Без крыльев, в белых халатах

      Юре снится что-то очень сладкое. Эта сладость тягуче и влажно расползается на языке, забирает его и будто протаскивает по дну, качая на волнах, собирается желанием внизу живота. Ещё не до конца проснувшись, он не может разомкнуть подрагивающие, плотно сжатые веки, а сквозь ресницы видит пробивающийся свет. А ещё чувствует жар, и тело не может двинуться, скованное сном, где Юра лежит где-то на райском пляже, прямо на полосе прибоя, и его относит в тёплый океан. Всё дальше. Глубже. И как же не хочется просыпаться!       А потом осознание резким рывком выталкивает его на поверхность. И Юре требуется ещё несколько секунд, чтобы понять — это язык Отабека в его рту, мягкие губы — на его губах. И его целуют, лениво, неторопливо, но безумно горячо. Начали целовать, пока он спал, и Юра, судя по всему, бессознательно отвечал. И постепенно сонливость спадает окончательно, и приходит осознание, где он находится. Что лежит с Отабеком, идеально совпав всеми изгибами их тел, и дышит с ним одним дыханием, скользя языком по его языку. Их сердцебиения синхронизируются, а горячая кожа обжигает прикосновениями его, соприкасаясь во всех точках. Глаза по-прежнему открывать не хочется, но Юру уже спалили. Отабек начинает целовать его увлечённее, напористее, придерживая ладонью на шее, улыбаясь, крепче стискивает, прижимая к себе. Ничего себе такое пробуждение.       Он распахивает глаза, когда поцелуи прекращаются. А Юра только приноровился. Он неосознанно тянется вслед за ускользнувшими губами и сталкивается с сытым взглядом Отабека, который лежит, подпирая голову рукой.       — М-м, ни хрена себе доброе утро, — облизнув губы, сонно произносит Юра и прячет лицо в подушке, до дрожи во всём теле вытягиваясь на животе под укрывающей их простынью.       — Утра. Извини, разбудил. — А в голосе — ни капли сожаления. Отабек поглаживает его поясницу, ведя вверх по спине и будто обводя контуры татуировки. Юра ведёт плечами. Щекотно. — Я не мог удержаться, у тебя такие губы. А ты во сне мне отвечал.       Отабек целует его в плечо, а Юра улыбается во всё лицо, пока его не видно.       — Спасибо, что хоть не с членом во рту проснулся, — скрывая смущение, фыркает тот, положив голову на ухо и сдунув волосы с лица.       Отабек смеётся, рука из-под виска соскальзывает, и он роняет голову на подушку.       Она у них одна на двоих, и они лежат почти нос к носу. И Юра с улыбкой смотрит на трясущегося от смеха Отабека. Любуется складкой у его рта, морщинками в уголках прижмуренных глаз, и сам начинает хихикать, заразившись его смехом. Устраивается головой на его предплечье, подвигаясь ещё ближе и чувствуя вторую руку на бедре.       А потом краем глаза замечает белёсые полоски шрамов на испещрённой чернилами коже. Почти незаметные, если не приглядываться и не знать, что они там есть. Как сгусток тяжёлых воспоминаний о той ночи. И поддавшись странному, будто продиктованному из глубины порыву, тянется коснуться их губами. Невесомо, словно боясь причинить боль. Чёлка падает на лицо, но он чувствует, по тому, как Отабек перестаёт трястись, что за ним уже внимательно наблюдают. Юра проводит носом вдоль его предплечья, когда волосы отводятся за ухо, и он видит, как серьёзно смотрит на него Отабек. Не расцепляя взгляда — и откуда это в нём? — ведёт языком вдоль неровных полос под мрачно-яркой татуировкой на внутренней стороне предплечья. Останавливается у ямки на сгибе локтя — и там уже Отабек, сам тянется к нему за новым поцелуем. Получается так отточено, будто в тысячный раз. Сухие губы — на тонкой коже, за которыми следуют прикосновения горячего языка, и Юра встречает каждое его движение своим, целует, чуть приоткрыв рот, и ещё раз, отрываясь и прижимаясь, снова и снова. И во всём теле так сладко ноет, вибрирует, звенит, Юра растворяется в этих подавляющих волю чувствах, позволяя завладеть им. Целуясь и изредка переглядываясь, он тесно прижимается к Отабеку на узкой кровати, не оставляет между ними ни миллиметра пространства. И только сейчас в полной мере осознаёт, что у него крепко стоит, как и у Отабека — он чувствует вполне себе неоднозначные прикосновения к животу. И вместе с тем возвращаются ощущения от прошедшей ночи. Пониже поясницы тянет, и задница чувствуется глухой пульсирующей болью. Там, где хочется почесать. Там, куда сейчас подбирается рука, поглаживающая его бедро.       Он нежится в этой ласке, открывая для себя новые ощущения — после столького времени просыпаться с кем-то в обнимку в одной постели после секса. С человеком, от которого так щемит. И это вовсе не похоже на те редкие, почти случайные разы, после которых наступали неловкие и стыдные утра, быстрые прощания без вариантов и надежд на продолжение. И эти открытия нравятся Юре. Видимо, пришло его время. Он понимает, что не против таких пробуждений, что это гораздо круче, чем просыпаться одному в своей холодной кровати. А ещё понимает, что разбуженное близостью и поцелуями желание вновь толкается в паху, разливаясь внутри теплом, заставляя все мышцы разом напрячься. Сфинктер рефлекторно сжимается, влекомый предвкушением, и плевать на дискомфорт. Член Отабека, большой и твёрдый, плавящий внутренности, всё ещё фантомно ощущается внутри. Бесконтрольное желание снова соединиться с ним, почувствовать его в себе снова, трахаться так, чтобы сердце не выдерживало, гораздо сильнее того дискомфорта, громче голоса разума. Оно даже не успевает оформиться в голове и просто воспринимается как нечто естественное.       В горле стремительно пересыхает, лёгкие становятся жадными до воздуха, он сдавливает пальцами затылок Отабека и целует напряжённый рот, оцарапываясь о зубы. И Юру несёт на пике новой волны, желая утолить обоюдный голод. Он спинывает простынь с ног и нетерпеливо подаётся ещё ближе, закидывая ногу на бедро Отабека. Не сразу сообразив, что нарочно только больше раскрывается.       Отабек одновременно выдвигает вперёд своё бедро, коснувшись Юриных поджавшихся яиц, и о него немедленно хочется потереться. Крепко прижимает Юру к себе, превращая ласки в более жадные и нетерпеливые. Ртом опускается на его шею, протиснув руку под Юрин затылок, и тот позволяет укусить себя, свою и без того заласканную кожу. А потом его перехватывают под задницу, сталкивая их члены вплотную, заставляя их тереться между животами. Накрывает одну ягодицу ладонью, отодвигая в сторону и подбираясь пальцами дальше. Трогает его прямо туда, в самое горячее и ноющее, и Юра выгибается, ответно подставляясь под его касания. Мурашки спускаются по позвоночнику, скапливаясь в районе копчика, концентрируясь под умелыми пальцами Отабека.       