется, не замечают Юриного прихода.       Отабек сидит на диване, локтями упираясь в колени и глядя в серое небо за окном. Кажется, что и не ложился вовсе. Плед так и лежит сложенный на краю, как его Юра накануне и оставил, сказав Отабеку укрыться, потому что лично Юра ночью тут мёрзнет. Он не видит его лица, но ему уже становится плохо от той атмосферы, что повисает здесь. Юра проходит и прикрывает за собой дверь, стараясь производить больше шума. Отабек поворачивает лицо, но ещё не видит его и опускает голову, расслабляя шею и весь словно сдуваясь. Чёлка свешивается на лоб, и Юре видны только его сжатые губы. Так крепко стиснутые челюсти, словно Отабек в этот момент задумывает убийство. Пальцы сцеплены, и Юре отсюда видно, как побелели костяшки от напряжения. На правой — уродливые ссадины. Наконец, он отлепляется от двери и делает шаг, попадая в поле зрения Отабека. Тот мгновенно вскидывает глаза и весь напрягается в струну, подбирая под себя ноги, словно собираясь вскочить. И Юре на мгновение кажется, что тот сейчас накинется на него, такой хищный у него взгляд и резкие движения.       — Привет, — выпаливает Юра, застыв и недоверчиво глядя на него. Тёмные тени под глазами убеждают Юру в его правоте о том, что тот не сомкнул ночью глаз. А потом он видит облегчение в глазах друга, черты его лица смягчаются, Отабек длинно выдыхает. Думает, наверное, что с плохими новостями так не приходят. Юра смотрит на него, не зная, что сделать. И просто подходит ближе и молча протягивает ему стаканчик с ещё горячим кофе.       Реакция Отабека выбивает у Юры из головы что-то важное. Тот непонимающе смотрит на него, переводит взгляд на кофе, потом снова на Юру. И вид такой ошарашенный, словно Юра ему стакан уксуса предлагает. Хотя эти ассоциации в голове тут же замещаются другими. Уличный пёс, ни разу до этого не получавший ласку, смотрит так на протянутую, чтобы погладить по лобастой морде, руку. Ещё с недоверием, но с надеждой, что, может, хоть на этот раз бить не будут. И в другой руке — кусок вкусной колбасы. Немедленно хочется вплести пальцы в растрёпанную тёмную макушку Отабека и помассировать кожу. Юра так очень любит. Но самому себе делать не то — совсем другие ощущения, а к дедушке каждый раз за этим ездить не будешь; тот раньше любил так делать внуку, когда они все вместе ещё жили. Вот бы на пол-ставку сюда в больницу человека, который бы чесал по голове после тяжёлого рабочего дня или стрессовых ситуаций. Все ходили бы добрые, и никто бы не орал и не желал отстреливать всех больных.       Отабек всё ещё сидит в ступоре, не двигаясь и глядя на Юру.       — Бери, чего ты? — улыбается тот, подходя ещё ближе и практически впихивая стаканчик в сцепленные руки. — Это кофе. Как ты любишь, сахар и немного сливок. Бери, пока не остыл, ну пожалуйста, Бек. Горячо же.       — Спасибо, — Отабек по-прежнему шокирован и не отрывает обалдевших глаз от него, наконец, забирая из руки стакан. — Спасибо, Юр, — ещё тише повторяет он.       Прокашливается и опускает глаза, неловко водя пальцем по крышке. И теперь Юра смущённо-нервно смеётся, удивляясь этой неожиданной реакции. Отабек всё больше поражает его, а ведь Юра считает его одним из самых сдержанных людей, кого знает, который даже во время экстремальных ситуаций всегда хладнокровен. Но, видимо, и у него настаёт предел, даже самые стойкие когда-то ломаются. Наблюдать, правда, за этим всегда страшно.       — Да ладно, не стоит, это просто кофе, — пожимает он плечом, стараясь выглядеть непринуждённо. — Раньше ты мне таскал всё время. Теперь вот моя очередь.       Кусает губы, а Отабек поднимает голову и долго смотрит на него в упор. Юра начинает нервничать и мять в руках свою порцию, прикладывается к кофе, прячась от пронзающего взгляда. Мечется глазами по комнатке, не задерживаясь особо ни на чём, но всё равно возвращается к Отабеку. Его странному взгляду.       — Ты чего, всё нормально? — осторожно задает нелепый вопрос Юра, неосознанно покусывая край стаканчика, всё ещё держа его у лица. Стоит напротив Отабека, облокотившись о стол и скрестив ноги, которые гудят просто пиздец. Но стул из ординаторской кто-то стащил и не вернул, а сесть, кроме как на диван, больше негде. И что-то опасается пока Юра садиться к Отабеку. Не может объяснить почему. У него точно не всё нормально.       Отабек отмирает и молча кивает, отпуская, наконец, его взглядом. Юре даже свободнее становится, но смотреть на такого Отабека по-прежнему не по себе. Он вспоминает его вчерашнее озверевшее лицо. То, как он кричал. С какой силой ёбнул каталку об стену. Юра глядит на его поникшие плечи, крепкие бицепсы, притягивающие взгляд из-под коротких рукавов его свободной чёрной футболки. И думает, что никогда по-настоящему не знал, насколько Отабек силён. В качалке они никогда не пересекаются, в спортзал в подвале их клиники Юра любит ходить по ночам, когда там никого нет. Чтобы ни на кого не смотреть и не сравнивать с другими, потому что стесняется. И тягает там всего понемногу. А Отабек, он знает, ходит в зал регулярно, увлекается немного боксом и борьбой. Юра сам его в деле не видел, но они иногда смотрят по телеку микс-файт, и он слышит профессиональные комментарии Отабека. Конечно, чтобы оказывать медицинскую помощь, сила нужна немаленькая, а ещё — чтобы справляться с буйными пациентами, у которых силища немереные. Но теперь Юра узнаёт ещё, что в прошлом Отабек занимался уличными боями. Незаконно, за деньги. И теперь не знает, как относиться к новому факту из жизни друга. Нет, хуже относиться не стал. Но подозревает, что не прошло это для Отабека даром.       Юра смотрит на кисть его правой руки и замечает, как она отекла за ночь. Садится рядом, как во дворе сегодня утром, только с другой стороны. Кажется, что так давно это было, а всего-то несколько часов прошло.       — Пей кофе и пошли, я перевяжу тебя, хотя бы компресс сделаем, — Юра дотрагивается до повреждённых костяшек, отмечая, насколько горячая кожа у Отабека. Чувствует своими вечно холодными пальцами, и Отабек из-за этого контраста, наверное, и вздрагивает. Юра знает, что неприятно, и не обижается. — Холодное приложить ещё можно, сутки не прошли. Ты почему так к себе относишься? Врачу нужны руки, как фигуристу — ноги, а ты не бережёшь.       — Твои руки можно приложить, — хрипло говорит Отабек, проигнорировав осуждение в его голосе. — Вместо льда.       Юра фыркает и накрывает ладонью всю его кисть, ощущая, как кожа мгновенно нагревается. Приятно. Потом убирает, потому что дальше уже неловко. И сидят молча, Отабек смотрит под ноги, Юра дует в стакан.       — Чего не пьёшь? — кивает он на кофе в другой руке Отабека. — Вкусный, я себе такой же взял, как тебе. Без всяких добавок, по-мужски. Не то что до этого мы пили, бабский кофе, — Юра ловит подозрительный взгляд Отабека и хихикает, толкнув его в плечо своим. Тупые сексистские шуточки срабатывают, Отабек усмехается. Делает, наконец, глоток из своего стакана, и Юра смотрит, как он облизывает губы, покрывшиеся капельками влаги. Отводит глаза, чувствуя, как от кофе становится тепло и хорошо, и жить хочется чуть больше.       — Как она? — ещё после долгих минут в тишине спрашивает Отабек, а Юра думает о том, почему тот сам не сходит её проведать. Боится, наверное, увидеть её в таком состоянии, ведь знает подругу как сильную смелую красивую девушку. А на врачебной койке все равны перед лицом смерти.       — Тяжёлая, — честно отвечает Юра. — Ей помощь нужна, Бек, квалифицированная, но я один не справлюсь. Я нашёл реабилитационную клинику, в ней работают лучшие физиотерапевты и реабилитологи в стране, в Пятигорске, правда. Дорого очень, но это нужно ей…       Отабек, всё это время напряжённо не сводивший глаз с Юры, вдруг резко выдыхает и прикрывает веки, проведя ладонью по лицу.       — Блядь, Юра, я думал, ты скажешь…       — Что? — не понимает тот, но видя побледневшее лицо друга, восклицает: — Ты думал, я предлагаю её… Ты чего, совсем уже? Что в голове у тебя, Отабек?!       — Я не знаю, прости, это пиздец, — Отабек сгибается пополам, перехватывая себя за живот, будто при спазме, и Юрино возмущение сходит на нет, он испуган не на шутку. — Я не спал, столько всего передумал. Ты же знаешь, лишним будет сказать то, что и так ясно. Мотоциклы для неё — это вся жизнь.       — Я это знаю, — твёрдо кивает Юра. — И мы поставим её на ноги, и на байк посадим, человеческие возможности, знаешь какие неограниченные! Просто нужно взяться за это сейчас, не тянуть, искать возможные пути. Мы всё сделаем, Отабек!       Он хватается за его руку и трясёт, пытаясь передать, как по кабелю, свой оптимизм. Может, и не совсем здоровый, но отчаиваться-то рано!       — Сходи к ней, — говорит Юра, когда кофе допит, а до пересменки время ещё есть.       Отабек отводит взгляд, рассматривая свои руки.       — Я не могу пока. Не сейчас. Увижу её такой и… разнесу там всё.       — Ты чего, почему? — Юра кладёт руку на его плечо, и Отабек весь словно расслабляется. Хочется провести по его спине от самой шеи, Юра уверен, там всё напряжено до каменности.       — Как подумаю, что виновный в этом на свободе, — цедит тот сквозь зубы. — Журналисты уже такой пиздец устроили. То ли прикрывают чьего-нибудь мажорного хуя, то ли сенсацию пытаются раздуть. Если хоть один из них к ней подойдёт, убью нахуй.       Юра морщится, вспоминая, что репортёры рвались в клинику ночью. Вспоминает разъярённое лицо Отабека, когда он клялся найти ублюдка. Сжимает пальцы на его плече, а потом почти силком тащит в перевязочную. Тётя Тома там уже всё намыла, скоро придёт сменяющий Юру Женя, и он торопится. Сажает Отабека у стола. Обрабатывает перекисью, бережно водя смоченным ей шариком по отёкшим сбитым костяшкам. Кровь присохла и пузырится, но Отабек сидит, не дёргаясь, апатично наблюдая за его действиями. Прочистив ранки, Юра накладывает полуспиртовый компресс и делает аккуратную повязку. Поглядывает иногда косо на Отабека. Тот сидит прямо и следит за его пальцами, а потом в какой-то момент поднимает глаза, и они встречаются взглядами. Юра ободряюще улыбается.       — Спасибо, очень красиво, — Отабек оглядывает перебинтованную кисть, пока Юра убирает всё со стола. — Крепко будет держаться.       — Да, пройдёт за пару дней, ну ты сам знаешь, только не дерись больше со стенкой.       — Не буду, — Отабек опять смотрит этим своим взглядом, и Юра скрывается, наклоняясь к контейнеру с отходами, чтобы выбросить использованный материал. Думает, как попросить, чтобы Отабек не уезжал. Не хочет этого, почему-то боится одного оставить. Но в помещение заглядывает Алёна Павловна.       — Юрий Сергеевич, там Яков Семёнович к себе вызывает, зайдите к нему, как закончите.       Юра благодарит и бросает взгляд на Отабека, который уже снова потухает и смотрит перед собой пустыми глазами.       — Ты сейчас куда, — спрашивает он, — домой?       — Да, — машинально отвечает тот, а потом вскидывает голову. — А, нет, сначала на станцию, смену сдать. Потом домой, наверное.       — Пошли покурим, да я схожу к Фельцману, — говорит Юра, моя руки и вытирая полотенцем, — узнаю, чё он хочет. Может, удастся с ним поговорить насчёт, ну, договориться…       Отабек не отвечает и уже подходит к двери, и Юра спешит за ним.       