Без крыльев, в белых халатах

      Последние смены перед отпуском всегда самые тяжёлые. Юра делает неутешительные выводы, что это какой-то неизученный феномен. Словно для баланса, вселенная нагружает тебя работой по максимуму, как бы говоря: ну ты же в отпуск скоро, там и отдохнёшь, а сейчас поработать надо, ведь целый месяц не будешь ничего делать, несправедливо это.       Оставшиеся недели до обещанного и оттягиваемого Фельцманом отпуска Юра впахивает, как может. Не то чтобы совсем в приказном порядке, да и становится полегче, когда с отпусков начинают выходить врачи — и он набирает себе дежурств в приёмнике. И каждое было филиалом ада. То участившиеся аварии на трассе, то разборки с пьяными, то просто человеческий тупизм. Будто всё самое плохое, что может случиться когда-либо в практике врача за всю его жизнь, решает разом навалиться на Юру. После одного такого дежурства он даже не помнит, как с утра домой добрался. Разбудили его тогда звонки и пинки во входную дверь. Разозлённый, поняв, что поспать не дали и часа, пошёл открывать, не потрудившись одеться. А выяснилось, что он оставил ключ в замке снаружи. Бдительный сосед сверху даже не стал обижаться на Юрины маты, которыми тот покрывал его, пока снимал дверь с задвижки. Юре до сих пор перед мужиком стыдно. А медсёстры приёмного теперь боятся с ним дежурить и говорят, что он притягивает к себе несчастья. И Мила смеётся, что Юрсергеич явно где-то грешит накануне.       За несколько дней до маячившего уже на горизонте отпуска у Юры на машине отрывается глушак. Прямо по пути на работу. И минут двадцать он едет, волоча его за собой с жутким скрипом по асфальту. Он уже устал отвечать проезжающим мимо водителям. Да, мужик, я знаю, да, оторвался, да, пиздец, нет, не надо помогать, я сам. В край разозлённый, он не замечает, что не успевает вовремя перестроиться, и теперь вынужден торчать в крайнем правом. И ведь ни один мудак не пропустит. Уже почти перед самым перекрёстком Юре удаётся вырулить на нужную ему полосу, чтобы повернуть в сторону больницы, и слышит истошный сигнал сзади.       — На глаз себе надави, блядь! — орёт он в зеркало заднего вида перекошенному от злости мужику.       Как самим лезть на своих охуенных тачках — так ничего. Юра чувствует, что очень близок к срыву. И винить в этом надо только себя. Отабек ему ещё после последнего ТО сказал, что у него всё дно сгнило.       Ко всем прочим бедам добавляется ещё и тот факт, что Юра, кажется, простывает. Самый противный — это именно первый день болезни. Когда ещё не самый её разгар, и в носу свербит и отекает, и ты понимаешь, что у тебя там насмерть всё заложено, но высморкаться не получается, зато сопли прекрасно вытекают самостоятельно. Юрино сегодняшнее утро начинается с пробуждения от головной боли и невозможности дышать напрочь. И опять же — сам виноват. Доходился в одних футболках. Настроения убавляет со вчерашнего дня противно ноющий желудок, напоминающий Юре о тех адских дежурствах, когда он тупо забывал поесть.       И впереди ещё и авария. С добрым, блядь, утром. Просто весь набор. Если б не чёртов блядский глушак, успел бы объехать, а теперь намертво встаёт. Мимо проскакивает велосипедист, напугав Юру. На байке бы он сейчас тоже проехал как нехер делать. Сдать бы этот металлолом и купить мот, гоняли бы с Отабеком, как в «Сынах анархии» — и заебись.       Юра стоит в глухой пробке, ловя загазованный воздух ртом, потому что в домашней аптечке мышь удавилась, из лекарств — только эластичный бинт, оставшийся после давнишнего перелома. Мимо по встречке к месту происшествия мчит скорая, тесня машины к бордюру. Наверняка, кого-то привезут к ним, если уже не отвезли. А значит, можно снова поблагодарить свою везучесть. А Юра уже чертовски опаздывает. И пробка не двигается от слова совсем.       