Юра неконтролируемо дрожит, прижимаясь теснее, прячет лицо в изгибе шеи Отабека, кусающего его за плечо. А потом сам протискивает руку между их животами и подглядывает за собственными пальцами, обхватившими ствол Отабека. Чувствует пульсирующую в нём кровь и как вязко он течёт. Прижимает крайнюю плоть к уздечке, играясь и слушая участившееся дыхание над ухом. Потом оголяет, вкруговую обводя большим пальцем липкую головку, пока тот поглаживает его вход, вторя движениям Юры на своём члене. А потом Отабек облизывает свои пальцы, и Юра смотрит, жадно ловит каждое движение его языка, и ждёт, когда эти пальцы вернутся обратно. Отабек не проникает глубоко, буквально ловит его на кончики своих пальцев, то кружа по самому входу, то скользя внутрь, будто случайно. Обводит края упрямых мышц, поглаживает натянувшуюся кожу вокруг, надавливает. И позволяет себе зайти чуть глубже. Юра чувствует всё слишком резко и остро, сжимается на пальцах слишком сладко.       А потом будто кто-то поддаёт ему меж лопаток, и — как с низкого старта — он отталкивается локтем, приподнимается и ложится сверху, перенеся вес на левую руку и чуть не съехав с края коленом. Съехал бы, если б не перегородка. И Отабек удерживает его одной рукой за затылок, вторую по-прежнему уместив между его ягодиц. По загривку вниз бегут цепкие мурашки. Отабек тянется к губам, приоткрыв свои, и Юра краем сознания вспоминает, как красиво эти губы смотрелись вокруг его члена. Насколько красив сам Отабек в своём возбуждении. Весь мой, блядь, мой, думает. А я — его.       Поцелуй смазывается, когда Юра отвлекается. Его рука выпускает член и смещается правее, поглаживая твёрдый бок с идеальными косыми, переходящий в напряжённое бедро. Вверх — по нижнему своду рёбер, и большим пальцем задевая твёрдый сосок. И снова вниз. Полосует пальцами горячую кожу, глядя, как прочерчиваются следом и тут же исчезают на смуглой коже белые линии. Всё тело Отабека — это целый новый, живой мир для Юры, и он обнаруживает в себе все эти проснувшиеся желания — лизать его, смотреть, трогать, вжиматься бёдрами. Исследовать всего. Узнать, каким ещё Отабек может быть. Наблюдать за тем, как тот ёрзает под ним, самодовольно чувствуя власть над этим телом, как реагирует на каждое его касание и тихо стонет ему в губы. Юра бы слушал и слушал, как Отабек звучит, когда ему срывает крышу от удовольствия. Он помнит — это тоже красиво.       — Юра, я так хочу тебя. — Отабек привлекает его уехавшее внимание, тычется ртом в ухо, обжигая дыханием, проводит по кромке кончиком языка, прищипнув его в конце губами. — Ты меня в какое-то животное превращаешь.       Шепчет и смотрит на него такими честными глазами, будто спрашивает разрешение — Юра едва ли понимает, о чём он говорит. А в голове как по щелчку вырубает все пробки. Его перетряхивает в запретном удовольствии. Он бодает в нос и толкается вылизанным языком между его губ, ёрзая на нём и проезжаясь ровно по его члену своим, глотая вымученный стон Отабека.       А потом тот, не убирая ласкающих его изнутри пальцев, подталкивает его бёдра снизу — Юра не сразу понимает, что от него требуют. Хочет слезть, но Отабек крепко держит сзади за шею, под взмокшими волосами. И взглядом показывает: нет, не так. Приманивает губами, делает всё сам, берёт своё, целует его, обещая наслаждение, если Юра дотерпит. И тот чувствует, как пальцы Отабека выскальзывают из него. И он уже прижимает член головкой к анусу. Гладит ею между ягодиц, трётся, размазывая влагу, проводя от яиц ко входу. Дразнит, распаляет, намеренно мучая. И Юра двигает бёдрами под эту ласку, глядя, как Отабек со стоном откидывает голову назад, прикрывая глаза, смотрит на его распахнутый рот, где поблёскивает язык. Целует его в подбородок, в незащищённую кожу под челюстью. И с ума сходит, представляя, как будет чувствоваться его член внутри живой плотью, не по резине. От собственных мыслей Юру уносит еще дальше. Он стонет Отабеку в шею, толкаясь и пытаясь самостоятельно насадиться, чувствуя, как сильнее тот стискивает его, ищет губы. И Юра уже готов кончить только от этого — трения собственного члена о его живот, касаний мокрой головки между ягодиц, ярких фантазий о том, как будет охуенно, когда он проникнет внутрь, раздвинет стенки. Будет больно, и возможно, он пожалеет потом. Но вот вообще плевать. Юра с трудом отрывается от Отабека. Ложится на живот рядом, подогнув под себя локти и смахнув с лица чёлку, глядит на ошалевшего Отабека. Только бы не передумал. Только бы не начать умолять. Губы горят от контакта с щетиной, язык не слушается, и сердце несётся вскачь.       Отабек в секунду оказывается сзади, подхватывает под грудью, проезжаясь ртом по шее.       — Юра, — интимным шёпотом в ухо, — что ты делаешь со мной…       Сжимает его, намертво окольцовывая, такой жадный, яростный — у Юры перебирает всё внутри от такого ошеломляющего напора. А Отабек коленом уже раздвигает ноги, покусывает кожу, подпихивает руку под его живот, заставив чуть приподнять бёдра, и приласкивает в ладони мошонку. Не останавливается трогать его везде ни на секунду, целовать так, что мозг не поспевает за действиями, и Юра натурально отъезжает, входя в транс, с силой сжимая в кулаке край подушки.       Когда Отабек отстраняется, Юра не улавливает, но чувствует его большие ладони на заднице, как он гладит его вход большим пальцем, и Юра жмурится, знает, что он смотрит туда. А тот уже мягко очерчивает кончиком текущего члена по его дырке. Юра оборачивается через плечо, сквозь завесу волос пытаясь разглядеть Отабека, что-нибудь ему сказать. Например, чтобы перестал блядь его уже мучить. И его сносит от того, насколько сосредоточенный у него взгляд. Руку откусит, если остановить. Отабек поднимает на него почерневшие глаза. А потом всем весом опускается на него, придавив, перехватывает запястья, вытаскивая их из-под Юры, и чуть сместив вес, утыкается в его шею. И выдыхает раскрытым ртом, за которым следует стон, и кажется, его, Юрино имя — он не слышит, в висках бьётся бит. И он жмётся ближе, выворачивает шею, чтобы дотянуться до губ, слишком резко дёргается в его руках, и Юре достаётся укус вместо поцелуя, будто в отместку. Потому что Отабек тоже голоден. Или боится, что всё закончится слишком быстро. Юра бы тоже с удовольствием укусил, странное чувство — зубы чешутся. И двигается как на автопилоте, желая трения их мокрых тел. Даже проводника не надо — и так коротнёт. Отабек целует Юру, стискивая его пальцы, оставляет новые метки поверх старых, ещё ночных, будто соскучился, и старается успеть коснуться везде. И с каждым новым касанием Юра дрожит всё сильнее. Стонет громче. А внутри так охуенно пусто. Только одна мысль долбится в черепную коробку: вставь мне, Бек, пожалуйста. И может быть, даже вслух. Потому что Отабек слушается беспрекословно. Приподнимает его бёдра поудобнее, тащит к себе, и Юра кусает губу, чтобы не разораться. Давай же, ну. Чувствует сбоку от головы торопливое движение, шарящую под подушкой руку, затем — треск разрываемой фольги, и наконец, Отабек направляет член в него.       