Они стоят на крыльце, периодически здороваясь с проходящими мимо них на работу коллегами. Парковка заполняется машинами, начинается новый рабочий день, и все ужасы вчерашнего кажутся уже не такими страшными. Новое утро даёт надежду. Курят молча, и Юра мысленно ругает себя за то, что позволил себе усомниться в Отабеке. А ещё знает, что тот бы никогда не причинил ему вред, а Юра так позорно испугался. Он вон и сам психует и хочет орать на всех, а то, что испытывает сейчас Отабек, ему не понять и части этой боли. И внезапно у Юры появляется такое сильное желание снова его обнять. Как несколько часов назад на рассвете, здесь же, на скамейке, порывисто и необъяснимо. Поделиться с ним своим теплом, показать, что Юра рядом, дать понять, что он не должен один с этим справляться. Но пока он ждёт, когда кончится сигарета, или тянет время, с каждой секундой идея кажется всё более нереальной, ведь тогда это произошло естественно, само собой. Поднимающееся из-за деревьев солнце окрасило тогда всё в золотистые тона и делало таким лёгким и понятным. А сейчас, при свете хмурого дня, это уже кажется глупым и по-детски наивным. Чё они, правда, как дети будут обниматься?       И пока он рефлексирует, неожиданно сам оказывается в объятиях, утянутый туда за шею. Юра притихает, шум в голове успокаивается, и всё встаёт на свои места. Стоит, прижатый к Отабеку, с прижатыми к телу руками. Объятие крепкое, нуждающееся, и Юра поджимает губы, поднимая руки и неловко оборачивая их вокруг поясницы Отабека. В номинации на самое нелепое объятие Юра бы занял первое место. Но ему всё равно, и он дышит глубже, чувствуя, как под его руками раздувается и сжимается грудная клетка Отабека, и слыша биение его сердца. А на затылке под волосами обжигает кожу горячая ладонь, крепко держащая его. Почему они так редко обнимаются? Это же так успокаивает. И приятно. Почему Юра вообще раньше так не делал?       — Спасибо тебе ещё раз, Юра, за всё, — глухо говорят ему почти в шею.       А потом всё исчезает, и ладонь стекает с шеи, напоследок случайно проведя под воротом футболки Юры. И того повторно обжигает, и хочется проверить, не остался ли там ожог четвёртой степени. Юра одёргивает себя, чтобы не почесать там, и рука замирает у плеча и трёт ткань.       — Я поеду, — Отабек смотрит ему в лицо, надевая куртку.       — Давай, я тоже скоро сменяюсь, — кивает Юра, но просить его подождать неудобно. Да и устал Отабек, а сколько Юра у Фельцмана проторчит, он не знает. И не имеет права задерживать друга. Надеется только, что тот будет в порядке. — Езжай аккуратно, Отабек! — кричит он ему уже в спину.       Тот оборачивается, дойдя до своего мотоцикла, перекидывает ногу через сидение и показывает большой палец, растянув губы в неестественной улыбке. Юра фыркает под нос, глядя, как тот натягивает на левую руку перчатку. Второй руке она не нужна, да и не налезет на бинты. Юра запоздало кричит ему сквозь шум взведённого двигателя позвонить, как доедет. Отабек кивает, надевая непроницаемый шлем и поднимая визор. Юра смотрит на его голые колени в разрезах джинсов, натянувшиеся, когда тот удобно усаживается. Другой ногой упирается в асфальт парковки. Смотрит на Юру в ответ, как будто ждёт чего. Чтобы Юра прыгнул к нему за спину, и они укатили бы в закат? Точнее, в рассвет, ну неважно.       — В выходные увидимся? — улыбаясь дурацким мыслям, спрашивает Юра и повторяет вопрос громче, когда видит прищуренный взгляд Отабека, не расслышавшего его. Тот коротко кивает, и Юре кажется, что теперь всё точно будет хорошо. Он улыбается, глядя в спину уезжающего друга и думая, как с пользой провести ближайшие выходные. Может, сходить куда-нибудь? На каток Отабека вытащить? Или облазить вместе спортивные магазины, отпуск никто не отменял, и время до него пролетит незаметно. Часть экипировки Юра уже заказал в интернете. Крутую лыжную маску долго выбирал, метался между черепом-логотипом Misfits и ощеренной тигриной пастью. В итоге заказал и ту, и ту. Отабеку тоже надо такую, Юра видел с волчьей мордой. А вот костюмы надо идти мерить лично, зато потом можно заказать по интернету, так дешевле выйдет. Решено, думает Юра, поднимаясь на лифте в кабинет начальника. А потом они с Отабеком сходят куда-нибудь в бар, или в боулинг. Или нет, лучше в бильярд, Юра давно хочет научиться. А ещё деда звал же на клубнику, точно! Вот это крутанские выходные у них будут! Всё будет хорошо.       