Без крыльев, в белых халатах

      Отабек не перезванивает ни в тот день, ни на следующий. Хотя Юрино сообщение прочитано. Он пытается успокоить себя, что Отабеку нужно просто отдохнуть. Думает, что наверняка он отсыпается дома, отключив телефон. Хотя ни в одной из своих альтернативных вселенных нет такого, где бы он не сообщил Юре, что с ним всё хорошо. Пускай бы он и хотел побыть один, пускай бы ему нафиг не упала его поддержка, его присутствие рядом. Но Отабек никогда не даёт повода переживать за него больше, чем есть на самом деле. Юра очень старается не бить тревогу и не впадать в панику. Но получается плохо.       Головной боли добавляют мысли о предложении Фельцмана. Он в абсолютной растерянности, как поступить. С одной стороны, мечтает подняться, но за счёт собственных достижений. И при этом остаться практикующим врачом. Хорошим врачом, о котором будут говорить, к которому будут стремиться попасть. Он хочет признания, хочет развесить чёртовы сертификаты по стенам своего кабинета. Но готов ли он идти для этого по головам? А то, что предлагает Яков Семёнович, именно так и выглядит. И хоть не все поступки Никифорова Юра может оправдать, но это подло за его спиной проворачивать такие дела. Он пытается представить себя на его месте. Что бы он чувствовал, если бы его сняли с должности без его ведома, предложив замену на порядок ниже. И не стоит забывать о достижениях самого Виктора. Отделение много потеряет без него. А сам он может ещё сыграть на гордости и уволиться. Если вообще собирается вернуться в Россию. Судя по регулярным постам, ему вполне заебись и там, и даже японский начинает изучать.       С другой же стороны — замечательный коллектив, в котором Юра отработал больше года. И какими бы ни были тяжёлыми смены, как бы ни доставали различные пациенты, он всегда знает, что здесь у него есть люди, которые его поддержат. Его практически вторая семья. Как он без них? Без ежеутренних посиделок с домашней едой? Без подколок Милы и мудрых наставлений тёти Томы. Всего за год Юра так привык к этому. Да, он не уйдёт из больницы, и они смогут видеться. Но реальность такова, что когда человек переходит в другой коллектив, как бы они все ни дружили, рано или поздно круг общения меняется. Да и времени перестаёт хватать.       А ещё он прекрасно понимает, что хорошему врачу не мешает отсутствие личного кабинета, где ему, возможно, даже некогда будет сидеть, постоянно проводя время с пациентами. И даже коллектив не особо важен. Это всего лишь приятные бонусы, необязательные, но и без них работают же как-то. Юра всё это знает.       Много, много он передумывает за эти два дня. С дежурства он возвращается домой и проваливается в тревожные сны, не приносящие отдыха. Возбуждённо ходит потом из угла в угол, курит на балконе одну за другой на голодный желудок, в котором с утра побывало только кофе. После буквально силой вытаскивает себя на улицу до магазина. Голову кружит от разворачивающихся прямо на глазах перспектив. И смятый бланк заявления на дне рюкзака, так и оставленного в прихожей, прожигает подкорку. А потом он смотрит на заказанные классные лыжные маски — и тоска заливает грудную клетку. Он столько ждал! Ну да, горы никуда не денутся и снег на них не растает, а к осени его будет там ещё больше. Но нелюбовь к переносам планов переходит к нему от Отабека, а Юра не верит в плохие приметы. Он верит Отабеку.       Юра не выпускает из рук телефон ни на минуту, но звонить не решается. Набирает одно сообщение за другим и ждёт, что одинокая серая галочка сменится на две синие. Надеется, что не наделает же Отабек глупостей в конце концов. А потом думает, а знает ли он вообще, на что способен Отабек. И когда и к утру второго дня ничего не проясняется, Юра решает позвонить и позвать его в гости к дедуле. Но аппарат абонента временно выключен или находится вне зоны действия сети. Заебись. Завтра на смене Юра ему выскажет. Он всё понимает, но так не поступают. Хотя это он сейчас такой злой на него, а завтра если увидит опять его больные глаза…       С Ольгой хоть пока всё без изменений. Юра звонит узнать в реанимацию, и это тоже радует. Хуже не становится, значит, всё не так печально.       Чтобы отвлечься и не сойти с ума от обиды, что им пренебрегли как другом, Юра едет на обещанную клубнику. Приволок с собой свои счета за квартиру, попросив деду помочь с ними разобраться, а то он запутался. Он всегда платит чуть больше, чем надо, и за это Николай Валентинович очень его ругает. А Юра ругает его, когда видит огромные вёдра с вишней и клубникой на кухне.       — Деда, я прошу тебя, скажи мне, что это не ты их таскал, а они сами трансгрессировались, — Юра очень недоволен, глядя на виновато прячущего глаза дедушку, — иначе, блин, я тебя в больницу положу, и будет там тебе режим.       — Мы с Клавдией заказывали грузчиков, Юрочка, ну что ты, — не совсем убедительно врёт тот и скрывается в кладовке за мукой. Пирожки собирается испечь.       А у Юры теперь рука не поднимается есть всю эту вкусноту, зная, что деда убился, таская тяжелющие вёдра. И он демонстративно хлебает чай, впрочем, косясь на ароматные ягоды, пока деда замешивает тесто. Ладно, спиздит парочку. Но вообще, он обижен. Никто Юру не слушает, что за врач из него вообще?       Счета — не единственное, что ещё заботит Юру, помимо прочих проблем. Что-то слишком много всего и сразу наваливается на него. Он раскладывает квитанции на столе и подпирает щёку кулаком, безрадостно глядя на них и на распечатку своих расходов. Деда научил его этому. Последний месяц Юра хорошо потратился, что-то, может, было и лишним, но и сэкономил он тоже кое-где. На бензине, например, когда Отабек возил его на мотоцикле. Юра отрывается от богомерзких бумажек и в очередной раз проверяет телефон на наличие пропущенных звонков или сообщений. Ему уже просто глючится сигнал. С досадой откладывает телефон экраном вниз. Не знает, как это работает, но говорят, если не смотреть в него каждые пять минут и заняться делом, сообщения приходят быстрее.       Возвращается к своему шаткому бюджету. Тот трещит по швам, и Юра с грустью решает, от чего придётся отказаться в этом месяце. Шмот ему пока не нужен, хотя любимые леопардовые кеды поистаскались, новые бы. И много из экипировки не куплено ещё. Часть зарплаты уходит на накопительный счёт, который Юра открывает, чтобы каждый месяц скидывать туда суммы на покупку квартиры. С хозяйкой ещё не разговаривал по этому поводу, но думает, с этим проблем не будет. Отложенная на отпуск сумма вся чётко распределена, но цены на билеты и аренду жилья там, куда он собирается, внезапно поднимаются, а бронировать заранее Юра не решается. Он бы уже давно заказал бронь, но теперь его мотает из стороны в сторону. Забить на Фельцмана, остаться в приёмке с бомжами и махнуть в горы? Тогда хоть сейчас бронирует билеты и гостиницу, пока цены не взлетели до небес. Или ждать, когда всё устаканится с новой должностью, и на новую зарплату с хорошими отпускными лететь отдыхать, несмотря ни на что. Просто чуть позже. Зато с шиком и можно ни в чём себе не отказывать, и заказать ещё дополнительную экипировку. Пиздец дилемма. Юру выводит это из равновесия, и ему срочно нужно с кем-то поговорить. Дедушке Юра сразу рассказывает об этом, и Николай Валентинович отвечает, что решать это только Юре. Безусловно, это хороший опыт, но чувствует ли он сам, что готов? Что научился всему в приёмнике и может идти дальше?       — Всех денег не заработаешь, Юрочка, а уважение коллег потерять очень легко, — говорит он, трепля обедающего у него внука по голове. Юра хмурится. А кто говорил о потере уважения? Он даже не думает о таком положении дел, что про него могут пойти нехорошие слухи. Сплетников полно, но он же не собирается подсиживать Никифорова, не строит никаких козней и интриг. Если бы не Юра, эту должность могли отдать и другому. Если только у Фельцмана нет других на него планов. Об этом деда тоже говорит — не доверять старому еврею. А Юра морщится — те же стереотипы, что и о казахах с их любовью к кумысу. Юра с надеждой приподнимает телефон с краю. Экран по-прежнему пустой, если не считать иконки инстаграм в верхней строке, уведомляющей о новых постах. И там явно не Отабек, выложивший сэлфач на байке. Что ж такое, почему он не отвечает?!       Юра рассеянно постукивает ручкой по столу, глядя в одну точку. Деда говорит, что сейчас руки помоет, они пообедают и приступят, пока доходит тесто.       — Почему Отабек не пришёл? — спрашивает деда, когда они вместе перебирают ягоды, откладывая часть на начинку, и Юра едва удерживается, чтобы каждую вторую не отправлять себе в рот. Вкусно!       — А, он не смог, дела кое-какие появились, — не зная даже, как оправдать друга, выкручивается он. Говорить про попавшую в аварию подругу не хочет, деда переживать будет. — Извинялся очень. Обещал в другой раз прийти. Сам расстроился, очень хотел твоих пирожков.       — Ну ладно, главное, чтобы у него самого всё хорошо было, — кивает Николай Валентинович. — А пирожков я вам обоим положу.       Юра мрачнеет, косясь на молчащий телефон. Если кое-кто не объявится в ближайшее время, останется не только без пирожков, а ещё и без друга.       — Он не женился ещё?       — Деда, ты чего?! — чуть не давится от неожиданности Юра и лезет под стол за укатившимися ягодами, скрывая вдруг заполыхавшие уши. — Какое женился? Я работаю чуть не через сутки. Ты постоянно спрашиваешь, ничего не изменилось с последнего раза.       — А ты здесь при чём? — Глаза у Николая Валентиновича смешливые, сидит угорает над внуком. — Я про Отабека спросил вообще-то. Ты, я знаю, женат на работе, и правнуков я не скоро увижу. А он-то постарше тебя будет.       — Ну и что, что постарше, — бурчит Юра, краснея и садясь на место. — При чём тут возраст? Где-то написано что ли, кому когда жениться и рожать? Да и кому упала эта женитьба? Вон у нас все почти разведённые. Не по разу. Одному лучше. Никакого контроля, делай, что хочешь, ходи, с кем хочешь и куда.       — А ты на других не смотри, — строго отвечает тот, и Юра насупленно смотрит на него из-под бровей. Знает, что деда не одобряет такой образ жизни, но хоть мозг не выносит этим. Не принято у них в семье моралей читать, родители вон сами тому пример. Попробовали бы они Юре высказать ему о его отношении к семье и браку, сразу бы в ответ получили полный разбор собственных отношений. — Это они ещё своего человека не нашли. Не зря говорят, что не сошлись характерами. Вы можете совпадать во всём, но если один из вас не выносит что-то, что делает другой, то смысла в этом ноль. И наоборот.       — Ой деда, ты мне ещё теорию о соулмейтах задвинь, — фыркает Юра, вытирая руки полотенцем и грустно глядя на тёмные ягодные каёмки под ногтями.       — О ком? — не понимает тот, а Юра машет рукой, мол, неважно, и пропевает себе под нос «Soulmates never die»*.       — А разве смысл не в том, — спрашивает он, зацепившись за последние слова деды, — чтобы находить компромиссы, работать над отношениями? Люди неидеальны и у всех свои недостатки, и если любишь человека, то и его недостатки полюбишь, или тот человек будет делать всё, чтобы их устранить. А по твоим словам выходит, что нужно бросить человека, если он тебе в чём-то не подходит. Но ведь не бывает всегда всё хорошо. Какая это тогда любовь? Не любовь, а иллюзия, красивая картинка, которую ты себе придумал на какое-то время. А дальше что?       — Я согласен с тобой, Юрочка, но ты меня не понял, — мягко отвечает Николай Валентинович. — Смысл в том, что пока тебе есть о ком заботиться и пока тебе это не в тягость, и о тебе заботятся, и не в ответ на твои действия, а просто так, и если это один и тот же человек, даже со своими недостатками, — значит, это он и есть. Твой человек.       — Я и говорю, теория, — вздыхает Юра, немного запутавшись в мыслях. Ему не хочется спорить, да это даже и не похоже на спор. Такие разговоры у них происходят довольно часто, и почти всегда — с долей юмора. Юра знает, что деда не со зла выговаривает ему это. Ясно же, что переживает за внука.       — А по поводу Отабека ты зря накинулся на меня, — осуждающе косится на него Николай Валентинович, вытирая стол, и Юра виновато поднимает плечи, прячась за волосами, — очень уж бурно ты всегда реагируешь, когда ущемляют чьи-то права. Борец за справедливость ты мой. — Юра морщит и чешет нос, глядя, как тот раскладывает доску, чтобы начать лепить тесто. — Но я всего лишь хотел спросить, не нашёл ли Отабек кого сто́ящего, он хороший парень. И ты тоже, когда не нападаешь с матами, цыц! — Он обрывает Юрино тихое «Ну деда». — Я к чему это начал, разговоры про «твоего» человека. Не для того, чтобы поскорее тебя сплавить. Я ж шучу про правнуков, мне и внука одного хватает. — Юра хмыкает, не отводя глаз от того, как в ловких руках деды из мягкого теста выходят ровные кругляши. — Я хочу счастья тебе, и не с кем-нибудь, кого ты найдёшь, лишь бы от тебя отстали. Я убеждён, что лучше позже, но с «твоим» человеком, и пусть даже со своими недостатками, над которыми вы будете вместе работать. Я прекрасно вас обоих понимаю, сам твою бабушку встретил на работе, медсестричкой работала, во-от такая талия была у неё, — Николай Валентинович смыкает липкие пальцы обеих рук в кольцо, изображая обхват тонкой талии Юриной бабушки в молодости, — и глазища с во-от такими ресницами из-под маски. Ух как долго она от меня бегала! Ни в какую не соглашалась на свидание.       