Юра кричит в голос, кричит в подушку, он ожидал, что будет так, и был готов. Но безжалостно втискиваемая плоть чувствуется раскалённой, когда вновь тревожит раздражённое кольцо сфинктера. Однако назад гораздо болезненнее, чем вперёд, и Юра протестующе шипит, когда Отабек отстраняется. Сдаёт за ним следом, не давая уже протолкнутой головке выскользнуть из него. Он смаргивает слёзы, чувствуя, как наволочка пропитывается под его щекой, впивается ногтями в ладони. Растянутая на члене задница горит адским огнём. Но превозмогая боль, Юра впускает его в себя, помогая, пока Отабек не оказывается внутри весь. Пытается сжаться на члене, хотя натянут до предела, и мышцы сводит, а Отабек глухо охает в его плечо, дышит через раз. Тоже чувствует всё. Юра чуть поворачивает голову, ткнувшись губами в его предплечье и стремясь заглянуть в лицо. Видит только, что глаза Отабека сильно сжаты, брови сведены к переносице. И можно подумать, что он где-то не здесь, решает какую-то сложную задачку, потому что Юра вряд ли понимает, но может догадаться, насколько Отабеку сейчас хорошо внутри него. Тот постоянно говорит ему об этом. Или Юра просто умеет читать его мысли.       А потом Отабек прижимается щекой к его шее и начинает раскачиваться, держась за тазовую кость и почти не двигаясь у него внутри. Да, больно по-прежнему, просто пиздецки, от ходящего внутри члена. Но Юра чувствует сквозь поглотившую его боль проблески возбуждения, почти спавшего в самый первый момент.       И больше ничего в мире не существует, кроме них двоих, в темноте, рассеянной неярким светом. И наверное, так оно и есть. Наверное, они и сами — весь этот мир, сжавшийся до размеров комнаты с размытым тёплым светом, где, словно молитвы, повторяются их имена. Комнаты, наполненной влажными поцелуями, громкими стонами и сдавленными вздохами.       Юра сбивается с их слаженного ритма, окунаясь в волну охватившей дрожи, когда Отабек начинает дёргаться над ним, хрипло дышит, насаживая на себя резче, быстрее, несдержаннее. Прижимает к себе, давая прочувствовать то же, что чувствует он сам — сдвоенное удовольствие, прошивающее их тела. Цепляет Юру за волосы, скорее случайно, чем намеренно. А потом дёргается сильнее — и замирает на вдохе, выдыхая громко, прижавшись лбом к спине. Юра чувствует, как он пульсирует глубоко внутри, растягивая его ещё сильнее. И рыдает, потому что оргазм, который, кажется, не наступит из-за боли никогда, накатывает слишком внезапно.       — Блядь… Бек!…       И его сносит следом, будто сначала поднявшись на самую высокую точку американских горок, а оттуда — на всей скорости вниз, и мозг прилипает к стенке черепа — и Юра размазывает по головке в кулаке собственную липкую сперму.       Сверху будто плитой придавливает, забрав все чувства разом, а возвращая — постепенно, по одному. Их мир размыкает рамки, пускает в себя, просачивается сквозь их тела.       Они лежат, прилипнув друг к другу вспотевшей кожей. И Отабек по-прежнему внутри. Всё лицо чешется, исколотое колючей с утра щетиной Отабека, волосы лезут в рот. Юра прислушивается к громкому и частому сопению под ухом. И постепенно член выскальзывает, опадая внутри, и это очень грустное ощущение. Отабек возится за его спиной. А потом вдруг перехватывает его вокруг пояса и прижимается к шее носом, шумно втягивая воздух, перемещается за ухо, зарывается в волосы, продолжая вдыхать. И Юру накрывает неожиданным смехом.       — Ты чего это, нюхаешь меня?       Он поворачивает к нему лицо. Отабек смущённо улыбается, и Юра не может не заметить промелькнувшую панику в глазах. Будто застаёт его за чем-то неприличным. Юра откашливает засевший в горле хрип и хитро прищуривается.       — Я помню, ты рассказывал, что нюхал мои футболки, — смеётся он, — старый фетишист.       — Мне нравится, как ты пахнешь, — спокойно отвечает тот. — У тебя свой особенный запах, не дезодоранта или туалетной воды, или больницы. А именно свой. Но сейчас, — Отабек делает паузу, будто новый вдох — и повторяет, — ты пахнешь мной.       — Бля, Бек, — непроизвольно вырывается у Юры вместе с новым смешком, и он упирается в его плечо, отодвигаясь и устраиваясь на боку, — прекрати эту хуйню.       — Что ты называешь хуйнёй?       Юра смотрит в его глаза, с огромным зрачком во всю радужку, взгляд Отабека мягкий и чуть настороженный. И Юра понимает, что сейчас начнёт нести чушь, но уже поздно.       — Ну, вот это всё, — он неопределённо машет кистью в воздухе, пряча половину лица в мякоти подушки.       — А я думал, тебе понравился секс, — тихо произносит Отабек.       — Да всё мне понравилось, ты не так понял, — лихорадочно соображает Юра, — секс был охуенный, и ты… классно трахаешься.       — Спасибо, так приятно, — фыркает Отабек, переворачиваясь и откидываясь на спину. — Ты тоже классно трахаешься, Юра.       — Не пизди, — бурчит он смущённо. — Просто… тебе нравится мой запах. Ты стелишь шёлковые простыни. А дальше что? Ты приготовишь завтрак, мы будем мило ворковать, а потом ты вызовешь мне такси?       Отабек поворачивает голову и долго смотрит на него, пока до Юры не доходит, как прозвучали его слова. Случайно брошенная глупость внезапно перебивает весь кайф от полученного. Блядь!       Но он же не так хотел это сказать. И вообще не то.       — Я понял, что ты не любишь все эти проявления чувств, романтику, — Отабек садится на кровати, спускает ноги вниз, собираясь спрыгнуть, минуя лестницу, а Юра думает: всё я люблю, Бек, ты же уже знаешь меня, не слушай меня, не верь мне. — Больше никаких объятий и поцелуев. Теперь только бескомпромиссная ебля, хватаю тебя за волосы и тащу в постель, трахаю, а потом отправляю домой. И никакого тебе такси.       У Юры неприятно холодеют внутренности.       — Ты издеваешься, да? — рискует спросить он севшим голосом.       — Да, — Отабек невинно улыбается, обернувшись через плечо. — Никуда я тебя не пущу.       — Козёл, — Юра вжимает нос в подушку. Может, задохнётся, и Отабек оставит его.       — Юр, — Отабек разворачивается и наклоняется к нему, Юра чувствует его дыхание у уха, — я не вижу ничего плохого в том, что я хочу тебя трогать везде, обнимать, я тебе уже это говорил и не помню, чтобы ты был сильно против. Но мне всё в тебе рвёт крышу, и я не могу сдерживаться. Как ты двигаешься, когда я внутри тебя, как стонешь при этом, ты такой громкий, Юра. Нравится смотреть на тебя, когда ты спишь, — тебя пока рукой не придавишь, будешь вертеться, — Юра хмыкает и поворачивает к нему лицо. — Твой запах. Нравится даже, когда ты хуйню несёшь. Я сам виноват. Но если тебе неприятно это всё, — Отабек жмёт плечом, опустив глаза на его губы, — вся эта, как ты говоришь, хуйня…       — Нет, мне не неприятно, я не так выразился, — Юра отчаянно пытается найти слова, чтобы оправдаться, чувствуя, что сам себя загоняет в ловушку, — мне очень хорошо с тобой, Бек. Я не привык ещё ко всему этому, у меня никогда такого не было, и я не знаю, что делать, как вести себя. Потому и веду себя как долбоёб. Я исправлюсь.       — Ты не на экзамене, чтобы исправляться, и не должен делать того, чего не хочешь, или переступать через себя. И ты точно не долбоёб, — качает головой Отабек, проведя ладонью по его голове и почесав за ухом.       Долбоёб Юра с ним не согласен, и у него для себя есть ещё пара нелестных эпитетов, но в ответ молчит. Хочет увернуться от поцелуя, которого точно не заслуживает, но Отабек уже прижимается мягкими расслабленными губами, целует нежно, без языка, притягивая к себе за затылок. А потом хлёстко шлёпает по его ягодице и спрыгивает вниз, а Юра фыркает и исподтишка провожает совершенную голую задницу Отабека, пока тот не исчезает за дверью, по пути подняв с пола завязанный узлом гандон. А Юра снова топит нос в подушку, ругая себя. Почему он вечно всё портит?       Полежав с закрытыми глазами и усмирив свою мятущуюся душу, Юра прислушивается к ощущениям. Если им верить, собственная задница разворочена наглухо — и кажется, что мышцы долго не сомкнутся. Он раздвигает ноги, сгибая одну в колене, и заводит руку между ягодиц, аккуратно касаясь промежности. Вроде всё не так и плохо. Ничего не зияет, только кожа очень горячая и натёртая, сфинктер с припухшими вывернутыми краями. Юра не по собственному опыту может представить, как некрасиво это выглядит. Его накрывает стыдом, стоит только вспомнить, что Отабек видел его там столько раз, касался — пальцами, языком. После того как ночью он, накормив Юру, взял его прямо там, не отходя от стола на кухне, а потом ещё раз, на кровати в кабинете, несложно догадаться, в каком состоянии сейчас его зад. Но вызывая в памяти подробности, и трогая свой саднящий утихающей болью проход, Юра понимает, что у него снова начинает вставать. Он вжимается членом в матрац. А под веки отчётливо врываются видения, как Юра сам, игнорируя боль, насаживается на член Отабека, развернувшись к нему спиной у стола на кухне, и это ещё как посмотреть — кто кого брал. А после были долгие нежные ласки в кровати под потолком, до полного изнеможения, до растворяющихся внутренностей, громких криков и ненормальных слёз, оба мокрые, погрязшие в первобытно-диком наслаждении. И Юра помнит до секунды, как Отабек откровенно притормаживал процесс, входя в него, чтобы дать прочувствовать его всего. Охуенно…       Юра не думал, что секса будет так сразу много, и что его будет так откровенно тащить от члена в заднице. И крыть, несмотря на собственные противоречивые слова, от нежности со стороны Отабека.       — Ты вставать будешь? — не сразу слышит он из другой комнаты голос, заставивший Юру подскочить и понять, что неосознанно продолжает ласкать себя. — Времени, знаешь, сколько уже? Три часа. Полдня проспали.       Юра отдёргивает руку и подрывается, принимая беззаботный вид, будто ничем таким в его постели не занимался только что. Хотя судя по щелчку замка, Отабек уже скрывается в ванной. Он садится, морщась, хоть боль и не критична. Сидеть ещё долго будет некомфортно, но он как-нибудь переживёт это неудобство. А вот времени, и правда, уже много.       Как Отабек, лихо спрыгнуть он не решается и спускается по лесенке. Каждое движение отдаётся внутри тела ровной тянущей болью. Хорошо, что он давно не ездит на велике. Юра шаркает голыми пятками по полу, ища свою одежду и почёсываясь. Кожу на животе неприятно стягивает, он отколупывает оттуда застывшую сперму. И поднявшись обратно на кровать, сначала сдёргивает перепачканное бельё, а потом идёт в комнату, по дороге задев на полу что-то ногой, и оно укатывается далеко под кушетку. Собственное бельё и джинсы находит на диване, но одеваться не торопится. Слишком заманчиво шумит душ в ванной, даже заманчивее, чем для пересушенного горла — глоток воды из холодильника.       Юра неслышно открывает дверь. За полностью непрозрачной шторкой ни хрена не видно. Плюс — напарено ещё. Положив объёмный ком постельного белья на стиралку и отливая, Юра косится в сторону ванны и Отабека. Думает, слышит ли он Юру, и сильно ли ошпарит кипятком, когда он нажмёт на слив.       — Бек, убавь горячую.       Шторка с края отодвигается, и из-за неё показывается Отабек с намыленными волосами и удивлённо смотрит на него. Опускает глаза ниже. Снова наверх.       — Чего, я не подсматриваю, — говорит Юра, — чё я там не видел?       Отабек усмехается и скрывается обратно, а Юра моет руки, разглядывая в зеркале свои щёки с осевшим на них волнением. Ничего такого, ему всего лишь надо в душ. Ну и что, что член в полувозбуждённом состоянии. Может, это теперь его перманентное состояние. Ночью в душе на двоих так же споласкивались. Да и неудобно тут трахаться.       Он проводит по лицу раскрытой ладонью, проверяя на наличие щетины. Какое там. Это у Отабека через час уже проклёвываются волоски. А потом он перешагивает через бортик ванны, сдвинув шторку чуть в сторону.       — Ну-ка подвинься, — нахально заявляет он и невозмутимо встаёт к Отабеку спиной, отодвинув его локтем. Волосы тут же прилипают к голове от льющейся сверху воды, он подставляет лицо и ловит её ртом, отфыркиваясь. Его тут же обхватывают руки, утыкаясь носом в волосы, целуя в основание шеи, прижимаются животом к пояснице безумно горячей кожей, вынуждая сделать шаг к стенке напротив и упереться ладонями в стену, и накрывают его пальцы своими. Юра вяло сопротивляется, улыбаясь своей наглости в собственное предплечье и выгибаясь, чувствуя, как всей длиной член ложится аккурат между ягодиц. Собственный, тяжело покачивающийся между ног, тут же отзывается.       — Юра, — слышит он сквозь шум воды, — у нас больше нет презервативов.       — Я вообще-то помыться пришёл, не воображай себе тут, — смеётся и пихается локтем.       Тело сзади неохотно отлипает, выпуская руки из хвата, и Юра разворачивается, видит ухмылку на лице Отабека. С чёлки затекает в глаза и уши, и он встряхивает головой, брызгая на него. На него не злятся, и это круто. Он тянется через Отабека к полочке с флаконами, нашаривая там, пока тот не сводит с него глаз, с улыбкой, спрятавшейся в уголках губ. Юра быстренько намыливает голову и смывает, развернувшись спиной и чувствуя, как Отабек проводит пальцами вдоль позвоночника, задержавшись на шрамике под правой лопаткой, скользнув между ягодиц, аккуратно намывая там. А потом перегибается через него за зубной щёткой на полочке над раковиной, захватив и Юрину. Всё так обыденно, как так и надо, щемяще по-домашнему. Со стояками. Но возбуждение не достигает своего пика и отступает на дальний план, не особо напрягая. Чистка зубов прерывается поцелуями и смешками. И приём душа вдвоём оказывается ни черта не экономнее, чем по одному.       