Юра воодушевляется, улыбаясь своим мыслям, и стучится в кабинет Фельцмана.       — Яков Семёныч, можно?       — Плисецкий, заходи, — слышит он изнутри и заходит. Этот кабинет хоть и начальника повыше, чем заведующий анестезиологии и реанимации, но всё же смотрится не так, как у Никофорова. Скучно, уныло, коричневый диван, полки с папками, цветы на подоконнике. Нет атмосферы, не пахнет коньяком и ароматом Пако Рабан. И в компе уж точно нет фоток красивого японца. Юра усмехается, представив начальника с кем-то, вроде Кацудона. Он и так похож чем-то на Якудзу. Во всяком случае, раньше Юра очень боялся их замначальника по лечебной части. Гаркает он не хуже японских бойцов во время атаки. А потом Юра привык.       Он подходит к столу, где Яков Семёныч что-то ищет на своём столе, поднимая листы бумаг. Не отвлекает его пока и смотрит за его спину в открытое окно, через которое доносится шум с ближайшей стройки.       — Яков Семёныч, я хотел поговорить с Вами, — начинает Юра, когда пауза затягивается. — У нас вчера поступила пациентка, пострадавшая в аварии, ей нужна специализированная помощь, и я договорился с клиникой в Пятигорске, узнал, там есть хороший реабилитационный центр, и если бы Вы помогли…       — Погоди ты, Плисецкий, не тараторь, — раздражёно отмахивается Фельцман, не отрываясь от завала на столе. — Знаю я уже про твою мотоциклистку, сейчас общая пятиминутка будет, всё доложишь. Местные каналы мне на сотовый звонят, требуют пресс-конференцию организовать. А кто выступать будет? Может, ты?       Он строго смотрит поверх очков, и Юра мелко трясёт головой, показывая, что не будет он давать интервью этим акулам. Он и на общую пятиминутку-то идти не хочет, надеется свалить на Абдула, тот более опытен в таких делах.       — Мне про тебя уже рассказали, — продолжает Яков, снова опустив глаза, — хорошо справился, молодец. Премию я тебе, конечно, за это не дам, у нас много таких героев, да и денег лишних у больницы нет, — кисло улыбается он, на мгновение глянув на Юру, а тот думает, что старый еврей скоро всю бухгалтерию к рукам приберёт. Но Лилия Марковна вроде пока не даёт сесть себе на шею. — Но я хотел поговорить с тобой не об этом. Что там с Никифоровым? Вы общаетесь?       — Нет, а чё, он вернулся? — Юра даже не ожидает такой смены темы. Он давно не вспоминает о Викторе и его японской зазнобе. В инстаграм можно проследить все его перемещения и приключения. Но начальник ведь Юру не для того вызвал, чтобы обсудить любовные похождения главного реаниматолога.       — Я к тому и веду, Плисецкий, — цепко выхватывает тот его взглядом, прекращая на время копошение, — что Никифоров подвёл нас очень сильно. В этом месяце больница осталась без сотрудников, а вызвать людей из отпуска я не могу. Но и уволить этого ловеласа тоже не могу. Хотя и очень хочется, достал уже всех. Но вот наказать его в моих силах.       