Юра смеётся, представляя дедушку молодым, волочащимся за его бабулей. А как ухаживали-то раньше? Тогда, наверное, и телефоны не у всех были, домашние которые, дисковые. Песни под окнами пели? На картошку вместе ездили? Он смотрит на морщины, собравшиеся вокруг глаз деды, и внезапно подрывается с места обнять его, пока не увидел слёз, от которых сейчас защемит под сердцем.       — Я ещё хотел сказать, деда, — бормочет он в пропахшее тестом плечо Николая Валентиновича, и это у него вместо «я люблю тебя», — если тебе захочется жить с кем-то ещё, не стесняйся сказать об этом мне, ладно? Баба Клава вроде клёвая, да?       — Спасибо, что разрешил, — смеётся тот, похлопывая Юру по спине. — А теперь давай-ка, помоги мне, а то до ночи провозимся, а тебе на работу завтра.       Юра вздрагивает от сигнала входящего сообщения, вырывается из дедушкиных рук и хватает телефон. Но это рассылка рекламы, и он с рычанием едва не отшвыривает телефон в сторону. Как же бесит эта неизвестность! Начинает раздражённо набирать смс: если ты не ответишь я приеду к тебе домой и буду орать у подъезда пока мне не откроют а потом буду под твоей дверью сидеть.       Стирает и пишет другое. Что очень переживает и волнуется. А ещё скучает. Но последнее Юра только думает про себя. И отвлекается на квитанции, когда деда, отправив первую партию пирожков в духовку, надевает очки и садится рядом с ним с калькулятором. Когда цифры одолены и выпечка опробована, Юра оставляет деда с пришедшей в гости бабой Клавой, а сам едет домой с полным кульком ещё горячих, ароматных пирожков, борясь с желанием повернуть в сторону дома Отабека. И остаток вечера проводит в раздумьях, от которых пухнет голова. Уже лёжа в кровати, лезет в директ и отправляет Никифорову сообщение, что надо срочно переговорить. Просматривает его пьяные сторис и думает, что тому вряд ли сейчас до разговоров. Отправляет следом ещё сообщение: ты обратно вообще собираешься?       В ожидании ответа лениво пролистывает ленту, натыкается на фото Милы с какой-то девушкой в обнимку. Отдыхают где-то, у обеих — по разноцветному коктейлю в руке. Завтра опять умирать на смене будет, а студенток нет, закончилась практика, не на кого будет скинуть работу. Юра зачем-то заходит на профиль Милы и рассматривает другие фото. Приглушённый тёмный фон, стол с бутылкой красного вина и два бокала, четыре голые коленки соприкасаются под столом. Сэлфи щека к щеке с яркой брюнеткой с чёлкой до глаз и алыми губами. Затем какой-то бар — и обе девушки с трубочками от коктейлей в накрашенных губах. Глаза у Милы пьяно счастливые. Глаза её подруги пьяно порочные. Юра первый раз видит эту девушку. А мужики где? По хэштегам явно выходит, что у них девичник. Юра усмехается над фото, где обе скашивают глаза к носу и высовывают языки. Почему девчонкам так можно? Целуются вон в щёки и даже губы, как на очередном фото, и никто им не скажет «фу, лесбухи». Попробовал бы он с Отабеком так сфотаться, что было бы? Юра вспоминает, что у них с Отабеком даже нет совместного фото. Общих, где они с друзьями и коллегами, полно, а где они только вдвоём, нет. А ведь столько времени вместе проводят. Юра заходит в вотсап, сообщения по-прежнему не прочитаны. Кидает телефон в ноги, едва не попав в Шушу, и заворачивается в одеяло с головой.       Наутро ситуация не меняется, и принцип «отсутствие новостей — уже хорошо» Юру не успокаивает от слова нихуя. Он срывается на Миле во время завтрака, когда та стонет за столом, как ей плохо, рявкнув, чтобы прекращала ныть и бухать перед работой. Та обиженно замолкает и не разговаривает с ним, хотя он тут же перед ней извиняется. Больные выводят с самого утра как будто специально. И с местом в очереди на протезирование для Ольги ничего не известно, а к Фельцману обращаться уже не хочется. И Барановской в тот день на работе нет. Но пиздец наступает тогда, когда скорая привозит мужчину с инсультом, подобранного на улице, и из транзита дяди Лёши выходит не Отабек. Новый врач, Никита Шумилов, как гласит его бейдж, на который Юра тупо уставляется. Молодой брутальный бородач, забитый татуировками и с тоннелями в ушах. Мог бы сойти за друга Отабека из его тусовки байкеров, но Отабека Никита не знает. Недавно в Москве и сегодня его первая смена на скорой. Спрашивает, куда везти каталку.       