После Юра забирает подсушенные волосы в петлю на затылке, и Отабек намазывает ему спину, в этот раз гелем. А потом развешивает на балконе забытое ночью постиранное бельё, пока Юра варит им кофе, жуя банан и только сейчас понимая, какой он голодный. Отабек предлагает приготовить шаурму. Поручает Юре обмазать лаваши соусом и порубать зелень, а сам строгает овощи и копчёную грудинку. Юра с голодухи готов сожрать один лаваш, без всего, жалобно глядя, как педантично тот раскладывает слоями начинку, и глотая слюну. И когда Отабека отвлекает звонок мобильного, утаскивает кусок курицы из своей уже наполовину завёрнутой порции. И ещё один, и брусочек огурца в обмазке, бля, как вкусно. А потом его взгляд падает на подоконник, где лежат бумаги с какими-то чертежами. Но подойти и посмотреть он не успевает.       — Ко мне мужик через час на сеанс придёт, — говорит Отабек, возвращаясь к прерванному занятию.       — Это ты так ненавязчиво меня выгоняешь? — спрашивает Юра насмешливо, делая вид, что не имеет никакого отношения к разграбленной шаурме, добавляет туда себе ещё курицы и плотно запаковывает. Толстый ролл получается.       — Нет, конечно, я очень хочу, чтобы ты остался. Мне просто прибраться там ещё надо. А ты останешься?       Юра неуверенно жмёт плечом, а Отабек забирает обе порции и ненадолго прижимает крышкой нагревшегося электрогриля. Юра давно себе такой хочет. Он ходит следом за Отабеком, как привязанный, не выпуская из виду еду, будто кот, который боится, что отнимут. С ума сходит от запахов из-под крышки гриля и чуть не подпрыгивает на месте — не может дождаться, ну когда же уже можно будет есть. Чуть не вырывает из рук. И хватает с тарелки, не дождавшись, когда остынет, и обжигает пальцы, сунув их в рот и завистливо глядя, как Отабек смело откусывает почти треть. С наслаждением жуёт и вытирает рот салфеткой.       Юра кончиками пальцев подхватывает свой свёрток и склоняется к самому столу, чтобы успеть куснуть и не сжечь к херам свои отпечатки. Начинка оказывается ещё горячее, и он с мычанием выплёвывает её обратно на тарелку. Отабек давится своим куском и громко ржёт над Юрой, ещё и случайно плюнув на него едой. И вытирая лицо, тот думает, почему для разогрева еды придумали приспособления, а для её последующего охлаждения — нет.       — Блядь, я себе всю слизистую сжёг нахуй, — раскрыв широко рот и стараясь не касаться ошпаренным языком нёба, произносит Юра. — Теперь вкуса долго чувствовать не буду.       — Извини, я эту штуку ещё не до конца опробовал, — виновато говорит Отабек. — Передержал.       — А тебе не горячо?       Тот дёргает плечом и мотает головой, а потом идёт ему за водой. Хотя Юра очень хочет засунуть язык в морозильник. И находит выход — ловит Отабека за задний карман на джинсах, когда он проходит мимо, и тянет к себе, заставляя склониться, хватается за затылок. Проталкивает обожжённый язык между его губ, и Отабек с готовностью засасывает его, обхватив губами. Целует так мягко, вкусно, прижавшись к скуле ладонью. Забыв о еде, забыв и забив вообще на всё.       — Так ты останешься? — спрашивает Отабек чуть позже, когда они курят на балконе, и времени наедине остаётся всё меньше.       — Заманчиво, — отвечает Юра, держа сигарету перед собой и думая о том, как не хочет уезжать. — Но мне домой надо зайти, и ты всё равно будешь занят, я мешать только буду. И Мила спалит завтра, что я в той же одежде, — последнее он произносит, полудурошно улыбнувшись.       — Сколько много отмазок, — смеётся Отабек. — Мила поржёт над тобой. Мешать ты мне не будешь, мне наоборот очень хочется, чтобы ты остался, мне нравится, как ты у меня дома смотришься. Как будто так всегда и было. Но с мамой тебе поговорить важнее.       Юру топит в нежности в его глазах, и он прячется за своей сигаретой, глядя, как поднявшийся ветер уносит дым за пределы их маленького балкона.       — Только пальцы в жопу ему не совать! Мужику этому.       — Хорошо, не буду, — деланно серьёзно отвечает Отабек, слезая с опасной темы, о которой Юре не хочется сейчас, на полный желудок и после классного секса. — Я ногу ему забиваю. Сегодня доделаю, у нас последний сеанс.       — А ты себе почему ноги не забиваешь?       — Не хочу пока, — дёргает тот плечом, поднося сигарету ко рту изящным движением кисти, — может, вообще чистыми оставлю. Я не задаюсь целью забиться полностью, себе ничего не набивал уже очень давно. У меня или идеи ебанутые, со всякими мелкими деталями, которые просто не будут смотреться или расплывутся на коже, или времени нет. Сейчас, правда, его больше будет.       Юра не решается поднять ещё одну опасную тему, глядя, как сник Отабек, отведя взгляд. На кухне он усаживается за стол, забравшись на стул с ногами, пока Отабек убирает грязную посуду в мойку, и взгляд снова падает на бумаги на подоконнике.       — А чё это у тебя там за чертежи? Ты в инженеры что ли заделался?       — Какие? А, эти, — обернувшись, Отабек смотрит на Юру, кивнувшего на листы. — Нет, ремонт здесь собираюсь начать.       — Оу, серьёзно? Сам? — Юра, опасно накренившись назад на стуле, дотягивается до подоконника и стаскивает листы поглядеть поближе, но не соображает, с какой стороны надо смотреть, вертит во все стороны и сдаётся.       — Ну да, я и до этого всё сам здесь делал, — возвращаясь к мытью посуды, говорит Отабек. — Парни так, приходили, по мелочи помогали.       — А я могу помочь?       — Можешь. — Юра клянётся, что слышит улыбку в его голосе, и представляет себя красящим стены в этой квартире. А потом мысли плавно утекают в сюжет одного просмотренного давно порно, которое начиналось так же.       — Я, правда, ничё особо не умею, — фыркает он, откладывая чертежи обратно, чтобы не испачкать, — только ломать.       — Неправда, ты мне очень поможешь.       — Где словом, где советом, — смеётся Юра. — А чего переделывать собрался?       — Сначала кухню. — Отабек кивает на место, где сидит Юра, повернувшись к нему на стуле. — Хочу этот стол убрать и расширить подоконник, чтобы был вместо него, типа барной стойки. Места очень много освободится. А в идеале хочу оба подоконника объединить, если получится. Там всё изображено на чертеже.       Юра хватает лист снова, и вот уже после его объяснений становится понятнее.       — Круто, слушай.       — И ещё стенку кабинета подвинуть, она не капитальная, сам её устанавливал. И сделать так, чтобы из коридора попадать сразу в кабинет, а диван передвинуть к окну. Но не знаю ещё, как это лучше сделать.       — Хочешь, чтобы диван было не видно из коридора, — понятливо кивает Юра, уже рисуя в своём воображении всю картинку. Хотя ему очень нравится нынешний интерьер, потайная дверца в кабинет, стиль минимал. И надеется, что после ремонта кардинально ничего не изменится.       — Да, хочу разделить на зоны.       — Но если ты сделаешь вход в кабинет с той стороны, то куда кровать наверху?       — А она будет нужна? — оборачивается Отабек, и Юра отрывает от чертежей взгляд.       — Я люблю эту кровать, — обиженно бурчит он, готовый костьми лечь, но не дать убрать её.       — Можно не убирать, — кивает Отабек, — я всё равно кушетку у окна оставлю, а клиенты могут и под кроватью проходить, я думаю, ничего страшного.       — А если там я буду спать, когда клиенты к тебе придут? — сощурившись спрашивает Юра.       — Тогда клиенты будут задавать неудобные вопросы, — смеётся Отабек.       — Шторку повесишь, не убьёшься.       Отабек выключает воду и так долго внимательно смотрит на него, оперевшись задницей о столешницу у мойки.       — Это значит, что ты согласен переехать ко мне?       — Это значит «Нет кровати — нет Юры», — не может не отшутиться тот. — Бек, это же и твоя детская мечта, а ты хочешь от неё избавиться.       — Не думал я ни от чего избавляться. Я подумал, нам дивана хватит, а на той кровати не очень удобно вдвоём спать.       — Не знаю, ночью мне так не показалось, — Юра придурошно дёргает бровями пару раз.       — Ладно, — смеётся Отабек, — я что-нибудь придумаю, всё равно не прямо сейчас начну. Если безработным стану, времени много будет, — вдруг совсем не весело усмехается он, возвращаясь к той же теме. Юра моментально мрачнеет, уныло гоняя по дну своей чашки налипшую гущу от давно выпитого кофе. Настроение резко приближается к отметке ноль.       — Блядь, Бек, не говори так, — произносит он в спину вновь отвернувшегося Отабека. — Ты же сам сказал, без работы не останешься. Да тебя везде с руками и ногами оторвут. Абдул вот уже звал.       — Я знаю, Юр. — Отабек подходит забрать чашки и снова включает воду в раковине.       — А если куда-то в более спокойное место, пока на время? Не на скорую, а например, я не знаю, — Юра задумывается. — В поликлинику, например?       Тот кидает через плечо насмешливый взгляд.       — Юр, ты меня представляешь в кабинете? Сижу на заднице весь день, принимаю по талонам, смотрю жопы.       — И медсестра у тебя такая большая грозная тётка, — смеётся тот и вскакивает со стула, подходит к Отабеку, вставая рядом и подтолкнув в плечо, — чисто по ретро, которая орёт в коридоре: «Следующий, блядь!».       — Я нахуй всё пошлю через день, — кивает Отабек, намыливая губкой чашку.       — Ну да, я бы тоже послал, — соглашается Юра, задумчиво следя за его руками. — Хотя ко всему можно привыкнуть, но я уже не представляю себя где-то ещё, кроме приёмника. В реанимации круто, но не то. Скучно. Даже после самого мощного трэша на смене, после которой хочется пойти написать заявление, потом время проходит — и как будто не хватает чего-то. И снова скучаешь по бомжам и алкашам.       — После новогоднего дежурства, наверное, сильнее всего хотелось уволиться, да? — смеётся Отабек, поставив чашки сушиться и вытирая полотенцем руки.       — Блядь, не напоминай, — стонет Юра и вешается ему на шею, — я хочу поскорее забыть ту ночь.       — Да, ебическая ночь была, — усмехается тот, держа вокруг поясницы и сгибаясь под Юриным весом. — В этот новый год тебя не ставят?       — Не-а, — выпрямляясь, говорит тот, но Отабека не отпуская, — я сразу сказал, про меня забудьте, я в тот год дежурил, мне хватило вот так, там есть новенький, вот он пускай. Мне тот массовый суицид до сих пор в кошмарах снится. Хотя, скорее всего, в этот раз в ночь на первое поставят Антоху, а первого января — меня. Вот это заебись смена будет. Все спать будут, надеюсь.       — А я скорей всего буду в ночь, — глядя в лицо, произносит Отабек, прислоняя Юру к столешнице, — смотря куда устроюсь, но буду проситься сам.       — Эй, если ты в ночь будешь, тогда я тоже!       — Договорились, Юр, — улыбается Отабек. — Значит, это будет жаркий новый год.       — Ещё одного такого, как тогда, я не выдержу, эй, притормозите, доктор Алтын, — ржёт Юра.       — Я тут подумал, — тон вдруг меняется на серьёзный, и Юра внимает ему, — когда перейду на новое место, я же могу не сразу приступать к работе. Чтобы стаж не терять, вроде допускается месяц пропуска, надо уточнить. И мы могли бы съездить куда-нибудь, — гораздо тише добавляет он. — Вместе. Хотя бы на неделю. Ты как?       — Я — конечно, за, — улыбается Юра и прижимается губами к его, закрыв глаза, но в последний момент заметив, как загораются они у Отабека.       Пока тот наводит порядок и готовится к сеансу в кабинете — крепит на столе крышечки и наливает в них краску из разноцветных тюбиков, как перед сеансом с Юрой, заматывает плёнкой кушетку, лампу, провод тачки, — Юра одевается в помятую рубашку и брюки. Свёрнутый галстук он пихает в карман куртки. Потом думает недолго и решает рубашку всё же погладить.       — Юр, а ты про перчатки серьёзно говорил? — слышит он из кабинета и не сразу соображает, о чём речь.       — В смысле? А, ну да. Только не ржи, — и сам принимается подхихикивать, водя утюгом по белой ткани, — но мне как-то приснилось, что ты после сеанса меня, ну… пальцами… прямо в этих же перчатках… Короче, ты понял.       Судя по долгому охуевшему молчанию, Отабек прекрасно всё понял.       — Но ты же не думал, что я буду ебать тебя в наш первый раз на столе?       — А кто тебя знает? И я чё только не передумал за это время, блин! Изверг. Просто когда ты эти блядские перчатки натягивал, я вспомнил этот сон, представил и… блядь, чуть на стол не кончил тебе… — Он усмехается себе по нос, представив, если бы такое произошло.       — Надо будет попробовать.       Когда Отабек выходит к нему, Юра надевает нагревшуюся рубашку и застёгивается перед зеркалом, поймав в отражении его взгляд. И честно пытается бороться с желанием остаться. Потому что действительно надо идти.       — Пойдём провожу тебя.       Лифт останавливается двумя этажами ниже, и Юрины намерения нацеловаться всласть на прощание испаряются при виде мужика с собакой. Они едва успевают отскочить друг от друга. Отабек невозмутимо с ним здоровается, а Юра притесняется к стенке, незаметно вытирая губы и давая пройти большому чау-чау. На вид тот очень старый, еле переставляет лапы, а коричневая шерсть на заднице и хвосте вся свалялась. Он неповоротливо двигается в кабине и оглядываясь поднимает большую голову с медвежьими ушками и высунутым фиолетовым языком. Юра с Отабеком перебрасываются взглядами, и Юра придерживает нижнюю губу, но улыбка всё равно растёт вширь, когда тот дотягивается до его руки и сжимает пальцы. Ладони моментально потеют. Сосед хоть и стоит к ним спиной, но — чёрт, как опасно!       И хочется резко сделать что-то неприличное. Поцеловать Отабека на виду у всех. У Отабека те же мысли, судя по его взгляду, прилипшему к Юриным губам. А у самого они блестящие от их слюны. Двери с грохотом разъезжаются, они отдёргивают руки, и Юра вытирает ладонь о штаны.       Чау-чау, прихрамывая сразу на все лапы и сильно виляя задом, медленно выходит первым, а Юра радуется, что Отабек с мужиком не из тех соседей, что при встрече трещат по полчаса. Собаку только жалко, еле двигается, бедолага.       — Сколько лет тут живу, помню Арчи, он уже был старый, когда я сюда въехал, такой он древний, лет двадцать, наверное, — рассказывает Отабек уже на улице у Юриной машины. — Он почти слепой, но Серёга его по несколько раз в день выгуливает.       