Без крыльев, в белых халатах

      Это уже вторая сигарета подряд за несколько минут на голодный желудок, в котором плещется допитое только сейчас выдохшееся пиво, и Юра чувствует себя размякшим и ватным. И вообще-то начинает замерзать, но уходить пока никуда не собирается. Здесь наверху, в прозрачной ночной тишине так спокойно, и Юра никак не может надышаться. Он опирается всем телом на перила балкона, выставляя голые руки далеко на улицу и положив на плечо подбородок. Смотрит, как под порывом ветра ярче разгорается кончик зажатой в пальцах сигареты. Не отрываясь смотрит на оранжевую точку привыкшими к темноте глазами, как на маяк. И с одиннадцатого этажа на километры вокруг не видно ни черта, будто и нет ничего.       Он прокручивает в голове события последних нескольких часов. И волна полярных эмоций то горячо стекает в трусы, то вновь поднимается выше, перехватывая кожу ледяными мурашками. Блядь, он признался матери. А потом чуть не трахнулся с Отабеком. Наверное, Юра понимает, почему тот тормознул его в машине. И наверное, даже благодарен ему за это. Потому что то, что происходило потом, в его кабинете, вообще не поддаётся определению. То, что вызвало у него сначала возмущённое шипение, потому что он вообще-то не татуировку пришёл набивать, а трахаться. А потом — истерические смешки, когда ему не очень вежливо велели помолчать, и стало понятно, что Отабек не обманул, ведь он же изначально приглашал на сеанс. А ещё собрался провести его полуголым.       Юра лежал лицом вниз и кусал губы, чтобы не заржать, потому что, конечно же, всё было притворством. И он совсем не подглядывал в очередной раз, как натягивает Отабек тугой чёрный латекс на свои пальцы. А Юра вспоминал свои стыдные сны, где тот трахал его этими пальцами прямо в перчатках. И жмурился, в красках представляя все подробности этих снов, пока игла долбила его кожу, вгоняя в неё чернила, и слушал, как Отабек мягким голосом что-то говорит. Боли почти не было, и Юра не отличал прикосновения иглы от поглаживающих движений пальцев, которыми вытирали его кожу. Он слушал липкий шорох латекса от трения с кожей, мягкое жужжание тачки, отличающееся от звучания с прошлого раза, помнил, что Отабек ещё тогда говорил, что машинка будет другая и сильно больно не будет. Не обманул. Или всё дело было в том, где Юра представлял эти руки, плотно затянутые чёрным. И до стыдного вжимался членом в кушетку, замечая, как меняется дыхание Отабека при этом. Всё видел, всё понимал. А Юра медленно с ума сходил. Прятал лицо, когда тот устраивал для удобства локоть на его заднице и словно случайно проводил рукой по бедру. Хотя оба знали, что совсем не случайно.       От облепленной плёнкой кушетки отрываться голой вспотевшей кожей было больно. Смотреть в глаза Отабеку — ещё хуже. А на эти пальцы, с которых тот стягивал, словно кожу, перчатки, — до обидного невыносимо. Потому что он видел непроходящую эрекцию, натянувшую бельё Отабека, а тот делал вид, будто не замечает её и не собирается ничего с ней делать. И с Юриной — тоже. Вывернувшись перед зеркалом, он с восхищением разглядывал свою спину, на которой теперь понятнее и ярче вырисовался космический рисунок, хотя до завершения работы было ещё далеко. И пока Отабек наводил порядок, Юра нацепил джинсы и домашнюю футболку и, схватив остывшее пиво с подоконника, смылся на балкон.       Мысли вновь возвращаются к собственному каминг-ауту, и челюсти сжимаются так, что домкратом не разжать, а от досады хочется пинать ногой во внутреннюю обивку балкона. Предпочтение, блядь. Предпочтение это его, значит? Спасибо хоть не отклонение, с мамы бы сталось щегольнуть медицинскими терминами. Свободные взгляды у неё, ага. Он не то чтобы гордится собой и своим поступком, тем, что вспылил на ровном месте. Он понимает, что скорее искал причину уйти из дома. Потому что просто не видит себя, по-семейному разговаривающего с мамой на кухне за чашкой чая. А сейчас чувствует, что по своей вине разговора теперь не избежать в любом случае. И хочет как можно дольше оттянуть этот момент. Старается не думать о том, что оставил маму одну и что она могла позвонить и всё рассказать деду с отцом. Телефон как последнее связующее с тем реальным миром звено, остался где-то в глубине этой квартиры, и Юра предпочёл бы вовсе её не покидать.       