Юра пока не знает, к чему ведёт Яков Семёныч, но нравится ему это всё меньше и меньше. Он мнётся перед ним у стола, ему даже не предложили сесть, но Юра бы и не воспользовался этим. Сидя сложнее будет убежать из кабинета, а сделать это хочется с каждой секундой всё сильнее. Юра сжимает в кармане костюма телефон и думает, что надо написать Отабеку и попросить не планировать ничего в эти выходные. Интересно, Отабек любит суши? Они всегда жрут или мясо, или пиццу, или что-то ещё, что идёт к пиву. Юра первое время долго думал, что тот мусульманин. Но когда Отабек рассказал ему про современную культуру в Казахстане, многие вопросы отпали. Юра подвергся влиянию стереотипов и уже воображал себе бескрайние степи и юрты из шкур животных, где жил Отабек. Тот так на него посмотрел, когда Юра поделился этим с ним. И долго потом смеялся. Как оказалось, современной молодёжи там не чуждо всё новое и экспериментальное, в пищу употребляют всё вперемешку, и на праздничных столах можно встретить одновременно борщ, лагман, манты и греческий салат. А вот кумыс сам Отабек ни разу не пробовал, Юра был в шоке. Что это за казах, который не пил кумыса? Неправильный какой-то выходит казах. Он купил потом в магазине кумыс и принёс в гости Отабеку попробовать. После первого глотка оба отказались от затеи, и напиток был отправлен в канализацию. Не зашло. И казах из Отабека не вышел.       Юра отвлекается от раздумий, когда Фельцману звонят и тот громко кричит на кого-то. Скучающе смотрит по сторонам. Даже награды и благодарности у Якова Семёныча тоскливые какие-то, в обычных рамках, не золотых. А потом Юра удивлённо пялится на начальника, протянувшего ему бумагу с распечатанным образцом заявления.       — Плисецкий, — обращается тот к нему и машет на кресло напротив, — сядь ты уже, не маячь.       Тот присаживается на краешек, непонимающе разглядывая бланк с напечатанными «Прошу уволить меня________» и ниже «Прошу принять_______». Недоумённо смотрит на Фельцмана, внимательно поглядывающего на него поверх очков, сползших на кончик длиннющего мясистого носа с такими порами, что Юре с его места видно каждую.       — Нравишься ты мне, Плисецкий, — продолжает тот. — Схватываешь всё быстро, сообразительный, с холодной головой. Такими темпами станешь начальником очень рано.       Юра вжимается в сидение, думая о том, а куда же Евгения тогда, если Юру в начальники? Нехорошо получится, Женя и сам заведует недавно, и в начальники выбился молодым. А Юра ещё моложе. Какой из него начальник сейчас?       — Чего ты на меня смотришь, как кролик на удава? — усмехается Яков Семёнович, поправляя очки. — Пойдёшь в реанимацию работать? Там такие, как ты, нужны, и как раз людей не хватает. Абдула на заведование поставлю, а тебя — вместо него.       — А-а, — хочет Юра спросить, а как же Никифоров, но его перебивают:       — А этого япониста херова понижу до дежуранта, будет мотаться без прикрепления к какому-либо отделению, временно им твою ставку закрою, пока не найду кого вместо тебя. Соглашайся, место хорошее, свой кабинет будет, оклад выше. На специализацию, правда, придётся поехать за свой счёт, но, может, и придумаем что-нибудь, здесь проучим, на нашей базе. Ах да, и отпуск отодвинется, потому что сейчас никак, и так все в отпусках. У тебя когда?       Юра медленно погибает под грузом свалившейся на него информации. Хлопает глазами, мгновенно забыв всё на свете. В конце августа, говорит.       — Ну ничего, осенью пойдёшь, когда основная масса отпускников вернётся, — широко улыбается Фельцман, словно не замечая, как потухают Юрины глаза. — Зато место-то какое, престижное. А что в этом приёмнике-клоповнике? До конца жизни хочешь бомжей отмывать и с алкашами биться?       — Но Вы же не навсегда это предлагаете? Всего лишь наказать Витю… Виктора Михайловича, — поправляется Юра, ёрзая в кресле и думая, что вообще-то ему нравится его работа, и бомжи, и алкаши. Мысли мешаются.       — Так это и есть его наказание, — удивляется Яков Семёныч. — Из князей в грязи, как говорится, поработает, поплавает там, а то настоящей работы и не знал никогда, в дерьме не плавал. Сразу на хорошее тёплое место пришёл, по чьей-то протекции. А потом посмотрим, куда его. Может, обратно переведу, но уже не на заведование. Не пропадёт, зато уроком ему будет. А ты не переживай, Плисецкий, ты останешься там, и это место в реанимации будет твоим на постоянной основе, никто у тебя его не отнимет.       