Они успевают выкурить по половине сигареты, когда сосед с Арчи выходят из подъезда. И придержав пса ногой, тот направляет питомца гулять во двор.       — Ладно, поеду, — выкинув сигарету, с сожалением говорит Юра и достаёт ключи, — к тебе скоро придут, не буду задерживать.       Отабек взглядом показывает ему, что Юра опять несёт хуйню, а вслух произносит, мягко улыбаясь:       — Если что, я на связи, звони.       Они прощаются, коротко обнявшись и прижавшись плечами. Поцелуя на прощание, и правда, сильно не хватает. Отабек кидает ещё один, очень говорящий взгляд, перед тем как зайти в подъезд. И обволакивающее спокойствие и ленивая расслабленность рассеиваются тут же, сменяясь волнением вперемешку с апатией.       Почему он не остался у Отабека? Стоя в пробке на Ленинградке, он снова и снова возвращается мыслями к их ночи, не отдавая себе отчёт, что начинает мять собственные губы. А потом случайно ловит взгляд девушки из соседней машины и стирает глупую улыбку с лица. Придурок, блядь.       Юра входит в квартиру и, ещё не включив свет, зовёт:       — Мам?       В ответ не слышит ни звука. В темноте прихожей стаскивает кеды и проходит в комнату прямо в куртке, но уже становится очевидно, что дома никого нет. Зачем-то проверяет балкон, но дверь заперта изнутри. А потом быстро идёт в ванную, усмиряя разогнавшийся пульс. Свет там выключен, и когда Юра с колошматящим в грудину сердцем врывается туда, видит высунувшуюся из-за бортика ушастую голову с прищуренными глазами.       — Бля…       Шуша, недовольная, что её побеспокоили, растягивается во весь рост, вытянув лапы, на дне ванны, где и лежала всё это время. Жарко в нагретой за день квартире, вот она и спасается только так, воды нисколько не боится и даже любит, когда Юра поливает её тёплой водой.       Юра присаживается у ванны, перегнувшись через бортик, чешет кошу между ушей.       — Что, кинули тебя все? Прости, маленькая.       Та обидчиво уклоняется, ещё и лапой добавляет, мол хозяин, отъебись, и без тебя жарко. Юра машинально хватает её за лапку и вредно трясёт, зля ещё сильнее. Шуша начинает извиваться, тянуться клыкастой пастью, пытаясь цапнуть за палец. И ей это удаётся. Юра с шипением отдёргивает руку.       — Ах ты… вредная женщина, — Юра рассматривает точки от укусов на фаланге пальца. — Счас включу холодный душ, будешь знать как кусаться.       На Шушу угроза не действует. Подёргивая хвостом, она щурится на хозяина, плотоядно облизываясь. Зверюга. Пообрезаю когти вместе с клыками. Юра выходит, выключив свет, но уже спустя минуту кошка выбегает следом и бодает его башкой у холодильника, где он в ступоре читает прикреплённую магнитом к двери записку:       «Я уехала к дедушке. Приезжай к нам, если хочешь. Рассказывать им ничего не буду.»       Вот дурак, думает Юра, ругая себя за плохие мысли. А потом вспоминает о телефоне с выключенным звуком. Среди пропущенных звонков и сообщений видит несколько подряд от Милы, последний — буквально минуту назад. И почему-то решает сначала перезвонить ей. Пока дожидается ответа, стягивает с плеч куртку и проверяет миски с едой и водой у Шуши. Всё полное, значит, мама ушла не так давно.       — Юра, привет, — слышит он на том конце линии, но не успевает поздороваться и спросить, как погуляли, как та уже продолжает: — Слушай, тебе мой ребёнок не звонил?       — Когда? — спрашивает Юра, вспоминая, что вроде среди пропущенных от Тёмы не было.       — Вчера вечером, как вы уехали, или сегодня?       Голос Милы достаточно спокоен, но Юра слышит что-то напряжённое, что настораживает его. Он проходит в комнату и садится на диван, уставившись в матовое чёрное покрытие экрана телевизора с тонкой плёнкой пыли на нём.       — Нет, он не звонил, а что случилось?       — Блядь, — за этим следует сильный выдох, и тон меняется, — Юр, он на звонки не отвечает.       — Погоди, — хмурится он, — вы же с его отцом на все выходные договаривались. Когда Тёма должен вернуться?       — Вообще мы договаривались, что он у Макса до понедельника останется, и утром он его в школу отвезёт. Но блядь, — голос Милы начинает дрожать, — мы не договаривались, что он трубку брать не будет весь день.       — А Макс где?       — Этот тоже не отвечает.       За шиворот будто ведро ледяной воды выливают. Юра встаёт и подходит к двери балкона, выглядывая на улицу.       — Слушай, Мил, — стараясь сохранять твёрдость в голосе, произносит он, — я не думаю, что что-то серьёзное случилось, скорее всего они загулялись, про телефоны забыли, — хотя самому в такое не верится.       — С Тёмой никогда такого не было, — истерично произносит девушка, — он всегда на связи, я ему запрещаю телефон оставлять.       — Ты знаешь, где их искать? Макс оставил координаты, куда они должны были пойти?       — Нет, и теперь жалею, что не спросила!       — А телефоны его друзей знаешь? Ты говорила, что нашла страницу Тёминой девушки. Может, написать ей?       — Да написала я уже ей, она сначала сказала, что не видела Тёму, но потом спалилась, и я узнала, что они встречались вечером, а потом папа его забрал и они уехали. — Юра слышит в трубке всхлип, а потом жалобное: — Юра, мне страшно.       — Мил, не переживай, найдём мелкого, звони ему, дозванивайся, может, он не слышит, звук выключил, в игры играет. Я тоже буду звонить. И Максу звони, друзьям его, всем, кого знаешь. Я уверен, всё в порядке, завтра объявятся.       — Завтра я их сама обоих придушу, но Юр, я с ума сойду до завтра, понимаешь?       Юра прекрасно понимает. Он начинает расстёгивать пуговицы на рубашке, надо переодеться.       — Я счас приеду, будем вместе думать, что делать. Или съездим поищем его, где они могут быть.       — Нет, не надо, Юр, я тут с Дашей, и выпила.       — Зря ты вот это, — он кидает рубашку на диван и ищет в шкафу футболку и джинсы, — лучше успокоительного выпей и ложись спать, я серьёзно.       — Я не усну, блядь, убью обоих, никаких больше встреч с папашей не позволю, и мелкого денег лишу!       В злом голосе уже явно слышатся слёзы, и Юра не знает, как её утешить. Да и чем можно тут утешить? Только если Тёму передать ей прямо сейчас в руки. Он не знает, что сказать.       — А если с ним что-то случилось, Юр? — снова пугающе быстро меняется её голос с разъярённого на плаксивый. — Если они разбились где-то на машине? Или на них напали?       — Мила, прекращай это! Слушай, ты рассказывала, Макс угрожал тебе. А не может такого быть, что он похитил Тёмыча? Уломал его как-то или, я не знаю, сказал, что ты разрешила пожить с отцом подольше? И увёз куда-нибудь.       — Тёмыч не совсем идиот у меня, он бы мне сразу позвонил, он бы не повёлся на такое. Знает, как я к Максу отношусь.       — Ну а вдруг? У парня день рождения, вдруг напоил его…       — Сука, я его тогда… Блядь, Юра, а если он отравился?       