Без крыльев, в белых халатах

      Юра не может сдвинуться с места, прилипнув задницей к обмотанной плёнкой кушетке. Сидит, свесив ноги, немного не достающие до пола, и сдерживается от того, чтобы не начать по-детски болтать ими в воздухе. От нервов всего знобит. Он стискивает пальцы, вжимая их в полиэтилен. И смотрит, смотрит на Отабека, просто умирает от зашкаливающего напряжения в его взгляде. Скользит по его обнажённым разрисованным плечам, побелевшим костяшкам впившихся в кресло пальцев, торчащим из больших прорех на джинсах коленям. Подмечает спрятавшийся в вырезе майки кулончик. Разлепившиеся губы и то, как быстро Отабек облизывает нижнюю. Тоже нервничает? Но не отворачивается. Мысли бродят по кругу, цепляясь и путаясь друг за друга. А внутри что-то растёт, распирает грудную клетку и рвётся наружу, скребётся. Его качает вперёд.       — Юр? Всё нормально? — тихо зовёт его. Юра рассеянно кивает. И продолжает смотреть прямым взглядом, пытаясь уловить и оформить мысль в голове. — Не жалеешь?       — Нет, конечно, — мотает головой, цепляется глазами за дёрнувшийся кадык под приподнятым подбородком, — почему я должен жалеть? В любом случае, поздно уже.       В глубине квартиры пиликает стиралка, извещая об окончании цикла. Отабек никак не реагирует, всё не отводит глаз. А Юра мимолётно думает о том, надо ли вытащить джинсы или уже не сто́ит?       — Это хорошо. Так что, идём? Ты хотел есть, можем что-нибудь приготовить, — напоминает Отабек, но не двигается с места, продолжает сидеть, расставив колени и уперев пятки в пол. Юра старается не опускать глаза ниже, куда словно указующим жестом тот упирается руками себе между ног, держась за край кресла. У него тоже там не всё спокойно.       — Ага, сейчас, только хотел спросить кое-что. — Вопрос, крутившийся на языке весь сеанс, застревает где-то на полпути. Юра прочищает горло и стискивает пальцы сильнее.       Пожар, не похожий на тот, что охватывает сейчас его спину, ползёт откуда-то с шеи, поднимаясь к скулам. Уши жжёт малиновым огнём. Юра чувствует, его сейчас разорвёт на части. Взгляд Отабека слишком осязаем и жарок, он такой глубокий в тени острых тёмных ресниц, и под ним становится неловко. В низ живота падает шар, наполненный тёплой водой, и он начинает разрастаться, подпирая диафрагму. Интимное напряжение между ними намертво повисает в воздухе тягучей карамелью — можно черпать ложкой. Это пугает, потому что Юра знает, что это длится уже на протяжении долгого времени. Но ещё сильнее это притягивает. Совсем не похоже на то, когда Отабек застал его врасплох в раздевалке. Юра тогда не был готов. А теперь знает, на что идёт, и с радостью ныряет в это, утягивая за собой свои страхи. Они тяжелее и уйдут на дно быстрее его.       Сердце жалко трепыхается, под пальцами рвётся несколько слоёв полиэтилена. Игра в гляделки в разгаре, а Юра уже проигрывает. Пора прекращать это враньё.       Он ненавидит своё отзывчивое тело, слишком маленькое и хрупкое для такого тяжёлого неуступчивого характера. Иногда кажется, что где-то наверху что-то перепутали, поместив его в это тело. Кажется, что он не умещается в нём весь целиком, и колючие грани протыкают насквозь изнутри его податливую плоть, просясь наружу. И тут Юре абсолютно чётко приходит в голову осмысление его татуировки. Ответ на его так и не заданный вопрос. Это «нечто», не помещающееся внутри него, становится настолько огромным, вырастает до таких размеров, что прорывается наружу — и тело не выдерживает. Даёт трещину. И кто знает, чем бы это кончилось. А Отабек увидел это, распознал, и словно умелый художник, соединил все точки на его теле, подобно магическим рунам, выпуская его истинную сущность. Помог Юре. И шар внутри вдруг лопается, разливаясь по телу ошарашивающим теплом, а Юра чувствует такую лёгкость, что, кажется, сейчас взлетит.       — Юра? — Он вглядывается в эти тёмно-вишнёвые раскосые глаза, смотрящие на него снизу вверх, всматривается, стараясь заглянуть глубже. — Ты хотел что-то спросить.       — Уже неважно, — улыбается он, увидев всё, что хотел. — Спасибо тебе.       — Пока не за что, — на переносице между бровей появляется маленькая складка, Отабек смотрит недоумённо и улыбается в ответ краешком рта, а добавляет ещё тише: — Я с тобой ещё не закончил.       Юра кусает язык клыком и матерится про себя, что вся их история — это сплошные недосказанности и двусмысленности. Ладно, у одного мозг не считывает правильные сигналы, но кто-то же должен взять на себя ответственность за свою половину. Или тогда будет писаться совсем другая история — двух долбоёбов, не способных договориться друг с другом. Юра набирает полные лёгкие воздуха. Скользит вспотевшими ладонями по лежаку. А потом медленно сползает с него и делает шаг в бездну. Боится, что сейчас под ногами окажется не пол, а разверзнется пропасть. Лицо Отабека неуловимо меняется, он, кажется, делает вдох и забывает выдохнуть. Замирает и смотрит на Юру широко раскрытыми глазами, так ошалело и неверяще. И кажется, даже подаётся навстречу всем корпусом, словно для того, чтобы поймать, если он вдруг передумает. Юра подходит ещё ближе, не расцепляя их взглядов. Расталкивает ногой его колени и встаёт между ними, буквально ощущая, как тот прочерчивает горящие полосы на груди, когда проводит глазами вверх и вниз по его телу. Юра поздно вспоминает о футболке, упавшей куда-то за кушетку. Он кладёт руки на плечи Отабека и переводит взгляд туда, где пальцы касаются удивительно горячей кожи. Трогает лямку майки, подлезая под неё, большими пальцами задевает ключицы. И как заворожённый следит за каждым своим действием, наблюдая со стороны, словно это не он. Видит, как кожа под его прикосновениями покрывается мурашками, заметными даже под яркими чернилами. Отабек делает движение плечом, будто хочет придавить его ладонь сверху щекой. Юра подцепляет шнурок вокруг шеи и вытаскивает металлический кулон, лёгший аккурат между ключиц. Приглаживает его подушечкой большого пальца, согревая металл своим теплом. А потом поднимает взгляд к его лицу и падает с разбега на самое дно глаз Отабека. Ладони перетекают на его шею, встречаясь на затылке кончиками пальцев. Слышится выдох, коснувшийся его голой груди. Юра подходит совсем близко, касаясь внутренней стороны его бёдер, лицо Отабека на уровне его сосков, и неровное дыхание опаляет кожу, но Отабек смотрит в глаза. Юра налегает на плечи всем весом, склоняется ниже.       — Юра, — на выдохе произносит Отабек шёпотом, не сводя с него поехавших глаз, в которых намешано столько всего. А Юру кроет. Он слышит, как скрипит кожа кресла под пальцами Отабека — держит руки при себе. Но видно же, чего ему это стоит. Слышно, как сглатывает с трудом.       — Что? — сокращая расстояние между их лицами, отзывается он, так же шёпотом, разлепив сухие губы. — Тебе можно так делать, а мне нет? Это нечестно.       Отабек не двигается, дышит раскрытым ртом. Послушно смотрит на Юру снизу вверх, так, словно получил в свои руки сокровище и не может поверить. И Юра видит, как его тоже ведёт. Как боится пошевелиться, словно он сейчас исчезнет. Юра может. Он и так заходит слишком далеко и непривычно для себя. Глядит на Отабека, а пальцы сами ласкают его шею и кромку волос, за ушами и ниже по шее, где так приятно, ему ли не знать. Юра склоняет голову вбок, рассматривает его так близко, как ещё никогда. Каждую ресницу в отдельности. Отражение лампы на глянцевой кофейной радужке. Штрихи щетины по щекам. Трещинки на обветренных губах и рану — в уголке. Чувствует тугой ускоренный пульс под пальцами.       Он не любит, когда за него решают. Но ему всегда было так тепло и спокойно рядом с Отабеком. Будет ли так же хорошо, когда Отабек поцелует его? А если обнимет? Не с тем посылом, что обнимал до этого. А по-другому. По-особенному. А будет ли ему так же хорошо, если Юра поцелует Отабека сам?       Вопрос бьёт в голову, как крепкий выдержанный алкоголь на пустой желудок. А ответ всегда был на поверхности.       Он зажмуривает глаза и, прежде чем успевает передумать, целует. Тычется сухими губами в его, столкнувшись носами. Неловко. Страшно. Ново. В лицо ударяет полыхающий жар, а в голову — осознание того, что он творит. Отабек сильно втягивает воздух носом, весь натягиваясь, словно струна. Юра удивлённо слышит сдавленный стон. Отлипает от губ с тихим чмоком и смотрит в ошалевшие глаза. Он склоняет голову, рассматривая приоткрытый рот, тянущийся к нему за поцелуем. И новое касание чувствуется уже совсем по-другому, твёрдые губы раскрываются шире и сминают его собственные. Ему плохо, так хорошо, что плохо, и он прячет свои стоны в эти ещё пока невинные поцелуи. А потом Юра слышит, как отлипают руки от кожаного покрытия кресла, где сидит Отабек. Чувствует, как они легко касаются его бёдер с внешней стороны, проезжаются вверх, задевая тазовые косточки, по бокам, задерживаются на пояснице, на самой кромке резинки низко сидящих штанов, чуть коснувшись голой кожи. Живот сам поджимается от сладости, что несут эти прикосновения. И Юра не помнит, как, перешагнув через его бёдра, оказывается вдруг сидящим на его коленях верхом, нос к носу, дыша друг другу в рот, возобновляя поцелуи. Но это не кажется чем-то лишним, а даже наоборот, самой правильной вещью сейчас. Как и руки Отабека, удерживающие его за бока. Они поглаживают, сжимают, притягивают ближе, сползают на бёдра и заходят на спину, словно не могут решить, где им остановиться. Концентрация пожара на кончике каждого пальца. И Юре хочется их везде.       — Помнишь, сидели с тобой там, — он кладёт локти на его плечи, выгнувшись и прижавшись рёбрами, лихорадочно шепчет в самые губы, — в той комнате? Играли в приставку, пили пиво… Я ещё под дождь попал, а у тебя домофон был выключен… Никифоров ещё тогда съебался в Японию.       — Да, — скорее обозначает, чем произносит вслух Отабек, заворожённо следя за лицом Юры, его двигающимися губами. Сомневаться не приходится, что ему не нужно напоминать, он и так не забудет ни одной проведённой с Юрой минуты. И уж совсем ни к чему припоминать Никифорова в такой момент.       — Я чуть не упал на тебя, когда вставал с пола… Помнишь? — Отабек кивает, их лица почти на одном уровне, и он чуть задевает кончиком носа его. — Я ведь почти поцеловал тебя тогда.       — Этого бы не произошло. — Сильные мышцы бёдер напрягаются под его задницей, чуть приподнимая Юру, руки Отабека проводят вверх вдоль спины, касаются плеч и затылка. И снова вниз, по выгнутому позвоночнику.       — Почему? — шепчет Юра, млея от этих голодных касаний.       — Я бы не позволил, — Отабек мечется взглядом по его лицу, — я не хотел, чтобы ты потом оправдывался, что это было по пьяни.       — Я не был пьян. И я хотел попробовать. — Юру несёт, он утыкается в его подбородок, теряя контроль. Запускает пальцы в его волосы, сжимая у корней, а руки Отабека немедленно забираются ещё дальше, огладив ягодицы. И Юра наебёт самого себя, если скажет, что ему не хочется этих рук в своих штанах. — Я думал об этом… Как ты целуешься… Какие у тебя губы…       — Господи, Юра. — Отабека всего трясёт. Держа одной рукой за поясницу, другой добирается до его лица и гладит, убирает падающую чёлку со лба за уши, но она слишком короткая и всё равно выскальзывает. Разглаживает большим пальцем залепленный шов на брови, которая по ощущениям в два раза больше, чем надо. Спускается ниже и оттягивает верхнюю губу в сторону, обнажая клыки. — Юра…       — А недавно, помнишь, когда мы спали на одной кровати, но не в ту ночь, когда ты привёз меня с речки, — он ёрзает, стремясь вжаться ещё ближе, Отабек подхватывает его обеими руками, и Юра сходит с ума от передоза телесного контакта, — а здесь у тебя дома, у меня встал утром… И я дрочил у тебя в ванной, думая о тебе, представляя, как это делаешь ты… А ты? — Он лихорадочно ищет на лице Отабека ответы. — Ты же представляешь меня? Ты сам говорил… В разных позах. Как я это делаю?       — Блядь, Юра, — шепчет тот прямо в губы, слишком близко, чтобы смотреть в глаза, — если ты продолжишь так, я не выдержу.       — Так не сдерживайся. Ты же хочешь.       — Блядь, — повторяет Отабек, усиленно сглатывает, нервно облизывает губы, положив руки на его бёдра и сжимая ткань тонких штанов, — я хочу, но не так.       — А как, Отабек? — Юра теряет терпение, испытывая острое желание из вредности вцепиться зубами куда-нибудь, до чего дотянется, да хотя бы в мочку уха. Сжать, пока челюсти не заноют. Всё, что вытаскивает сейчас из него наружу Отабек, яростно зудит теперь в кончиках пальцев, вцепившихся в волосы.       — Я хочу, чтобы ты тоже хотел, — измученно произносит тот.       — А по мне, блядь, не видно, что я хочу? Тихо, — шёпотом прямо в ухо, касаясь нежной тёмно-розовой раковины губами, пока Отабек пытается сказать что-то ещё. — Молчи. Ты и так уже много сказал… Так классно разложил всё по полочкам. Про меня и моё тело, как оно на тебя реагирует. А теперь я сам хочу попробовать… — После этих слов взгляд Отабека меняется на менее осмысленный, словно по щелчку переключается заряд энергии. С каждым сорвавшимся с губ словом убивается ещё миллиметр между ними, и шёпот слышен на расстоянии выдоха. — Хочу убедиться. Не двигайся.       А потом вместе со всем этим приходит какой-то злой восторг. Не размыкая губ, Юра снова прижимается ко рту Отабека на долгие секунды. Оба не дышат, намертво вплавившись друг в друга всеми частями тела. Юра чувствует, как горячие ладони с силой сжимают его пониже спины, притягивая к себе. Ни за что не отпустит, а Юра никуда и не собирается. Оторвавшись на секунду и наклоняя голову, приникает ещё раз, обхватывая расслабленную нижнюю губу Отабека, с ума сходя от её мягкости и податливости. Хочется сжать её и не выпускать, так ему сейчас вкусно и хорошо. Втянув её в рот и пососав, выпускает и берётся за верхнюю, с дрожью ощущая, как Отабек прихватывает его губы своими в ответ. Делает то же самое, что и Юра. И снова меняются, целуются, обласкивая друг друга. Он слушает волнующие звуки, которые оба издают при этом. Хочется ещё ближе, ещё глубже в него. Отстранившись, Юра облизывает свои губы, снимая вкус. Послевкусие острое, терпкое. Ненормально сладкое. А потом Отабек нетерпеливо притягивает Юру обратно, его ладонь нажимает ему на затылок, под самыми волосами, сталкивает губами снова. Контраст температур их тел постепенно выравнивается. Выжигающим слизистые дыханием опаляет рот. Он целует нежно, одними губами, но умело и уверенно. Тонкая кожа цепляется трещинками. Юра проводит по ней языком, увлажняя, чувствует, как напрягается от этого Отабек и всё его тело, как Юру приподнимает на его бёдрах. И он скользит по ним ещё ближе, практически впечатываясь пахом в Отабека, и это пиздец как чувствуется через слои одежды, когда их отвердевшие члены вминаются друг в друга. И одновременно с этим его язык сталкивается во рту с языком Отабека вместе с его стоном. Юра замирает, колени подрагивают, он ожидает, что сейчас оттолкнёт его. Но необычный вкус чужой слюны ударяет в голову похлеще алкоголя, а ощущение крепкого стояка, упирающегося в его собственный, выбивает окончательно остатки мозга из поехавшей головы. И Юра понимает, что да, да, блядь, ему нравится! Охуеть как нравится! Он обхватывает голову Отабека, чтобы даже не думал запрокидывать её. Запоминает этот вкус. Привыкает к нему. Прижимается губами, пробует, мнёт их, ошалело сравнивая их с пластилином, что принимают удобную для него форму. Идеально ему подходящую. Они ни на секунду не прекращают целоваться, дрожа от новизны, от внезапности, от того, что это вообще происходит. Поцелуи всё меньше целомудренные и всё больше торопливые, хочется ещё и ещё. Краем сознания Юра понимает, что давно трётся об Отабека. Слишком поздно ощущает руку на своей заднице, придвигающую его ближе, а вторая рука держит за затылок, пока тот умело управляется с его ртом, направляет. И что Отабек так же трётся о него. Но Юра ничего не имеет против, потому что, блядь, как же это охуенно! Он затравленно боится вдохнуть, скользя по языку Отабека своим, и так болезненно сладко внизу живота, что только от этого может кончить в трусы. От одной мысли — кончить от поцелуев с Отабеком — ведёт так, что Юра непроизвольно сильно упирается ногами в пол и подаётся вперёд, и они проезжаются по полу в кресле, врезавшись в стену за спиной Отабека. После ощутимого удара затылком слышится болезненный стон в рот — они едва зубы не выбивают друг другу. Юра неохотно отрывается и ощупывает рукой затылок Отабека. А потом сталкивается с ним глазами — и новая волна возбуждения накрывает его. Отабек не отрывает глаз от его губ и тянется за поцелуем, а выглядит таким потрёпанным, абсолютно пьяным, неприлично сексуальным, незнакомым, каким Юра его ещё не видел. Потемневшие от прилива крови губы блестят от слюны, и Юра прекрасно отдаёт себе отчёт, что на них и его слюна тоже. Это он сделал его губы такими. Он сделал это с Отабеком.       Юра зажмуривается и прислоняется лбом к его лбу, не в силах перенести бесконтрольную дрожь внутри. Притирается всем телом ещё теснее. Мгновение растягивается на тысячи вечностей, а где-то вдалеке, в другой реальности, из раскрытых настежь дверей балкона доносится сигнал скорой. Приближается, достигает пика и постепенно отдаляется. Юра медленно отходит, задерживает дыхание, чтобы усмирить тахикардию. Насильно возвращает себя обратно. Ему необходим этот медленный темп, чтобы осознать то, что он делает, то что ему необходимо было сделать этот первый шаг самому, чтобы не шарахаться в дальнейшем. И понять, что у него нет сил совсем, чтобы остановиться. Член ноет, тесно прижатый к такому же твёрдому члену Отабека между их животами. И так отчаянно больно и хорошо.       — Бек, почему ты не поцеловал меня тогда в раздевалке? — Юра едва может говорить, хочется кричать, почему не целовал раньше, и целоваться ещё и ещё, кусаться, лизать и сосать язык. А ещё безумно хочется кончить. И не от своей руки. Он сжимает Отабека коленями, пережидая приступы острого возбуждения.       — Я бы не смог остановиться потом, — так же прерывисто, постоянно сглатывая и переводя дыхание, отвечает тот, задевая его губы своими. — Я уже говорил, я боялся, что тебе это не надо, что отпугну тебя этим.       — И долго ты собирался ещё ждать? — слова выходят вместе со стоном, когда невероятно горячие ладони накрывают его крестец, а пальцы чуть проскальзывают дальше, за резинку штанов. Юра выламывается напополам, не зная, куда себя деть.       — Не знаю, — почти хрипит Отабек, ткнувшись носом под подбородком и найдя губами пульсирующее место на шее, и Юра смотрит в потолок, чувствуя только прижимающиеся гладкие губы в перерывах между задыхающимися фразами, — возможно, всю жизнь… А может, однажды не сдержался бы и распустил руки. Но я бы тогда больше никогда тебя не увидел. Я слишком дорожу тобой и лучше предпочту остаться тебе другом, чем потерять.       — Ты уже распустил… И мы уже не друзья. Поздно давать заднюю. — Плёнка противно шуршит, когда пальцы Отабека задевают её, она неприятно стягивает кожу, хочется немедленно сорвать. Юра нервно ведёт плечами, а потом по его кадыку ощутимо проходятся влажным языком. Он вздрагивает всем телом и подбородком чуть не сносит Отабеку нос.       — Ты сказал, я тебе не нравлюсь, а вчера у клуба…       — А ты прям так и поверил! Блядь, Бек, да забудь, что я тебе наговорил там, я пересрал! — Эрекция не ослабевает, а становится только сильнее, красноречиво натягивая его свободные штаны. Но уже так похуй, когда откуда-то из глубин выкатывается ярость. Юра упирается кулаками в плечи Отабека. — Я никогда о тебе в таком ключе не думал! Ебал я все эти отношения, мне не нужен был никто! Я насмотрелся на своих родителей и не хочу, как они!… А ты всегда такой крутой и уверенный в себе, я даже подумать не мог, что тебе нужно что-то… такое, думал, у тебя дохуя баб… — Юра смущённо затихает, запутавшись в хаотичных движениях мыслей.       — Я так же думал о тебе, только вместо личной жизни — работа. Ты всегда выглядел и вёл себя так, как будто тебе всё по хую, и только работа для тебя главное. Это мне и понравилось в тебе.       — А, то есть не только на мою задницу и лицо повёлся, да? — Юра чувствует странное нарастающее раздражение, перехлестнувшее возбуждение, но не уменьшившее его. — Помнится, ты меня трахнуть хотел, когда впервые увидел.       Взгляд Отабека тяжелеет и застывает, словно утренний мороз пускает тонкую корку льда по поверхности лужи. Он прищуривается и кусает губу изнутри. А через секунду выдаёт как-то по-особому зло:       — А кто бы не хотел? — Юра замирает, по хребту стекает мерзкий холодок.       — Чё, блядь? — севшим голосом бормочет он. — Да пошёл ты! — Он вскакивает с Отабека, оттолкнувшись от его плеч. Руки соскальзывают с него, забирая с собой тепло, и Юра делает шаг назад, больно врезаясь боком в край кушетки. Отабек поднимается следом, мельком глянув за его спину, словно продумывая, успеет ли перехватить Юру, прежде чем тот сбежит. Юра вдруг чувствует неловкость, стоя и крича полуголым перед Отабеком, и это странно после всего, что было только что. Внезапно хочется прикрыться, убрать это чувство незащищённости. Он беспомощно оглядывается в поиске своей футболки. — И что ж тогда не трахнул? Боялся подойти и получить по роже? И поэтому решил сначала задружиться со мной? Кофе там, туда-сюда. А что, гениальный план. Ты молодец, заботливый такой. Всех снимаешь так, да? И как, все ведутся? Или только со мной не прокатило?       — Это не так, Юр, — обманчиво спокойно говорит тот, стоя у стены с опущенными руками, которыми пару минут назад лез ему в штаны. Руками с выступившими из-под разрисованной кожи венами.       — А как?! Как ты думал? — Юра взбешён и чувствует, как кипит и не видит краёв.       — Да никак я, блядь, не думал! — Он вздрагивает, видя разъярённые глаза Отабека, когда тот повышает голос и делает шаг к нему, а Юра уже почти отрывает ногу от пола, чтобы съебать. — Я не знаю, что у тебя в голове, что ты ни хера не замечаешь вокруг, как все смотрят на тебя, как хотят тебя! Что в этом плохого? Что ты жертву из себя строишь? — Юра ошарашенно замирает на месте, открыв рот. — Ну и чего ты замолчал? Сказать нечего?       — Заебись, давай теперь меня во всём обвинять! — отойдя от потрясения, орёт он.       — Я этого не говорил, не передёргивай! Я о том, что всё и так слишком сложно, а ты делаешь ещё хуже. Ты всё давно уже понял, но продолжаешь делать вид, что будет только по-твоему. Пойми, что нас тут двое.       — Так и нахуя тогда я тебе такой нужен?! Что, блядь, такого особенного во мне? — кричит Юра ещё громче, стараясь перекричать самого себя и собственные обиды, режущие сейчас глаза.       — Да всё! Ты весь особенный! Ты потрясающий, Юра, — произносит Отабек уже спокойнее, словно вдруг оказывается выжат весь, и смотрит тяжёлым оттаивающим взглядом. — Даже не представляешь, какой ты… Я смотрел на тебя, наблюдал, видел, как меняются твои глаза, когда ты общаешься с пациентами, ты лечишь их только своим присутствием. Точно знаешь, на кого можно посмотреть «иди нахуй или руку откушу»-взглядом, а кому улыбнуться… Я постоянно думал о тебе, ждал наших встреч на работе. Вёз пациента на скорой в больницу, зная, что ты там, и волновался, блядь, как подросток. Ты не замечал. А потом я радовался каждому твоему взгляду на меня. Чуть не считал улыбки, адресованные мне. Только мне. Мне хотелось стать для тебя особенным. Делать для тебя что-то. Быть рядом. У меня такого никогда не было. Ни с кем.       Последние слова он почти вышёптывает. Юра затравленно смотрит, спина дико зудит, он сжимает кулаки. Не верит.       — Юра, — выдыхает Отабек, — я тебе ещё раз повторяю, ты ничего мне не должен. Да, я хочу тебя очень сильно, чего скрывать, если я с этого начал? Сам виноват и всё испортил. Но ты очень дорог мне. А я не думал, что мне будет так сложно сдерживаться рядом с тобой. Я буквально заставляю себя не трогать тебя лишний раз, не касаться, не смотреть.       — И что? — Юра замирает, внезапно пугаясь того, что может ответить Отабек. — Лучше дрочить в одиночку, да? Ты так предпочтёшь жить?       — Не знаю, — пожимает тот плечом. — Возможно, через какое-то время меня отпустит, ты увлечёшься кем-то, у меня кто-нибудь появится, а потом мы погуляем на свадьбах друг у друга, будем дружить семьями.       — То есть вот так просто всё у тебя, — снова заводится он.       — Да нихуя не просто, Юра! Это жизнь, и такое случается! Я не хочу ничего навязывать тебе и давить. Не хочу, чтобы ты делал то, чего ты не хочешь, потому что тебе это не надо! — Отабек нервно облизывает искусанную губу, и Юра невольно отвлекается на неё. — Но ты сейчас поцеловал меня и дал надежду. И я уже ничего не знаю. Я говорил, если ты не хочешь, ничего не будет, но…       — Да блядь! — выдыхает Юра в потолок. — Как же ты меня заебал! Стоишь тут такой весь, герой-сука-жертвенник. То Юра, я сам, не лезь. То Юра, посмотри, вау, у тебя же встаёт на меня. То Юра, я не хочу давить на тебя. Как насчёт спросить моё мнение, чего я хочу? — Он делает решительный шаг навстречу. — Вот я весь здесь, с тобой, целую тебя, и никуда не убегаю. Что мне ещё сделать? Я весь твой, и ты тоже нравишься мне! Но, жаным, блядь, как же я врезать тебе сейчас хочу!       Он сильно толкает Отабека в грудь, а тот внезапно поддаётся, отшатываясь к стене и ударяясь плечами. На минуту воцаряется тишина, где слышно только их дыхание. Это неплохо действует — Отабек будто обмякает весь и смотрит больными глазами.       — Правда, нравлюсь? — тихо произносит он, и похоже, что не может удержать уголки губ, растягивающиеся в улыбке. Юра фыркает, желая помимо всего прочего съездить ему по его красивому лицу ещё раз.       — Иди нахуй, я не то хотел сказать!       — И «жаным» у тебя опять почему-то прозвучало как «сука».       — Ты ещё поиздевайся надо мной, и я точно врежу, — зло цедит Юра, поглубже пихая чешущиеся кулаки в карманы и поднимая плечи. Второй раз у него выходит употребить это слово с неправильной эмоциональной окраской. И опять во время ссоры. «Жаным, блядь» — вместо тысячи слов.       — Так врежь, — произносит тот так спокойно, словно смиряясь с последствиями, будь что будет и хоть трава не расти.       Юра стонет, с силой проводя ладонями по горящему лицу. Но он вслушивается в эти интонации в голосе Отабека и размышляет, уйдёт ли живым сегодня отсюда. Или похуй?       — Господи, а так всё хорошо начиналось! — говорит он будто самому себе, снова пряча кулаки в карманы и отвернувшись к окну. Между высоток проглядывает солнце, приготовившись уже закатиться, так толком и не появившись сегодня.       — Мне тоже понравилось, — слышит он тихое и неуверенное.       — Я не про поцелуй, — вредно отвечает Юра, говоря совсем не то, что думает. Смотрит грозно. — Я про нашу дружбу, которую ты проебал.       — А я про поцелуй, — Отабек улыбается так ошеломляюще, что злиться уже невозможно, — и я ничего не проебал. Мы же по-прежнему друзья?       — Ага, вот и радуйся, потому что больше тебе не обломится! Блядь, мне же все намекали, а я нихуя не понимал. Никифоров ещё давно задвигал про тебя, Мила, та вообще в лоб напрямую говорила, даже Леся! — Юра пинает ножку кушетки. — Ебать, какие все дохуя прошаренные, один Юра тупой!       — Эй, хватит, — Отабек протягивает руку, Юра смотрит на неё, словно собираясь откусить. — Иди сюда. Не бойся.       — Я не боюсь, — бурчит он, но неожиданно для себя делает шаг, не вытаскивая рук из карманов. Смотрит исподлобья. Отабек глядит в ответ прямо и уверенно, притягивает ещё ближе, дотянувшись до его запястья, и вытаскивает его, и Юра сжимает его пальцы своими. Выуживает вторую руку и наощупь тянется к ладони Отабека, переплетает пальцы. И они стоят, почти касаясь носами. А потом Юра закидывает руки на его плечи. Он радуется, что они практически одного роста и это просто идеальная поза — не нужно выгибать шею, тянуться, а всего-то только немного приподнять подбородок, чтобы коснуться этих губ. Всё так идеально и так хуёво одновременно. Он прячет нос в углублении за ключицей, губами прижимаясь к чернильной надписи над ней. Отабек крепко держит его в кольце рук, сцепив их в замок чуть повыше задницы. Обволакивает своим теплом. И дышать словно становится легче. По голове проходится широкая тёплая ладонь, задержавшись на затылке. Шёпот словно проникает в самую подкорку.       — Юр, прости, что наорал. Я тоже не знаю, что делать. Я не требую от тебя ничего, и не собираюсь насиловать. Ты не рассказывал никогда, но у клуба ты сказал кое-что…       — Бек, я не хочу сейчас об этом, — Юра задумчиво прихватывает губами тонкую кожу под ключицей и греет её дыханием, заставляя Отабека дышать чаще. — Блядь, прости, я опять веду себя, как эгоистичный мудак, да? — Отабек не отвечает, обняв его крепче. — И что нам делать? Оставлять всё, как есть, тоже нельзя, ты же понимаешь. По-любому надо что-то решать. Попробовать м-м… встречаться?       — Если ты захочешь, то мы не будем торопиться… Если я, и правда, тоже нравлюсь тебе.       — Смотря, чего хочешь ты, Бек, я просто не уверен, что смогу дать тебе это. У меня нет опыта, мне нечем тебя удивить.       — А ты сам чего хочешь? — Юра слушает, как гулко бьётся сердце за твёрдой грудной клеткой. И обмирает внутри, чувствуя, как тепло поднимается от тех мест, где касается его Отабек, затапливая его всего с головой.       — Я не знаю, — тушуется Юра, и внезапно по-детски обиженно бубнит ему в плечо. — Я первый спросил.       Отабек отстраняется, и Юра видит его улыбку, получает почти робкий поцелуй в уголок рта. А потом тот делает шаг, подталкивая Юру назад бёдрами, и он утыкается попой в край кушетки, забирается на неё, ёрзая по остывшей уже плёнке. От Отабека не отрывается ни на секунду, не желая выпускать, а тот вклинивается между его коленей. Руки уже привычно обвивают шею Отабека, грудные клетки прижимаются друг к другу, а пальцы снова исследуют. Отабек — словно изголодавшийся кот, которому жалостливый сосед вынес еды на крыльцо, и он скорее заглатывает куски, не дожидаясь, пока сбегутся другие голодающие с округи, глотает, не жуя. Он проводит по Юриной голове всей ладонью, натыкаясь на почти развалившийся хвост, и медленно стягивает резинку. Юра чувствует, как отрывается несколько волосков, их было бы куда больше, сорви её Отабек резко. Волосы рассыпаются по плечам и скрывают его полыхающие щёки. Но от взгляда никуда не денешься.       — Я очень много чего хочу, Юра, — Отабек убирает выбившиеся пряди волос Юры за уши и кладёт ладонь на его щеку, забыв большой палец на нижней губе, и словно растирает там что-то. — Целовать… Ласкать там, где захочу и сколько захочу… За руку держать и согревать твои холодные пальцы. — Берёт Юру за запястье, сняв его со своей шеи, оно, естественно, ледяное, со вспотевшей ладонью, сжимает его, прижимает к губам, а потом касается волос и легко проводит по задней поверхности шеи. — Трогать везде и найти твои места, где тебе очень хорошо. Твои волосы, например, и вот здесь, у шеи, ты тут любишь, я уже знаю. Ты уже весь в мурашках.       — Блядь, Бек, — начинает вновь волноваться Юра, чувствуя умелые руки на своей незащищённой коже, способные довести до безумия.       — Проводить с тобой выходные хочу, гулять всю ночь и засыпать под утро. Просыпаться и готовить завтрак вместе, потому что ты не умеешь, — Отабек целует его быстро в нос, прежде чем Юра набычится и протестующе возмутится, что зато кофе у него получается охуенный, не надо тут выёбываться. — Съездить с тобой в отпуск, покататься в горах, и чтобы ты научил меня стоять на борде. А я бы научил тебя кататься на байке… И да, встречаться с тобой хочу. Заниматься любовью… Много чего хочу сделать с тобой. Вместе с тобой.       — Блядь. — Юра зажмуривается с силой и прячет лицо, прижимаясь губами к его виску, пока дрожь проходит сквозь всё тело и отзывается в горле тихим мурлыканьем. — Заниматься любовью? С-сука. Кто так говорит вообще?       — Я говорю, — совершенно серьёзно отвечает Отабек. — А как тебе надо?       — Мне? Вот мне вообще никак не надо. — Юра нервно хохочет.       — Трахать? — слышит он смешок.       — Блядь, заткнись, ты специально? — Он выпрямляется и смотрит в глаза, не выпуская его майку из кулаков. — Круто ты всё спланировал. Соблазнил меня и доволен.       — Ты сам соблазнился. — Тот вроде как и серьёзен, но Юра знает этот взгляд. Замечает дрогнувшие уголки рта и смешно дёрнувшиеся брови.       — Ага, конечно, — хмыкает он. — Кофе я тоже сам себе привозил. И на речке провоцировал тоже сам себя, да? Трогал постоянно, как будто на мне мёдом намазано. А «жаным» — это мне вообще приснилось. — Отабек кивал, соглашаясь с каждым пунктом своего обвинительного приговора. — А, чуть не забыл! И ещё куришь, как будто отсасываешь! Демон-искуситель херов.       — Я так курю, — усмехается Отабек, держа ладони на его бёдрах и не прекращая поглаживать.       — Не пизди. И не смотри на меня этими своими блядскими глазами. — Отабек улыбается шире и скользит руками на поясницу, сжимает его крепче, притягивая к себе и прижимаясь лбами. А потом тянет шею, выпрашивая поцелуй. И Юра дарит его, пробует эту улыбку на вкус, держа его лицо в ладонях. Возбуждение подутихло, и хотя оно никуда не девается, всё же уже не хочется до высечения огня тереться и представлять, как бы смотрелись его собственные пальцы в ширинке Отабека. Думать, как бы чувствовался вес чужого члена в его ладони. И гадать, насколько он может осмелеть и как далеко зайти. Юра оставит это на волю своему воображению. Одних этих фантазий уже хватит не на одну ночь. А может, и не понадобится уже больше фантазировать…       — Встречаться, значит, — говорит он, оторвавшись от этих невозможно подвижных губ. — А это как? На свидания типа ходить? Не скрывать ничего друг от друга? И от помощи не отказываться? Всем объявить об этом?       — Звучит по-идиотски, но я честно не знаю, — равнодушно дёргает тот плечом.       — А ты что, не встречался ни с кем? — Юра ошеломлённо смотрит на него. — Но у тебя же кто-то там с работы был, коллега или пациентка, я же помню, ты рассказывал.       — Ничего серьёзного.       — Это счас тебе бонусов в твою копилку не добавило, чтоб ты понимал, — поучительно наставляет Юра на него палец, и тот клацает зубами, делая вид, что собирается откусить. Юра от неожиданности тычет его в щёку, и голова Отабека расслабленно откидывается в сторону, выставляя незащищённую шею. В этот торчащий кадык хочется немедленно впиться зубами. — Волчара.       — Позорный. — Они смеются, Юра прочёсывает его волосы, пропуская их сквозь пальцы. Отабек жмурится, подставляя голову, а потом обессиленно утыкается лбом ему между ключиц. Чуть ниже мгновенно становится жарко и влажно. И уже не до смеха. Отабек целует его в шею, выбирая исключительно самые чувствительные места, как будто знает точно, где Юре нравится. Тот находит силы обхватить его голову и жадно всматривается в его губы. Знает, что Отабек видит, куда он смотрит. Показушно облизывается. Шутки закончились, и все карты по одной раскрылись. Они стоят вплотную, прилипнув взглядами друг к другу. Юра бы хотел зажмуриться и не видеть в глазах Отабека это отчаянное давай будем дружить, а я — молчать и делать вид, что не лезу на стену, когда тебя уведёт кто-то другой, не я. Это невыносимо и ждать уже сил нет. Юра тянется пересохшими опять губами, и этот поцелуй — сплошь откровение и надежда. Он лезет языком через распахнутые губы туда, во влажную теплоту, встречая сорванный хрип Отабека и глотая его…       — Да, целоваться ты точно не на помидорах учился, — сипит Юра, когда с неприлично громким звуком размыкает их рты, смущаясь нити слюны, тут же разорвавшейся между их губ.       — Всё так плохо? — усмехается Отабек, держа ладони на его рёбрах и не выпуская его губы из цепкого взгляда залитых чёрным глаз.       — Дурак. — И в голове стучит набатом: решайся, или сейчас будешь дураком, или всю жизнь. Он задумчиво касается кулончика на шнурке, обвитом вокруг шеи, приглаживает его пальцем.       — Как твоя спина?       — Нормально, почти забыл. — А Отабек уже заглядывает через его плечо и трогает плёнку, удовлетворённо хмыкнув.       — Останешься? Ты мне кофе обещал.       Юра улыбается и кивает. Отабек подаёт ему с пола упавшую футболку, и на самом деле всё не так плохо. Спина горит, но не так сильно. Гораздо сильнее она горит от взгляда, которым прожигает его Отабек, когда он у плиты готовит кофе. Почему-то вдруг, перестав контролировать ситуацию, Юре становится неловко. А потом Отабек внезапно оказывается сзади, и Юра инстинктивно сжимается, ожидая, что сейчас его обнимут за талию. Но Отабек осторожно обвивает руки вокруг плеч, зарываясь носом в волосы за ухом.       — Ничего, что я обнимаю тебя так? Или ещё рано? — шумно шуршит носом в волосах, а Юра погибает от его всепоглощающего жара, следя за пенкой, поднимающейся в джезве. — Ничего не могу с собой сделать.       — Нет, не рано, но надо привыкнуть, — тихо отзывается он, помешивая нагретой от огня ложечкой. Рассматривает руки, сцепленные перед его грудью, и едва не пропускает момент, когда пузыристая шапка начинает переваливаться через край. Отабек делает шаг назад, давая Юре снять пену. Гремит чем-то в холодильнике, пока Юра разливает по чашкам.       — Я домой потом, — не зная зачем говорит он, не поворачиваясь и разбавляя чёрную густоту каплей сливок. — А то Шуша скоро в тапки ссать начнёт. Последний раз она мне так отомстила, когда я не давал ей мыться. Ты же знаешь, что кошки вылизываются, чтобы не пахнуть человеком? Я не верил, теория так себе. И я решил проверить. Подходил, когда она домывалась, затискивал, и так раз пять. Представляю, какими кошачьими матами она меня про себя крыла. А потом с демонстративным видом пошла и прям при мне нассала мне в кеды, мои любимые, а-ха-ха, вся в хозяина, — смеётся Юра, пока не понимает, что разговаривает сам с собой. Он оборачивается. Отабек сидит за пустым столом, хмуро уставившись в телефон. Юра хватается поудобнее за ручки чашек. Ставит на стол между ними и садится напротив, с подоконника цепляет пакет с чем-то похожим на печенье. Шуршит в нём, наблюдая за Отабеком. Тот сначала долго смотрит в экран, словно ждёт сообщения, а потом что-то очень быстро печатает, и наконец, откладывает телефон и поднимает глаза.       — Спасибо, Юра, — улыбается он, кладя ладони на бока испускающей дым чашки, и Юра замечает по глазам, как тот на самом деле устал. Ведь это Юра выдрых шестнадцать часов, а спал ли сам Отабек перед клубом? Он кивает и отпивает из своей чашки, заедая какой-то найденной засохшей печенюхой. Морщится и думает, что надо бы купить сюда чего вкусного к чаю, а то пить не с чем. Или попросить дедулю пирожков напечь, Отабек так и не попробовал тех с вишней. Юра глядит за спину Отабека, в комнату, где на подоконнике оставил свой телефон. Заедет к деду сегодня, узнает, как он там. — Прости, ты что-то говорил, я отвлёкся. Ты сказал, что домой поедешь?       — Ага, к дедушке ещё заеду попозже, как раз скоро тихий час закончится. А ты чем заниматься будешь? Тебе бы поспать, — Юра досадливо думает о том, что зря сварил кофе. Опять не подумал.       — Да, лягу сегодня пораньше, только с Кирой надо встретиться.       — Это который «Бочка»?       — Да, «Бочка», — усмехается Отабек, отхлебнув из своей чашки. А печенье игнорирует, вот гад, думает Юра, мог бы и предупредить, чтобы он не ел это сам. Он заворачивает узел на пакете, собираясь выкинуть после. — Всё забываю спросить, когда вы успели поговорить.       — А я не рассказывал что ли? Он приезжал ко мне на работу после… ну, ты понял, — Отабек кивает, опустив глаза в стол. — Я думал, он меня убивать пришёл. А оказался ничё так, душевный мужик, — усмехается Юра, вспомнив его.       — Да, он такой и есть. Они все хорошие ребята, я не знаю, где бы я сейчас был, если бы не они, — Отабек жуёт губу, ковыряя царапину на столешнице, а Юра рассматривает тонкие белёсые шрамы на его руках. — Я до сих пор виню себя в том, что сделал.       — Бек, эти наркоманы…       — Я не про них, Юр, — он поднимает глаза, и Юра перестаёт дышать. Он понимает, про кого он говорит, и чувствует весь груз вины, который несёт Отабек почти десять лет.       — Ты сам мог оказаться на месте того парня, сам мог инвалидом в лучшем случае остаться.       — Я знаю, но от этого не легче. Я не к тому сейчас. Я об этих людях, которые были со мной тогда. Мне очень повезло с ними. И с тобой, Юра, — Отабек смотрит не моргая, а у Юры не хватает духу отвести взгляд. — Ты очень мне помогаешь. Без тебя я бы не справился, — по всему видно, как ему тяжело говорить. — Ты тем кофе, который принёс мне утром в больнице, сердце разорвал, я так хотел поцеловать тебя тогда. А ты сидел, трогал мои руки своими холодными пальцами, обнял… Мне так хорошо было, ты не представляешь… Юр, прости за то, что тогда не позвонил, я, правда, не хотел, чтобы ты меня таким видел, думал, ты разочаруешься во мне. А ты столько для меня сделал, даже сам не знаешь.       Юра вертит в руке чашку, держа за остывшие керамические бока и царапая рисунок дурацкого кота в кепке. Вспоминает, что же он такого делал важного для него, ведь это Отабек всегда заботился о нём.       — Я очень жалел потом, что не вернулся, — бормочет он, — на таком психе убежал оттуда.       — Ты был прекрасен, — Юра недоумённо поднимает глаза и видит такое восхищение во взгляде напротив, что захлёбывается им. — Я любовался тобой, честно. Особенно, когда ты на Киру наорал и нахуй его послал, — смеётся он, — я гордился тобой.       — Пиздец, а я так пересрал, — отвечает Юра, перекрывая собственное смущение, — мне никогда ещё так страшно не было, я реально думал, он мне въебёт.       — Нет, он добрый на самом деле. Сказал потом мне, что ты очень храбрый. Безрассудный, но храбрый. Это было мило.       — Я не милый! — фыркает Юра.       — Конечно, нет, — смеётся Отабек. — Вообще ни разу не милый.       — Ага, и у тебя тоже говно характер, мы не уживёмся, поубиваем друг друга, — дерзко говорит Юра. — Что там гороскопы про совместимость говорят?       — Нахуй гороскопы.       — Точняк, — Юра чешет нос и встречает взгляд Отабека, наполненный чем-то, чему ещё нет названия. А потом досадливо пытается приделать обратно сколупнувшуюся краску с чашки. Кот на ней теперь без половины уха, ещё и Юру за его спиной обсуждали. Класс.       — Кстати, о вопросе, что я хочу с тобой делать. — Юра напрягается, но Отабек спокойно улыбается. — Я бы очень хотел, чтобы вы нормально общались, хотя бы на один вечер, и не как это было в прошлый раз, — спешит добавить он, повышая голос, прежде чем Юра успевает вскинуться и заорать, что никуда он с этими ебанутыми не поедет. — Юр, они моя семья, часть моей жизни. Моё прошлое. Я хочу познакомить их с тобой. Чтобы они увидели, какой ты. И ты увидел, какие они на самом деле.       — Да я это уже и сам понял, просто я не уверен, что у нас есть что-то общее, кроме тебя, — сомневается Юра, — не заставляй меня, Бек.       — Я не заставляю, но я подумал, что если бы ты увидел их в другой обстановке, тебе было бы легче. Подумай, пожалуйста. Кира зовёт в следующие выходные на дачу, у них с женой годовщина свадьбы.       — О, он ещё и женат, — удивлённо протягивает Юра, рисуя в воображении таких же габаритов, как «Бочка», чувиху с выбритым ирокезом и забитую по самые глаза.       — Да, и дочке пять лет.       — Охуеть, он растёт в моих глазах! — Юра чуть не ржёт, стараясь не представлять маленькую девочку в татуировках и пирсинге. — Ладно, я подумаю, если там не будет байков.       — Нет, не будет, только шашлыки, рыбалка, баня. Если хочешь, зови Милу с Гошей и их девушками, ещё веселее будет.       — Погоди, а он сам-то в курсе вообще, что ты меня пригласил?       — Конечно, он сам и зовёт. Дача большая, они любят, когда там собирается много народа. Света у него очень гостеприимная и вкусно готовит, у них даже куры свои.       Юра неожиданно давится кофе и прыскает в кружку, напустив туда слюней. И долго пытается проржаться, представляя, как Кирилл «Бочка» по утрам бегает за курицами, чтобы добыть яйца к завтраку. Делится этим с Отабеком, а тот только усмехается, говоря, что так и есть. Света петуха боится, и поэтому за яйцами ходит Кирилл. А потом он треплет уткнувшегося от смеха в стол Юру по взъерошенной макушке и спрашивает, будет ли он есть. Аппетит появляется зверский, и Юра уминает на обед яичницу с сыром от Отабека и даже не гнушается мидий, макая в масло хлеб и обляпавшись весь под снисходительные взгляды. Да, хозяйка из Юры никакая. Ну, может, найдёт чем компенсировать. Краснеет от собственных мыслей и усиленнее принимается за еду.       За обедом Юра рассматривает зажившие порезы на руках Отабека, проводя пальцем вдоль ровных тонких шрамов.       — Хочу перебить, — произносит тот, вырывая Юру из задумчивости, с какой он гладит его предплечье.       — А может, не надо? Носи и помни, — объясняет он, увидев удивлённый взгляд, — какой хуйни натворил.       Отабек смотрит странным взглядом, но молчит и дальше спорить не решается.       В ванной Юра лезет в стиральную машину, выуживая свои джинсы. Они оказываются не безнадёжно испорчены, только погладить. С трудом справившись со вставшим колом денимом и натянув их на задницу, Юра вертится перед зеркалом, стремясь разглядеть свою спину, пока Отабек возится на кухне. А потом просит его сфотать татуировку. Под плёнкой всё воспалённое и лоснящееся от мази. Но Отабек говорит, что с должным уходом всё заживёт быстро. И можно будет приступать к закрасу. Юра обещает выполнять все указания. И если что, клянётся тут же звонить Отабеку. И он усилием воли заставляет себя не комментировать то, что Отабек наверняка и это всё продумал. Тату на спине, чтобы Юра сам не мог нормально дотянуться.       Уже у самых дверей, надевая кеды, вспоминает про ключи, нашаривает их в кармане толстовки и протягивает Отабеку. Тот долго смотрит на его ладонь, а Юра смотрит на Отабека, пока тот не поднимает глаза. Он не знает, что сказать.       — Спасибо, что не ушёл.       — Спасибо ребятам, что вытащили нас, а то мы завтра совсем красивые бы вышли на работу. — Юра старается не думать, что было бы, останься он в том туалете с Ильёй, даже без учёта того, что он собирался там делать, или если бы Мила с Дашей не успели вовремя. — Прости меня ещё раз за это. — Он гладит по расплывшейся гематоме на скуле, а Отабек вдруг перехватывает руку и целует в центр его ладони, глядя прямо в глаза. И пока Юра приходит в себя от ошеломляющей нежности, притягивает к себе и прижимает губы к виску. Рядом со швом на брови, от которой уже отклеивается пластырь. В уголок губы. Юра стоит, захваченный в невероятное по своей теплоте объятие. А потом поворачивает голову не глядя и попадает губами в мягкое, горячее, забирающее его в поцелуй. Высвобождает руки, кладёт их Отабеку на шею, чувствуя под кожей пульсацию. И отвечает на поцелуи, всем телом ощущая себя таким желанным.       Уходить не хочется совершенно, когда Отабек стоит вплотную и выглядит слишком по-домашнему, так тепло и уютно, что Юра сейчас взорвётся от него такого, и от того, какие они с ним разные и одинаковые одновременно. Но он уходит, нехотя вытягивая пальцы из его руки. А спускаясь по лестнице, проигнорировав лифт, чувствует, как разворачиваются за спиной крылья, сегодня не белые, а с вкраплениями чего-то тёмного, порочного.       На улице свежо после ливня, и прохладный воздух льётся в глотку порциями — Юра не может напиться им. Он стоит у подъезда, накинув капюшон и сунув руки глубоко в карманы. Сигареты забыл у Отабека. Но сейчас абсолютно пофигу. И улыбаясь своим мыслям, он направляется в сторону метро, иногда касаясь своих губ и всё ещё помня осевший на языке чужой вкус. А дома заваливается в кровать прямо в одежде на живот и до ярких кругов зажмуривается, сжимая член в кулаке через раздёрганную ширинку. Трётся бёдрами о шершавую простынь, вжимаясь лбом в подушку и стиснув до боли челюсть. Почти фантомно ощущая вес тяжёлого тела, придавившего его сверху. И уже не в Юрину руку толкается его член, и не Юрина рука ложится на его кадык, обняв пальцами шею и сжимая её. Он обхватывает основание и тянется рукой дальше в узкие штаны, царапая кожу о молнию. Так, как это бы наверняка делал Отабек. Сучит ногами, выбираясь из джинсов, но хватает его только до колен, как возможно, сделал бы Отабек, раздевая его и нетерпеливо сдёргивая одежду. А дальше Юра мечется, и член в пальцах пульсирует каждой веной. Его выгибает, и Юра вздёргивает зад, словно ищет контакта с телом, желая, чтобы его коснулись. Он воссоздаёт в памяти ощущения, когда их члены были тесно прижаты друг к другу, водит по всей длине, мучает себя, натягивая крайнюю плоть на головку. Стонет в голос, кусая подушку и отфыркиваясь от попавших в рот волос. Двигает бёдрами, трахая свой кулак и видя перед глазами теперь стонущего под ним Отабека. Выгибающегося, такого красивого, дикого и необузданного, закатывающего свои глаза за складку века. И Юру швыряет в оргазм неожиданно и с такой силой, что он не успевает подставить руку, кончая на простынь. Вот это бля-а-адь! Падает на бок, пытается отдышаться, и безумно хочется целоваться именно сейчас, прям губы чешутся.       Сил нет совершенно, но Юра заставляет себя добрести до душа и сменить простынь. Проверяет состояние татуировки под плёнкой, решает перенести процедуру перед выходом в больницу к деду. Притихшей на кухонном подоконнике Шуше насыпает корм и меняет воду в миске. А потом решает полежать минут пятнадцать, но проваливается между сном и реальностью, обняв подушку.