Пока мужчину закатывают в смотровую, Юра не может никак сосредоточиться. Хватает водителя за рукав.       — Дядь Лёш, а Отабек где? — взволнованно спрашивает он. — У него телефон не отвечает два дня уже.       — Больничный, наверное, взял, — пожимает тот плечом, и у самого вид крайне обеспокоенный, — не знаю, если честно, начальство про него тоже ничего не знает.       — В смысле, больничный?! — Юра сжимает в кулаке куртку Алексея, чувствуя, как ужас просачивается по спине. — А что с ним? Он же на выходных был.       — Работал он вчера, смену взял дополнительную, — тот отрицательно мотает головой, хмуро глядя на Юру. — И на его бригаду вчера напали. Нельзя, нельзя сменами меняться, плохая это примета, всегда что-то плохое случается. Вызвали алкаши какие-то, мол другу плохо стало, из запоя вышел, трясётся в припадке без остановки. Они приехали, а там — притон. Я подробностей не знаю, Отабека с тех пор не видел. Говорят, что кого-то там избили, но никто никуда не заявлял. Все молчат, очень тёмная, нехорошая история.       Его передёргивает, а Юра хочет разораться, что как так, на врача напали и никто даже не беспокоится? Он не может и слова выдавить из горла, застыв на месте, пока его не зовут к пациенту. Тот в сознании и очень напуган, пытается встать, выдернуть капельницу и что-то сказать, но речь его бессвязная. Юру самого всего трясёт, и он пытается собрать себя. Убрать страшные картинки расправы над Отабеком перед глазами. Мила обеспокоенно заглядывает ему в лицо.       — Юрий Сергеевич, невролога вызвали, на мрт уже ждут, экг в норме, — говорит она, протягивая ему ленту, снятую ещё в машине скорой. Тот машинально просматривает её, отмечая, что инсульт ишемический, но точно диагноз покажет только томография. Назначает необходимые в таких случаях инъекции эуфиллина и гепарина и сопровождает до отделения функциональной диагностики на каталке, а сам мыслями не здесь. Хлопает по карману, достаёт телефон, пока мужчину загружают в аппарат магнитно-резонансной томографии, и выходит за дверь в коридор. Рядом с его сообщениями, наконец, появляются долгожданные двойные синие галочки. Спасибо, блядь! Он ожесточённо тычет по сенсорной клавиатуре, не попадая в нужные буквы и матеря автокоррекцию. ЧТО У ТЕБЯ СЛУЧИЛОСЬ ТЫ БЛЯДЬ ГДЕ       Сообщение тут же прочитывается, но надписи, что Отабек Алтын печатает, не появляется. Юра кусает губу, с выпрыгивающим через горло сердцем гипнотизируя экран, и не слышит, как сзади подходит Мила. Она осторожно трогает его за плечо.       — С Отабеком что-то? — тихо спрашивает она, глядя огромными глазами. — Я слышала, вчера на четвёртом Хуторском наркоманские разборки были, полиция приезжала, но подробностей не говорят. То ли поножовщина, то ли на врачей скорой напали.       — Я не знаю, Мил, — Юра смотрит на неё, чуть не плачущую, и сам едва держится, — он со вчерашнего дня на телефон не отвечает, даже с позавчерашнего, после того как его подругу привезли сюда. Но сообщения читает. Если это он, — заканчивает он, дурея от одной мысли, что кто-то нашёл телефон Отабека.       — У меня мой бывший — мент, попробую у него узнать.       Они смотрят друг на друга и кивают, молча договариваясь не впадать в истерику, пока всё не выяснят. Но как же это тяжело, когда при всём при этом необходимо ещё и думать холодной головой, ведь под твоей ответственностью жизнь пациента. Когда мужчину переводят в палату интенсивной терапии в реанимации, Юра заходит в соседнюю, где лежит Ольга. Всё так же подключённая к системе и в коме. Юра почти на сто процентов уверен, что мразь, виновную в аварии, отмажут. Он знает, что репортёры уже побывали в больнице, и что недовольному отсутствием Юры Фельцману пришлось с ними общаться. С начальником он ещё не встречался. А пустой бланк заявления так и лежит смятый на дне рюкзака.       