Сзади щёлкает ручка двери, и Юра улыбается, не оборачиваясь и не меняя позы. Только чуть подаётся бёдрами назад, дразня, и тут же натыкается на подставленные ладони, по-хозяйски накрывшие задницу, облапывая её. Юра тихо хмыкает, прижавшись ртом к собственному плечу. И этот звук слышат даже, кажется, вечно не спящие голуби на крыше. Отабек подходит вплотную, прижавшись бёдрами, и случайно пинает в темноте пустую бутылку на полу, она откатывается в угол. Наглые ладони лезут в передние карманы незастёгнутых джинсов, забираются глубже. Юру дёргают на себя, ближе, теснее, держась за косточки таза, и он провокационно виляет бёдрами из стороны в сторону, толкается, чувствуя, как сквозь ткань ему чётко между ягодиц вжимается чужой стояк. Он выпрямляется, держась руками за перила, натыкается спиной на твёрдую опору, и его всего окутывает ненавязчивым жаром тела Отабека. А жарит от него просто адски, и пахнет свежестью после душа, влажные кончики волос щекочут шею. Отабек вжимается носом к шее под волосами, щупает его через тесные карманы, а потом выдирает левую руку и обхватывает Юру поверх плеча, положив руку на грудь и задев напрягшийся сосок под его собственной растянутой футболкой. Ненормально горячие губы касаются кожи около уха, затягивают в рот хрящ и обласкивают языком. Зажатый в тиски Юра только и может, что цепляться непослушными пальцами за поручень. Он блаженно смыкает веки и позволяет себе растечься по телу Отабека и довериться ему.       — Ты долго, — бездумно произносит он.       — Не люблю оставлять бардак после сеанса, — влажно шепчут ему в ухо, тянут назад, и Юра держится крепче. — Пойдём в кровать?       — М-м нет, давай так постоим. — Отабек отпускает его для того, чтобы взять руку Юры, ту, что держит сигарету, тянет к себе и прижимает к своим губам, длинно затягиваясь. Успевший мазнуть большим пальцем по его щеке, Юра оборачивается через плечо. Отабек выдыхает в сторону и целует его в висок, уголок губы, снова обнимает поперёк груди, прижавшись подбородком к плечу и щекой к шее. Сознание сносит от прилива всей этой теплоты и нежности. — А ты молодец, круто меня обломал.       — Разве? — хмыкает Отабек. — Но мы же договаривались о сеансе. И тебе что, не нравится татуировка?       — Ты шутишь? Нравится, конечно. Такие цвета яркие. — Юра, наконец, давит добитую сигарету в пепельнице рядом на подоконнике, а Отабек ни на секунду не выпускает его. — Но ты же понимаешь, о чём я. Это ты так отыгрываешься на мне? За то, что не замечал тебя всё это время?       — Всё ты замечал, Юр, — кратко отвечает тот и не говорит больше ничего, ткнувшись губами в стык плеча и шеи.       Замечал, молча соглашается с ним Юра. Просто не находил у себя яиц признать это вовремя и делал вид, что показалось. А теперь жалко столько продолбанного времени. Но как же сладко теперь всё это навёрстывать.       — Ты такой красивый был вчера, — тихо произносит Отабек, поглаживая его кожу губами и поднимаясь к уху, — я от тебя глаз не мог отвести, так хотел поцеловать у подъезда.       Юра представляет, как бы это происходило на глазах у Милкиного экса, и как бы он потом растаскивал их с Отабеком. Нет, тот бы не полез в драку в своём дорогущем пальто. А вот Юра бы, пожалуй, полез.       — Ты тоже, ничего такой, — фыркает он от собственного недо-комплимента. — Крутое пальто. Я бы тебе дал.       Отабек ногтем большого пальца проходится по правому соску. Щекотный выдох касается старательно вылизанного уха:       — Хочу тебя.       — У тебя был шанс, — Юра изворачивается, сильнее проезжаясь задницей по его члену, и Отабек шипит в ухо. — Но ты его упустил, когда всю спину мне в фарш истыкал.       — Думаешь, не смогу нагнуть тебя прямо здесь? — низким шероховатым голосом произносит тот.       — Не знаю, наверное, сможешь, — упрямо отвечает он, не желая, чтобы тот прекращал терзать его сосок и убирать руку из кармана рядом с членом, и лить этим голосом прямо по слуховым рецепторам. — Тогда как же твои слова о том, что наш первый раз будет долгим?       — Есть много других способов сделать тебе приятно, — Отабек жмётся губами к виску, и Юра дрожит, думая о том, сколько всего сладкого ему эти губы обещали. — Долго. И медленно. Ты успеешь не один раз кончить, прежде чем я тебе вставлю.       Твою же блядь!..       — Я примерно то же думал, когда ты надевал перчатки, — уверенно врёт Юра, игнорируя здравый смысл и заливший голову стыдный жар. — Подумал ещё, зачем ты загнал меня для этого на стол.       — Ничего себе, Юра-а, — Отабек выдыхает ему в ухо, буквально впечатывая в себя, перехватив через грудь и до боли сжимая. — Даже не думал, какой ты у меня, оказывается, испорченный. Мне нравится. Ты хочешь, чтобы я это сделал с тобой?       — Да иди ты в жопу, — беззлобно огрызается Юра, шёпотом, потому что он не уверен, что голос не дрогнет.       — Обязательно.       Юра усмехается. Отабек наседает на него, трётся щекой о его, языком забирается глубже в ухо, вжимая в себя плечами и за правое бедро, каким-то образом не касаясь спины, а Юре хочется прижаться всем телом. Голой кожей. Подставиться, чтобы ярче прочувствовать уверенные и жёсткие прикосновения. Желание тяжело оседает в паху, и член ощутимо стоит, хотя Отабек его ещё даже толком не касался, гладя его по бедру через карман в непосредственной близости.       — У тебя сердце сейчас выскочит, — шёпот в ухо сухой и горячий, а Юра думает, что у Отабека стучит не реже, чувствует колотящееся ему прямо меж лопаток. И член тоже сейчас выскочит из расстёгнутой ширинки, если они постоят так ещё немного.       Юра пропускает момент, когда разворачивается к нему лицом, только чувствует, как ладонь Отабека вынужденно выскальзывает из его кармана, а в следующую секунду его уже до боли в боках и ноющих рёбер сжимают, обхватывают поясницу, вдавливая телом в перегородку балкона. Губы плавятся от дыхания, на языке горчит никотин. По горлу прокатывается чужой проглоченный стон. За горящей спиной снаружи — минусы по цельсию, а впереди — горячий, очень горячий он, пышущий жаром. Вжимается в Юру членом, пока тот сцепляет пальцы на его затылке, притягивая к себе. Наклоняет Отабеку голову, в отупляющем возбуждении с ума сходя от того, как тот передаёт ему весь контроль над собой, позволяя делать всё, что хочется. А Юре очень хочется. Хочется так сильно, что ни о чём другом думать не получается. Давно планируемый и так часто отодвигаемый, их секс кажется уже чем-то запредельным и нереальным. Столько раз представляемый в голове, с завидным постоянством рисующийся в снах. Юру снова и снова накрывает душное желание и нетерпимое возбуждение, когда он думает об этом. Неосознанно тянется к Отабеку и чувствует ответное подавляющее желание, от которого так качественно едет крыша, и хочет только одного — поддаться ему. Отдаться полностью. Быть прижатым без возможности двигаться и принять собой его член, до боли, до задушенных в глотке стонов и хрипов.       Наверное, со стороны они сейчас выглядят, как два сцепившихся в шумной возне животных. Но Юре никогда ничего не хотелось настолько сильно, как целоваться будто умалишённый, не боясь быть услышанным. Ему плевать, главное, что Отабек чувствует то же самое. Он, наконец, отпускает голову, где через край до недавнего времени плескались нераспознанные страхи. Осознав это, дышать сразу становится легче.       В глубине квартиры слышится приглушённый сигнал его телефона. Юра расцепляет руки, прекращая голодные поцелуи, и только сейчас, пропустив сантиметры между их телами, замечает, как стало холодно.       — Он у тебя несколько раз звонил. Ты не слышал?       