В соседней инфинити слева и чуть впереди пересекается взглядом с женщиной, настойчиво пытающейся поймать Юрин. Заметив, что привлекла его внимание, склоняет голову и игриво улыбается. Под сорок или чуть больше, очень красивая, ухоженная, таких обычно и тянет на мальчиков помоложе. Может, сына в нём узнала, хмыкает Юра про себя. А интересно, мог бы он нализать на собственный инфинити? Внезапно развеселившись, Юра скорее отворачивается, переключая внимание на смартфон, чтобы его улыбку на лице не расценили в другом ключе. Надо написать Абдулу, чтобы прикрыл его на общей пятиминутке. На ожившем экране всплывают уведомления о пропущенном и нескольких сообщениях в двух чатах. Одно — от Абдула, в котором он пишет, что лучше бы Юре быть уже на подъезде, потому что у них тут пиздец.       Абдул крайне редко матерится. И если это происходит, значит, ситуация действительно вышла из-под контроля. Он очень нервный в последнее время — работает много, спит мало, а дома ещё двое недавно родившихся близнецов. И на прошлой неделе Юра впервые слышал, как он кричал на родственников больного. Пациент был крайне тяжёлый, с панкреонекрозом. На это потребовалось много времени, но Абдулу удалось стабилизировать его. И он только-только перевёл его в хирургию на дальнейшее лечение, как жена пациента заявила, что её не устраивает персонал в том отделении. Потребовала вернуть мужа в реанимацию снова под круглосуточное наблюдение. И никакие доводы о том, что для этого нет существенных показаний, и что в хирургии за ним будет осуществляться уход не хуже, женщину не убеждали. Таким выведенным из себя Юра Абдула ещё не видел, и понять его можно. Та в итоге ничего не добилась, через некоторое время мужчина пошёл на поправку сам. Но на Абдула смотреть было страшно, когда он зашёл в ординаторскую, со всей дури хлопнув дверью и витиевато выматерившись на родном языке.       У Юры год назад была похожая ситуация. К нему в приёмное привезли пожилого мужчину с признаками интоксикации, привезли его сами родственники, не по скорой. Юра госпитализировать его отказался, показаний на то не было. Проблюётся, прокапаем его — и забирайте, сказал он тогда родственникам. Те, когда услышали это, пришли в ужас. Как это так, отцу же плохо. А Юра знает того мужчину, уже не первый раз он у них в приёмном. Дядя Вася часто приезжает сам, ночует, заблевав изолятор, а утром наполовину опустошает кулер и прощается. Нескандальный мужик, очень вежлив со всеми, и персонал на него не ругается. А он как к себе домой ходит и очень каждый раз извиняется за неудобства. Очевидно, что родственникам он надоел, и они хотели если не избавиться, то хоть отдохнуть от него. И поняв, что Юра не собирается им уступать, пригрозили жалобой и пошли к руководству. Это была первая жалоба на Юру. Лилия Марковна тогда очень строго смотрела на него, когда вызвала к себе в кабинет. Нет, она была согласна с Юрой. Но ясно дала понять, что не отреагировать она не может. Уже не в первый раз те подавали жалобы на врачей в суд и в прокуратуру по малейшей ерунде. И требовали у Барановской уволить Юру за некомпетентность, лишить права заниматься врачебной деятельностью, извиниться перед ними и госпитализировать отца. Именно в таком порядке. Извиняться Юра не собирался, просто было не за что. Но его лишили премии за месяц и влепили предупреждение. Это было очень обидно. А дядю Васю родственнички привезли со сломанной рукой на Юрино следующее дежурство. Пьяный был, упал, споткнулся, ничего не помнит, а вы ничего не докажете, сказали они. Чего Юре только стоило не разораться на них, он едва держался, глядя, как ехидно они улыбаются. Суки.       