Юра матерится на себя за то, что в неверное русло направил мысли Милы.       — Мил, пожалуйста, давай без паники раньше времени, Тёмыч у тебя идеальный ребёнок, но подростки бывают непредсказуемыми. Мало ли что ему в голову взбрело. Может, он с этой Таней поссорился. А может, с Максом?       — Это не объясняет, почему они оба на звонки не отвечают!       — Ладно, но я всё-таки считаю, надо ещё с его девушкой поговорить, вдруг она что-то видела? Или знает, куда они с отцом собирались. Мил, слушай меня, не паникуй, всё бывает, телефоны теряются, или они загуляли, о времени забыли, но давай не будем паниковать счас?       — Ты же сам сказал, что Макс мог его похитить.       — И это не самый худший вариант, он ведь любит Тёмыча? Значит, ничего плохого ему не сделает. Значит, мы его найдём, и он вообще больше никогда его не увидит. Поняла?       Мила прекращает возражать и шумно дышит в динамик. Юра слышит на заднем плане чей-то успокаивающий голос, Дашин, наверное, потом  — шорох в трубке, Мила что-то ей отвечает.       — Ладно, Юр, мы будем искать, — говорит она, наконец, — звони, если что-то узнаешь.       — Ты тоже.       Юра не находит себе места, не выпуская телефон из рук. Сидит одетый, готовый в любой момент сорваться, куда — сам не знает. Набирает номер Артёма раз за разом, то и дело слыша короткие гудки, дарящие надежду. Но затем они снова превращаются в длинные. Его то и дело подрывает позвонить Отабеку, но он не решается. Тот сам звонит после девяти, только закончив сеанс. И его спокойный, неведущий пока ничего голос действует на него, как инъекция седативного.       — Юр, ну как у тебя там?       Незримым теплом забота ощутимо ложится на его плечи, заворачивая в кокон, и сразу становится легче.       — Это, — Юра не знает как начать, он понимает, что не сможет промолчать, Отабек всё равно почувствует неладное, — тут, в общем, Тёмыч пропал, не можем дозвониться до него весь вечер. Мила на панике, бывший её тоже не отвечает. Может, у вас остались общие знакомые? Ты же говорил, вы общались раньше.       — Я узнаю, — моментально переключившись, напряжённо отвечает тот. Отабек не задаёт лишних вопросов и не ругается, почему раньше ему не позвонили. Юра подспудно не хочет, чтобы он ввязывался в это. А с другой стороны — позвони они ему раньше, тот бы уже, возможно, успел что-то узнать.       Ожидание становится ещё невыносимее, время идёт ещё медленнее. Через час с лишним Юра почти не соображает, выкурив полпачки от бездействия. Он уже сам готов выехать патрулировать районы в поисках парня.       А около полуночи раздаётся звонок с чужого номера, и перепуганный, а ещё очень пьяный Тёмин голос, «дядьюркая» через слово, сообщает, что с ним всё в порядке, он просто очень сильно напился. «Пили на чужой квартире, дядьюр, и я оставил там телефон, дядьюр, маме не говори, дядьюр, я не помню адрес, дядьюр, можно к тебе, дядьюр, мне пиздец, дядьюр.»       — Ты где счас, можешь сказать?       — В мусарне.       — Блядь, Тём, как ты влетел? В каком ты отделении? Я сча приеду.       Он слышит, как парень спрашивает у кого-то адрес, а потом в трубке раздаётся грубый мужской голос:       — Дежурный оперативный Савёловского ОВД, старший лейтенант Назаренко, с кем я говорю?       — Я — друг семьи Артёма, — замешкавшись на секунду, отвечает Юра, впечатлённый голосом представителя органов власти. — С ним нормально всё? За что вы его взяли?       — Телефон его родителей есть? — даже не думает тот отвечать на вопрос, и Юре ничего не остаётся.       Прости, мелкий. Юра диктует оперу номер Милы, под крики Тёмы «не выдавай, дядьюр, пожалуйста, меня мама убьёт!», от которых сердце сжимается. Не хватало Миле проблем. Интересно, успеет позвонить ей первым и предупредить?       Не успевает, номер уже занят. Надеется только, старлей не будет с ней так груб и прямолинеен.       Дозванивается до Милы он минут через десять, берёт трубку Даша, и судя по звукам, они едут в машине. Мила кому-то что-то кричит, сигналит.       — Мне подъехать к отделу? Может, помочь надо?       — Нет, Юр, не надо, спасибо тебе, ты и так очень помог. — Юра даже не знает, чем. — Извини, мы потом позвоним, как заберём Тёмку.       — Звоните в любом случае, я буду ждать.       Попрощавшись, Юра сразу набирает Отабеку.       — Сам мне позвонил, бухой в хламину. Я думал забрать его к себе на ночь, а оказалось, его полиция первым взяла, Мила счас к нему едет. Не завидую парню. И папаше тоже прилетит ни за что.       — Не уследил — значит, сам виноват, — жёстко отвечает Отабек, — на нём вся ответственность.       — Ну да, — соглашается Юра и зевает до хруста в челюсти, только сейчас понимая, насколько морально вымотался.       Они разговаривают всего пару минут, а Юре уже так хорошо и спокойно. Он уверен, Отабек даже не подозревает, что дарит ему невероятное тепло, покой, всего лишь звуча в ухе и создавая эффект присутствия рядом. А если б и правда, был сейчас рядом…       Он слышит в телефоне какие-то приглушённые звуки, но не может разобрать. Будто Отабек разговаривает с ним через закрытую дверь. И заканчивать разговор не хочется. Сна ни в одном глазу. А ещё аппетит разыгрывается, и так вдруг пробивает на поговорить, что Юра говорит не останавливаясь — о чём, даже сам потом вряд ли вспомнит. Он разогревает в микроволновке полуфабрикат и забывает его там. Варит кофе, передержав его на плите. Отабек всё ещё рядом, в трубке, и Юра слышит его дыхание совсем близко.       Юра боится, что сходит с ума.       Юра не умолкает, рассказывая, как родители однажды наказали его домашним арестом и отобрали телефон с компом, после того как он два дня не ночевал дома со дня рождения одноклассника. Он тоже тогда боялся показаться маме на глаза. У него не было такого человека, которому можно было позвонить среди ночи и спрятаться у него, пока мама не успокоится. Но если бы был, ему было бы пиздецки обидно, если бы тот его сдал. Это предательство. Юре очень стыдно за этот поступок, но он не мог по-другому.       — Юр? — Отабек обрывает поток его сознания на полумысли, и он только сейчас слышит через запертую дверь балкона, где он курит в одной футболке, что кто-то звонит в домофон.       — А? Погоди, тут ко мне кто-то ломится. Мама, наверное, вернулась, ключ забыла. Подожди, не отключайся.       Он заходит в квартиру, по-прежнему держа нагревшийся корпус телефона у уха. И осознаёт только сейчас, что замёрз до онемевших пальцев. В прихожей Шуша попадается под ноги, мешая пройти к трубке домофона.       — Юра, открой мне уже дверь, — слышит он мягкий голос.       Он замирает, медленно вникая в эту просьбу. Но ему не кажется, и он не спит. Вдавив кнопку, открывающую дверь, он всё ещё с прижатым к уху телефоном стоит у раскрытой двери, продуваемый сквозняком — видать, дверь балкона не закрыл. Слышит на лестнице торопливые поднимающиеся шаги. И улыбается своей самой счастливой улыбкой.       Всё хорошо?       Теперь — да.