Слышал, но предпочитает думать, что это Милка не теряет надежды затащить их с ними в клуб.       — Не возьмёшь?       Юра нехотя возвращает голову на место, открывает глаза. Белая майка на Отабеке светится в темноте. Лицо напротив почти неразличимо, только глаза блестят. И губы, покрытые их слюной. Дыхание постепенно выравнивается.       — Юр, что у тебя случилось?       Отабек опирается руками о перила по обе стороны от него, приближает лицо, касаясь кончиками волос. И Юра чувствует, что сейчас снова уплывёт, вспоминая, как только что эти губы мяли и кусали его рот, оттягивали, сладко и глубоко целовали. И какие звуки он сам при этом издавал. Но что-то всё же мешает расслабиться до конца, и Юра упрямо уворачивается, комкая майку на его животе.       — Неа, ничего я тебе не скажу, пока ты не расскажешь мне про себя. И ты больше не отвлечёшь меня своими штучками.       — Какими штучками? — В голосе — ни капли серьёзности. Отабек ищет его губы и цапает за нижнюю. Вот умеет же он.       Юра упирается ладонями в его плечи и отклоняется назад, рискуя вывалиться за балкон, если бы Отабек не держал его.       — Вот этими, блин, штучками! Каждый раз, как я заговорю с тобой о чём-то серьёзном, ты всё уводишь в сторону, отшучиваешься, убалтываешь, лезешь ко мне.       — Ты и сам ведёшься. — Тот не оставляет попытки завладеть его губами.       — Больше не поведусь.       — Нет, надо всё-таки тебя трахнуть, — завлекающим шёпотом дразнит Отабек, проводя носом по щеке, целуя под челюстью.       — Да блядь, Бек! — Юра отталкивает его так, что тот въезжает задницей в карниз позади себя. Чувствует потерявшийся в горле смешок, ломающий всё его жалкое сопротивление, но сдаваться так легко не собирается. Да и Отабек не выглядит обиженным. —  Ты можешь серьёзно? Почему ты не хочешь рассказывать? — спрашивает он уже спокойнее. — Ты же говорил, что всё хорошо, что в отпуск поедем. Слушай, я не собираюсь вести все эти пафосные разговоры о доверии. Ты и раньше мне не особо что-то рассказывал, и у нас уже был этот разговор, помнишь? Если ты хочешь оградить меня от чего-то, то я не собираюсь вмешиваться, помочь я всё равно не смогу. Тебе гордость что ли не позволяет, я не пойму никак. Но ты не даёшь мне даже возможности поддержать тебя. Просто, блядь, обидно, что даже Мила знает, а я…       Отабек длинно выдыхает и молчит, прислонившись к двери напротив. И Юра собирается вцепиться ему в глотку, если тот ещё что-то выкинет.       — Да никто ничего не знает, — наконец, устало отвечает Отабек. — Дело закрыли, и официально меня больше ни в чём не обвиняют.       — Так это же круто? — не сразу находит что сказать Юра, как и не сразу понимает, что ему не нравится в этих словах. — А почему?       — Основная версия — это то, что нет состава преступления.       Юра не может отделаться от уверенности, что тот очень тщательно подбирает слова.       — Слушай, ты мне давай этими юридическими терминами не маши, скажи по-русски. Они забрали заявление?       Отчётливо слышит, как Отабек сглатывает, смотрит, как он вынимает губами сигарету из пачки и щёлкает зажигалкой. Резко очерченные широкие скулы, сдвинутые брови и сжатые губы на секунду подсвечиваются пламенем. Юра терпеливо выжидает.       — Не совсем, — выдувая дым вверх, отвечает тот. — Их нашли мёртвыми. И Юр, я знаю, о чём ты сейчас подумал, и…       — Откуда тебе знать, о чём я подумал? Когда это случилось? — не давая себе времени проанализировать услышанное, раздражённо спрашивает Юра. Его начинает потряхивать, и он давит в себе желание выбить сигарету из его пальцев, чтобы тот уже прекратил делать слишком длинные паузы между предложениями.       — Во вторник должен был состояться суд, и мне светил срок. Реальный, не условка, — голос Отабека звучит жёстко и безапелляционно.       — Это я понял, но ты же говорил, у Кирилла есть связи. Говорил, что он поможет.       — Он оказывал мне адвокатские услуги. Точнее не он, а его друг. И мы были уверены, что они согласятся на мировую. — Новый долгий затяг, и в тишине Юра отчётливо слышит, как отлипают сухие губы от бумаги. — Но решение суда перенесли, там накладка с их выпиской из больницы произошла. А через сутки участковый нашёл их в том же притоне, куда я первый раз ездил к ним на вызов. — Юра следит за его взметнувшейся к лицу кистью с оранжевым маячком в пальцах. — Оба захлебнулись в собственной рвоте. Борщенули с дозой мета. Торчки, которые там с ними были, просто бросили их там, когда начались судороги. С трудом верится, да?       Юра пожимает плечом в ответ на его насмешливый тон. Отабек как-то обречённо выдыхает и весь словно сдувается, стоя сгорбившись и держа сигарету в опущенной руке. И будто весь тонет в обволакивающем дыме.       — Меня оправдали в тот же день, — но не таким тоном сообщают хорошие новости. От этого тона у Юры кожу стягивает мурашками.       — И когда ты собирался мне об этом рассказать?       — Не знаю. Я ожидал подобной реакции, Юр.       — Какой реакции?       — Такой, что ты не поверишь мне.       — А почему ты думаешь, что я не верю? — Юра старается, очень старается не заводиться.       — Потому что я бы не поверил в то, что это простое случайное совпадение, — Отабек повышает голос, поднимая голову.       — Ну я понимаю, как это выглядит, но, Бек, с наркоманами такое случается, нам ли с тобой не знать. И тебе просто невъебенно повезло. Ты даже не представляешь, что я успел себе надумать за это время, одна версия страшнее другой. Когда я у тебя ночевал и ты пришёл выпивший, я так понимаю, ты отмечал это дело?       — Прости, — еле слышно произносит Отабек, отворачиваясь, чтобы затушить сигарету. И Юра всем нутром чует, что он сейчас снова закроется.       — Слушай, я понимаю, что тебе жалость нахуй никуда не упёрлась, и я не претендую на главную роль в твоей жизни, для тебя всегда важнее будут твои друзья.       — Ты для меня гораздо важнее, — весомо отвечает тот, глядя в лицо.       — Да, — усмехается Юра. — Как жена мента, от которой всё утаивают, чтобы оградить от нервов.       — Меня уволили. — Эти два слова придавливают к полу всей тяжестью. — Точнее, попросили написать по собственному, но суть от этого не меняется.       Юра замирает.       — Как уволили? — тупо переспрашивает он. — С тебя же всё сняли.       — Сняли, но ты же понимаешь, знаешь, какой у нас народ, — как-то чересчур спокойно и едко отвечает Отабек. — Делу дали огласку, а у нас новый начальник, он всего боится, за каждое нарушение штрафует. Многие за меня выступили, но нашлись недовольные. И кто-то накатал жалобу, мол, что за врачи-уголовники у вас на скорой работают, разберитесь. Отправили письмо в прокуратуру, и там быстренько разобрались, дня не прошло. И наш главный не захотел проблем. По статье он меня уволить не мог и нашёл выход.       — Пиздец, а отказаться писать заявление ты не мог?       — Мне бы не дали там работать. И дело не только в разговорах за спиной, на это мне плевать.       Юра буквально физически чувствует, как давит на макушку и расползается паника.       — И что теперь?       — Я разберусь.       — Ну да, блядь, как всегда, — оскаливается и цедит Юра сквозь стиснутые зубы, давя в себе желание ёбнуть ему как следует.       — Юра, чего ты так переживаешь? У меня не отняли сертификат, работу по специальности я где угодно найду. Мне уже Абдул предлагал должность.       — Где? — Юра тут же забывает про свой резкий выпад. — У нас, в реанимации?       — Да.       — Так круто же, соглашайся! Там загибаются сейчас, врачей не хватает, ты сам знаешь. И Никифоров неизвестно, когда вернётся, если вообще вернётся.       — Я не хочу, Юр, — перебивает его Отабек, — это не моё, я не могу, как ты, так легко поменять всё. Хоть бы и временно. Мне нравится на скорой, я полжизни там проработал. С моей категорией меня возьмут на любую станцию, где начальство не такое принципиальное. Без работы не останусь. Хороших скоропомощников не так просто найти. Единственное что — если я устроюсь на новое место, отпуска у меня уже не будет.       — Да срать я хотел на этот отпуск! Ты думаешь, я бы куда-то поехал, если бы тебя посадили?       — Не в этом дело, Юр, ты же сам понимаешь, — устало твердит тот, а Юру уже всего колотит. — Эти недели я впахивал, как проклятый, и подрабатывал у Киры в его автомастерской, потому что меня полишали всего, чего только можно — премий, доплат, а услуги адвоката мне достались не бесплатно. В ту ночь, когда ты приехал ко мне, я был там у него. Ничего не отмечал, было очень херово, и просто выпил с парнями, хотя знал, что ты ждёшь меня, но не мог приехать таким. Очень хотел и жалел потом, что не приехал, потому что, — голос Отабека ощутимо теплеет, — когда увидел тебя, как ты лежишь на моей кровати под моим одеялом, сразу стало так хорошо.       Юра улыбается, вспомнив слова Отабека, какие он сказал ему, когда они лежали тогда в обнимку. Ответ на Юрин вопрос. Всё хорошо? — Теперь да.       — И чем ты у Бочки занимаешься? Угнанные тачки перекрашиваешь? Номера перебиваешь?       — Нет, — смеётся тот, — так, по мелочи. Двигатель перебрать, масло поменять, тонировку, разное.       — Ну и дурак, — Юра шутливо пихает его в плечо, а Отабек хватается за его руку и притягивает к себе, — мог бы мне мерс пригнать, Гошан бы обзавидовался. Но предложение Абдула зря не принял, можно было бы временно.       — Я подумаю, Юр.       — Было бы круто вместе работать.       — Мы и так вместе работаем.       — Ну да, только если ты перейдёшь куда-то, уже не будем часто видеться, — шутливо отзывается Юра. — Через весь город ко мне уже не поездишь, чтобы кофе привезти.       — Кофе, может, и нет, но поцеловать тебя я найду время приехать, — Отабек прижимается к его губам быстрым поцелуем. — А ещё ты можешь переехать ко мне, и будем видеться чаще.       Юра улыбается, сжимая его ладонь, а вторую положив на его бедро. Атмосфера в их маленьком замкнутом мире, ограниченном балконом, заметно меняется. И Юре до смерти хочется увидеть Отабека при свете, зацепиться с ним взглядами, рассмотреть каждую пору на впитавшей тепло коже. Увидеть, как расслабляется его лицо, когда Отабек смотрит на Юру. И как его строгие черты смягчаются и приподнимаются уголки губ. И это всё — его, Юрино, полностью и безраздельно. Страшно, до парализующего ужаса и тошноты страшно даже подумать, чем всё могло кончиться, и Юра только сейчас осознаёт глухим ударом в рёбра, что мог потерять Отабека, толком его не заполучив. Он только успел привыкнуть к тому, что до безумия влюблён в парня. Что ему нравится Отабек, нравится его целовать, хочется касаться его постоянно и чувствовать, что тому нравится это так же сильно. Миллион «что было бы, если бы» впиваются острыми иголочками под кожу. И облегчение от того, что Отабек всё же доверился ему и выговорился, рассыпалось столбиком пепла. После такого все, так никуда и не исчезнувшие проблемы кажутся теперь незначительными. И будто перьями из вспоротой подушки медленно оседают на пол.       — Ты охуенно везучий чувак, я хочу сказать. И с друзьями тебе повезло.       Отабек усмехается, держа его близко и не давая отступить.       — С тобой мне повезло, — шепчет он, обдавая губы выдохом. — Спасибо тебе, Юра. И прости меня, ладно? Я больше всего в жизни не хочу разочаровать тебя, я не подведу тебя, я…       У Юры кружится голова, он хочет ответить, что не надо ему никаких обещаний, но не может открыть рот и произнести хоть что-то. Потому что он столько всего слышит за этими словами Отабека. Притягивает его к себе за затылок, проезжаясь носом по стриженному, утыкаясь губами в ухо. И шепчет:       — Я знаю, я тебя тоже.       Он робко касается губ поцелуем, с усилием проводит по голове Отабека обеими руками, сцепив пальцы у основания шеи и притянув к себе. А потом сгребает в объятия, крепкие и такие необходимые. Тот прижимает его к себе, целует горячими губами в шею, обернув вокруг него руки.       — Пошли, я уже окоченел.