Он знает много разных историй с отделений про наплевательское отношение к родным; доктора иногда делятся, как за пациентами после инсульта не приходят родственники, просто «забывая» про них. Привозят, дают неверные адреса и номера телефонов, чтобы их не нашли, и пропадают. В основном, это пожилые, парализованные пациенты, или уходящие онкобольные. А долго держать их никто не будет. Врачи, кто посовестливее, тянут их как могут, выписывая и тут же оформляя снова на другую койку или отделение. Но чаще таких забытых и ненужных стариков выписывают, определяя в хоспис или дом престарелых.       Отабек рассказывал истории ещё хуже, на него самого неоднократно писали жалобы. Одну из них — после того, как они приехали ночью на вызов к очень состоятельной семье, чей глава повредился умом. Бригаду Отабека встретили его жена с дочкой. И когда он спросил, что принимал мужчина, начали на него орать, какое он имеет право так с ними разговаривать. Хамили, обзывали, на все вопросы отвечали с издёвкой, требовали успокоить мужчину, который кидался на стены и орал. Угрожали, что подадут в суд за изнасилование несовершеннолетней дочери. Отабек много повидал, но чтобы такого…       А потом те просто натравили на них охрану и выгнали за ворота. Отабек тогда сцепился с одним из охранников, защищая свою помощницу, и серьёзно пострадал. Так что даже пришлось звонить в нацгвардию и сообщить о нападении на работников скорой. После того случая Отабек всерьёз намеревался приобрести оружие и носить с собой на вызова, потому что некоторые люди не понимают человеческого языка.       Юра и сам гадает, через какое время он пошлёт кого-нибудь на хуй, если проработает ещё в таком режиме. Последний раз на него пожаловались, что от него пахнет куревом. И пожаловался на него не кто иной, а его коллега, один из врачей, с кем Юра работает в реанимации. И эта жалоба самая обидная, ведь Юра не пошёл с немытыми руками сразу на операцию. Он всего лишь сдавал тому врачу смену, чтобы идти домой. А ярый борец за зож побежал на него жаловаться.       Это случилось полторы недели назад, и Юра уже успел подуспокоиться на этот счёт. Про Кирсанова все говорят, что сплетник и лицемер он редкостный, в глаза одно — за спиной другое. А ещё — подставить для него естественнее, чем поссать сходить. Поэтому Юра старается забыть про инцидент как можно быстрее и сталкиваться с неприятным коллегой как можно реже. Ему есть на что переключиться.       Воспоминания об их сексе с Отабеком до сих пор возвращаются к нему приятным томлением в животе. Юра часто вспоминает события тех жарких выходных. Весомые, тяжело и сладко ноющие, греющие его, будто горячим полотенцем оборачивающие внутренности. В такие моменты его словно отключает от внешнего мира, и кровь моментально приливает к щекам, ушам, другим стратегически важным местам. И на контрасте с теми ощущениями — домашние и тёплые события воскресного вечера, когда Отабек приехал к нему, признавшись, что ехал убивать бывшего Милы. Максу очень повезло, что Тёма нашёлся раньше. А Юра старательно загонял в себя подальше нехорошие предчувствия.       Они просидели тогда на кухне, пока не начало светать, и пока уставшая бдить за ними Шуша не разлеглась к ним спиной, до этого замерев статуэткой на подоконнике и щуря на них слипающиеся глаза. Юра не помнит, чтобы он с кем-то так долго разговаривал. Или молчал. Молчать вдвоём было ещё комфортнее. Сидеть напротив, сложив под столом ноги друг на друга — или рядом, касаясь плечами и задевая коленями. Шутить понятные только им шутки и подкалывать друг друга. И целоваться. Целоваться в ставшей осязаемой тишине, до онемевших губ, до дрожащих пальцев. И Юра надолго запирает в своих воспоминаниях эти тёплые ощущения покоя и уюта, вида одомашненного и расслабленного Отабека.       