Вернувшись в приёмное, Юра с удивлением обнаруживает там Евгения Владимировича, который приходит по просьбе Милы его заменить. Сперва ничего не понимает, когда его активно начинают отправлять переодеваться. Но потом Мила ему рассказывает то, что узнаёт от своего бывшего парня-полицейского:       — Вызов был днём, и по словам соседей, врач скорой вместе с фельдшером зашли в квартиру, где живут наркоманы. Потом были слышны крики и драка. Но когда полиция приехала, на месте уже никого не было и квартира пустая. А ночью кто-то вернулся туда, и тех наркоманов отходили так, что они до сих пор в соседней больнице лежат в реанимации. Но нигде ничего не зафиксировано, хотя кровищи там по всем стенам в подъезде. Дима мне рассказывал, у меня волосы на голове шевелились. Словно кто-то протащил каждого по лестнице. — Мила испуганно смотрит на него. — Юр, ты думаешь, это Отабек?       Юра пожимает плечом. Потом мотает головой. Нет, конечно, думает он, мало ли уёбков. Но история пиздец странная. Пока едет к Отабеку, вспоминает случай в конце того года, когда на приёмку напали бандиты. К ним тогда ночью привезли парнишку, лет шестнадцати, обдолбанного в хлам и избитого. Как сначала сказали, задолжал барыгам денег. А потом оказалось, сам толкал некачественную дурь. За это в наркобизнесе карают очень жестоко. За парнем пришли прямо в больницу, пока Юра его откачивал. Всё было как в плохом гангстерском фильме. Серьёзные мужики разом вышибли мозг тогдашнему их охраннику, и хоть сестра на посту успела нажать тревожную кнопку, но пока гбр ехала, те успели такого натворить. Юра и не помнит уже почти ничего толком. Он собственным телом закрывал малолетнего барыжку на столе, пока им обоим угрожали и обещали долгую мучительную смерть. Не помнит, что он орал взбешённым бандитам, каким чудом удалось ему перекричать, отвлечь их. А захват группой реагирования смотрел уже после всего по камерам. Слышал только вопли, резкие выкрики, маты. Началась суматоха, всё случилось так быстро, что казалось, происходило не с ним. Юру каким-то образом тогда зацепило, но он не мог вспомнить, когда получил чувствительный удар по голове и порез под лопаткой. И таких случаев хватает. В другой раз Юра встал на защиту медсестры, к которой приставал пациент. Тот выхватил ножницы, когда сестра делала ему перевязку, и угрожая, что убьёт, если закричит, за волосы тащил до кушетки. Но та всё-таки закричала, а у Юры до сих пор белый шрам видно вдоль плеча. И на кулаках дрался, когда к нему полез пьяный мужик с белой горячкой. Разное было. А новогоднее дежурство вообще забыть хочет.       Юра не замечает, как оказывается у подъезда многоэтажки, где живёт Отабек, едва не забывает поставить машину на сигнализацию и на ходу набирает в телефоне его номер. Уже ни на что особо не надеется и готовится отправить гневное сообщение, что собирается штурмом взять его дом, если его не пустят. Но на том конце линии внезапно слышит голос.       — Да, Юр.       — Ох ты ж блядь, смотрите, кто нарисовался! — от неожиданности выкрикивает Юра, а сам чуть не рыдает от облегчения. Живой, охуеть! — Дверь мне открой!       — Юра, я не дома, — голос спокойный, и от этого хочется психовать сильнее.       — Не пизди мне! — орёт тот, остервенело тыкая в кнопки домофона. — Не откроешь, буду здесь стоять. Так что даже если ты не дома, лучше бы тебе приехать. А то это уже нарушение больничного режима, Отабек! Открывай, блядь! И похуй, если менты заберут!       — Юра, я правда, не дома, — голос Отабека хриплый и как будто пропитой, но всё же такой родной. Живой. Юру трясёт. Он прижимается лбом к нагретой за день кодовой двери и закрывает глаза. Живой, блядь. Сам убью, никому не дам, своими руками задушу придурка.       — Скажи, что тебе пальцы переломали и ты не мог мне написать, — обманчиво тихо говорит Юра в трубку, чувствуя, как волна облегчения схлынула, и подступает злость. Отабек молчит, но всё ещё на линии, Юра слышит его дыхание. С-сука! Зато живой.       Он отходит от двери на пару метров, ещё не отказываясь от затеи проникнуть внутрь. Хоть бы кто вышел из подъезда или зашёл и впустил его.       — Где ты сейчас? — спрашивает он на всякий случай.       — У друзей, я потом позвоню, Юр…       — Не смей отключаться! — орёт тот, не обращая внимания на то, что проходящие мимо люди оборачиваются на него. — Отабек, ты меня знаешь, я упёртый. И я, правда, собираюсь торчать здесь, пока ты не приедешь. Так что лучше говори!       