Юра, поражённый такой перестановкой кадров, даже не знает, что сказать. Тупо смотрит на довольного начальника, распоряжающегося ставками врачей, как колодой карт. Р-раз — и перетасовал. Два — и Виктор больше не заведующий. Без классного кабинета и коньяка в столе. Юра думает о том, что тот сейчас развлекается где-нибудь со своим любовником, не подозревая, что его тут ждёт по возвращении. А может, он и вовсе не собирается возвращаться? Юра сглатывает и молчит, опомнившись в последний момент, что едва не мнёт бланк в руках. Яков Семёнович продолжает сверлить Юру блёкло-голубыми глазами.       — Подумай, Плисецкий, не разбрасывайся перспективами, а они у тебя есть, ты хороший врач и уже взрослый, чтобы самому разобраться. И ты же один живёшь? Не женат, детей нет? — Юра отрицательно машет головой. — И квартиру снимаешь, небось, задорого. — Юра кивает, как китайский болванчик. — Ну, а появится девушка, захочешь жениться, и куда ты её приведёшь? — Юра пожимает плечами, чувствуя себя грёбаной марионеткой, хотя скорее даже орудием мести, и ему неуютно в этой роли. — А здесь хорошие деньги, заработаешь сразу на квартиру. Подумай, Юра.       Юра впервые слышит от начальника своё имя и отмирает. Встаёт и кивает.       — Спасибо, Яков Семёнович, я могу идти?       — Свободен, через двадцать минут чтобы был на пятиминутке, — благостно машет тот в сторону выхода и принимается собирать раскиданные по столу бумаги, а Юра почти выбегает за дверь, сжимая в кулаке блядскую бумагу. Не видя ничего перед собой, на автопилоте добирается до приёмника и едва не сшибает Милу, выходящую из раздевалки.       — Гос-споди, Юрсергеич, Вы чего так носитесь, домой что ли так спешите? — Мила охает и машинально хватается за его плечи.       Юра кивает и проскальзывает мимо неё в раздевалку, зачем-то открывая свой шкафчик и вытаскивая рюкзак. Зло комкает и заталкивает несчастный бланк заявления на самое его дно и кидает рюкзак в угол. Мила входит в комнату и прикрывает за собой дверь.       — Юра, ты чего? Что случилось?       Юра оглядывается на неё и нехорошо смеётся. Та тоже впервые называет его по имени, смешное «Юрсергеич» навечно прилипает к нему. А сейчас-то что изменилось, что все вдруг к нему «Юра, Юра»? Он идёт за рюкзаком, улетевшим за кресло, и возвращает его в шкаф. Надевает белый халат поверх чёрного костюма, на который поменял тот, в котором он проработал всю ночь. Выступать сейчас перед больницей, а его всего трясёт от злобы. Да пошли они все. Будут сейчас слушать печальную статистику и сочувственно кивать. А ни в чём не виноватая девушка так и останется без ног, потому что по всем статьям и сраным бюрократическим бумажкам не заслуживает бесплатного прохождения реабилитации. С-суки!..       — Я по новостям утром видела, — тихо говорит Мила, подходя и садясь к Юре на скамейку, куда тот падает без сил. Обнимает его за плечо и по-матерински прижимается губами к макушке. — И мне всё рассказали. Ты у нас просто герой, такой молодец.       — Никакой я не герой, Мила, — Юра вырывается из объятий и встаёт, срывает с себя халат и кидает его в кресло. — Слушай, передай Жене, я не пойду на пятиминутку. Скажи, плохо мне стало. Всё, нет меня.       — Ты в порядке будешь? — обеспокоенно спрашивает та, и Юра усмехается. То же самое он спрашивал недавно у Отабека. И что-то не видел на его лице уверенности в этом. Как и сам Юра сейчас не чувствует того же в отношении себя.       Но он кивает, и Мила выходит, давая ему переодеться. Скомканно прощается со всеми, передав Жене всё нужное по смене и отдав ключ от ординаторской. И вылетая через дверь на улицу, на ходу строчит Отабеку сообщение набрать его, когда будет свободен.