Он чётко слышит, как вдыхает, а потом надрывно закашливается Отабек. У Юры колени судорогой сводит, он представляет умирающего где-то на грязном полу Отабека, с дыркой в животе, отхаркивающего кровью. А Юра мог его спасти, но не успел, не смог настоять на том, чтобы ему сказали адрес. Я тебя, сука, с того света вытащу, посмей только сдохнуть! Тот обещает переслать адрес сообщением и тут же скидывает. Юра смотрит в экран так, словно боится, что сообщение исчезнет через секунду после появления. А потом видит, что тут недалеко, и бежит к машине. Дождись только, блядь!..       Подозрительный дом, но Юре сейчас всё, что угодно, покажется подозрительным. У него нет с собой ничего для защиты, но он успокаивает себя тем, что там, где сейчас Отабек, не придётся ни с кем драться. Только если за него. На этот случай у него есть зубы, и удар у него поставлен, если что. Об того алкаша руку отбил, но зубы ему повыбивал. Юра видит припаркованные у низкого забора байки и стискивает челюсти. Значит, вот у каких он друзей.       — О, феечка, — вместо приветствия слышит он, когда ему открывают дверь квартиры, чей номер Отабек скидывает по смс.       — Нахуй иди! Отабек здесь? — Юра оглядывает грозно нависшего бородатого байкера, против его ожидания одетого не в кожу и цепи, а обычные спортивки и тапочки. И не дожидаясь разрешения, проталкивается через него вглубь квартиры, молясь, чтобы то, что там было, не поздно было исправить. Его никто не останавливает, и минуя большой зал, где на диване сидят и провожают его глазами несколько парней, сворачивает по коридору налево. От увиденного впадает в кататонию, застывая на пороге. В довольно приличной квартире (а не наркоманском притоне, как себе рисует Юра, пока едет), в комнате за столом сидит полуголый Отабек. Пахнет антисептиками и крепким алкоголем, на столе разложены медикаменты, шприцы, бинты. Девушка у стола с ярко-красными волосами оборачивается на Юру, держа в руках в перчатках вату и флакон с хлоргексидином, но тут же возвращается к прерванному занятию.       — Юра, — взгляд у Отабека затравленный. Тот не может глаз отвести от бледного лица с чёрными кругами под отёкшими глазами и заросшими щеками. Грязные волосы переброшены назад и перетянуты резинкой на затылке. Но в целом, вид у него такой лихой, что Юра очень ярко может представить его каким-нибудь дилером. И этому дилеру сейчас обрабатывают страшные порезы на обеих руках, которые он держит перед собой плашмя на столе. Морщится, но смотрит на Юру в ответ. Татуировки жалко, мельком думает Юра, подходя чуть ближе и глядя на рисунки. Чумного доктора с фонарём и в шляпе на внутренней стороне предплечья порезали наискосок. Олдскульную розу на другом тоже. Какая-то каллиграфичная надпись над ключицами через всю грудь, и разрисовано всё плотно до самых сосков. А ниже — всё чёрно-синюшное уже от побоев и порезов. До самого края низко спущенных джинсов, где слева от пупка та красивая татуировка с чьим-то глазом, что видел Юра тогда на речке, заклеена асептической повязкой.       — Бек, ты ёбнулся? — Юра подходит совсем близко, и Отабеку приходится задрать голову. — Ты почему не в больнице?       — У меня нормально всё, — с трудом отвечает тот, кривясь от боли, и кивает на руки. — Это ерунда, заживёт. Даже сотрясения нет.       — Конечно, его нет, блядь, чему там сотрястись? — Юру отпускает ступор, и на него вновь накатывает злость. — Что у вас там произошло? Почему ты поменялся сменой?       — Не мог дома сидеть…       — Не мог дома сидеть?! — Юру несёт. — А позвонить хотя бы ты мог? Чтобы я не через других людей узнал, что…       — Слушай, чел, — встревает девушка, обрабатывающая раны, обращаясь к Юре, — давай ты потом на него поорёшь? Ты видишь, ему плохо?       — А ты сама видишь, что ему плохо? — ещё сильнее кричит тот, охренев от такого. — Ты кто вообще такая? Ты врач? Или, может, ты рентген ходячий и видишь, что у него там не переломано ничего и нет внутреннего кровотечения?! Или, может, компания вся ваша лечить его собирается? Ведь здесь же, блядь, такие профессора собрались, а чем вы, сука, думали, когда помогали ему пиздить тех долбанов?!       Девушка не пугается воплей Юры и только дёргает бровью, бинтуя предплечье и покосившись на Отабека. Тот смотрит на него прямым взглядом покрасневших усталых глаз, а потом облизывает сухие губы заторможенным движением языка.       — Юра, со мной всё в порядке, — тихо, но твёрдо произносит он. — Те уроды вчера ничего не успели сделать, и мы уехали. А это, — он кивает, видя, как красноречиво Юра указывает на его изрезанные руки, и замолкает, переводя взгляд за его спину, где столпились все его друзья.       — Мы нашли его там одного, — слышит Юра за спиной, — еле успели вытащить до приезда ментов, пока он там в одиночку месил всех. Мы не участвовали, если тебе это важно.       Юра поражённо оглядывается на них, не веря ни одному слову, и смотрит снова на Отабека, который опускает взгляд и по виду кажется, что сейчас уснёт сидя. Господи, какой дурак!       — Бек, поехали со мной в больницу, — тихо умоляет Юра, пока безымянная девушка методично заматывает второе предплечье. — Ты же сам врач, ну кому я объясняю! Ты же видишь, что нихуя не нормально ничего. Ты видел себя? Ну вы хотя бы помогите мне его уговорить! — Он поворачивается к застывшим в дверях парням, вовсе не таким устрашающим, какими он их запомнил. — Вы чё не видите, это не просто царапины, замазали и всё! Всё гораздо серьёзнее! Это сейчас ему норм, а потом если выдаст припадок? Что вы делать будете? Я и так вижу, что у него сотрясение. А если бы любого из вас так отпиздили? Любого, кто не врач, кто не может сам диагностировать своё состояние? Он же ваш друг, блядь! Вам не страшно за него? Друзья разве поступают так?       Те хмуро переглядываются и косятся на подвисшего Отабека:       — Братан, может, поедешь всё-таки? — неуверенно спрашивает один из них.       — Я сказал, нет, — глухо отвечает тот, медленно моргая.       — Блядь, да почему?! — снова орёт Юра, хватаясь за стол. — Ты в кого такой упёртый баран? Ты врачей боишься, или религия не позволяет, или что, я не пойму, блядь, скажи мне!       — Феечка, за словами следи, — строго перебивает его тот самый байкер, что изначально окрестил его этим прозвищем.       — Да иди ты нахуй, я тебе сказал, — вскидывается тот, без страха глядя тому в глаза, — в жопу себе феечку запихни, ты понял?! А ты… — Юра снова смотрит на Отабека. — Я и не знал, что ты такой тупой придурок. Мне жаль, что так получилось с Олей, ты же из-за неё тоже сорвался? Стало легче? Изменилось что-то?       Отабек молчит, не сводя с него глаз. И Юра понимает, что бесполезно это всё. Смотрит, как девушка отрезает кусочки пластыря, чтобы сделать повязку.       — Хоть как-нибудь потом сообщи, хоть через дядю Лёшу, что ты жив, не подох, — произносит Юра обречённо-зло. — Спасибо, пока, поправляйся.       И он выходит, растолкав не успевших разойтись парней в проходе плечами. Хлопает входной дверью, желая вернуться и напинать её ногами. Вымещает всю злобу на кодовой двери внизу, зарядив в неё с ноги, а потом долго сидит в машине, сцепив пальцы на руле до побеления. Телефон придушенно звенит в джинсах, и Юра поднимает задницу в кресле, чтобы вытащить его. Вспотевшим пальцем проводит по зелёной трубке.       — Одумался? — Юра рассматривает своё отражение в лобовом зеркале и зачёсывает волосы назад, открывая лоб. Тянет за волосы у корней, приятно натягивая кожу.       — Нет, — слышит он тихое на той линии.       — Тогда мне не о чем с тобой говорить, — жёстко отвечает Юра, но скидывать звонок не собирается. Откидывается на спинку кресла и осматривает двор, прицепленные у подъезда мотоциклы. Отабекова нет, Юра узнает его байк из тысячи.       — Юр, прости.       — В жопу себе засунь прости свои, — кривит он губы, ненавидя себя за это. Надо было не убегать, надо было остаться и хоть осмотреть его. У него всё тело в синяках, это не так легко проходит. И хуйни Юра наговорил, о чём уже жалеет.       — Я не хочу связываться, если разбирательства начнутся, — глухо говорит тот в трубку. — У меня будут проблемы.       — Просто поехали со мной, — Юра ложится на руль и почти шепчет в телефон, — я устрою всё так, что никто не узнает, Бек, пожалуйста! Ты же сам должен понимать, чем всё может закончиться.       — Знаю, всё будет хорошо. Я позвоню тебе позже, Юр, ладно? Прости, что так вышло. Спасибо тебе.       — Да твою мать, блядь! — орёт Юра в уже заглохший телефон и бьёт по рулю, отбивая ладони. — Сука!       А потом в директ приходит сообщение от Никифорова. Первый раз за всё время.       Юра едет обратно в больницу, успевая проскочить намечающиеся пробки. Должен успеть. Врывается в кабинет Фельцмана, когда тот уже переодетый в гражданскую одежду стоит у двери.       — Яков Семёныч, я готов принять Ваше предложение, но на своих условиях, — выпаливает Юра, справляясь с дыханием.       — Проходи, Плисецкий, — хмыкает тот после долгой паузы, поглядев на Юру поверх очков, и кивает назад, за свой стол.