Ему всегда было комфортно с ним рядом. Но в этот раз всё становится по-другому. В этот раз к новым чувствам, к которым Юра только начал привыкать, примешивается нечто особенное. И если в остальные моменты рядом с Отабеком Юру переклинивает — его словно кидает во все стороны, и реальность кто-то снимает с паузы, то теперь будто настаёт штиль. И Юра равномерно распределяет внутри себя бушующие чувства к Отабеку. К нему по-прежнему тянет, и озвученные ранее фантазии Отабека о том, как именно он его хочет, будоражат Юру — ему дико хочется всё это попробовать с ним. Но теперь уже не хочется броситься на него, как сорвавшееся с цепи животное. Не хочется сиюминутно его член в задницу. Хватает того, что он просто рядом — прислоняется к Юре плечом, касается его руки. Просто существует с ним в одной вселенной.       И Юра никогда не мог подумать, что ему будет так сносить крышу от простых ласк. От ощущений сухой тёплой ладони в пальцах. От понимания, как приятно обнимать за плечи приткнувшегося ему в ключицы Отабека, прижавшись щекой к его макушке. Пробовать его мягкие губы, снимая с них вкус крепкого кофе, и ловить ответную улыбку, а в глазах — стихший океан, где дна не видно. А Юра помнит, как его всегда затягивало под его волны. Он гладил его по защетинившейся щеке, по бритому затылку против роста волос, когда голова Отабека съехала по его плечу на колени, и он укладывался на них поудобнее, а рука Юры скользнула в его волосы. Отабек прижимался щекой к его животу. И Юра думал, как быстро успел соскучиться по ощущениям в его объятиях, по тяжёлой руке на голом бедре. Тепло волной поднималось кверху и ударяло в голову, лёгкие распирало от полноты и глубины всех чувств.       За два часа до звонка будильника, когда стало понятно, что мама не вернётся, Отабек позвал его полежать. Они стояли на балконе, запутавшись в руках друг друга. Юра сказал, что если ляжет спать сейчас, то не проснётся. Отабек ответил, что разбудит его. И не удержал губы от хитрющей улыбки.       — Если ты разбудишь меня так же, как вчера, — фыркнул Юра, — то я вообще на работу забью.       — Не ходи, — просто ответил Отабек, шуруя носом в его волосах, — обойдутся один день без доктора Плисецкого.       Юра закусил губу от удовольствия, и его всего перетряхнуло от этой незамысловатой ласки. А из рук Отабека не хотелось выпутываться.       Он тогда ещё не знал, что мама решила остаться у дедушки, хотя её возможное появление среди ночи не могло помешать им с Отабеком заняться любовью. Просто настрой был другой. Но Юра держит внутри себя эти слова — заниматься любовью, повторяя про себя на разный лад, и это распаляет его сильнее даже самых ярких воспоминаний о том, как Отабек трахал его.       Да, он не помнит, чтобы когда-то разговаривал с Отабеком так много. Как и не помнит того, чтобы Отабек так много рассказывал о себе. А ещё тот никогда не рассказывал о своих родителях. О том, как они дрались у него на глазах, когда Отабек учился в школе. Вернее, била отца мать. И если бы было наоборот, он бы вступался. Но против мамы ничего сделать не мог. А гораздо позже узнал, что отец гулял, а мама всё знала.       — До того как это всё началось, я и думать не знал, что можно школу прогуливать или шататься где-то, не сообщив родителям. А после стало вообще плевать. Это, наверное, переключило маму на меня, и она отстала от отца. Они потом помирились, мы переехали сюда, думая, что здесь всё изменится. Ага, только всё ещё хуже стало. Я из дома сбегал, когда они ругались, в общаге мест не было, и я сначала на подработках заночёвывал, если получалось, а потом у друга поселился. С которым потом начал татуировки бить.       Юра помнит эту историю, рассказанную Кириллом, кажется, лет двести назад. Помнит, что родители Отабека вскоре развелись, мама снова вышла замуж, а отец уехал в Алматы, и последний раз они с Отабеком виделись пару лет назад. Его история почти не отличается от истории Юриных родителей. Да и сам Юра со своими так и не увиделся толком после их конференции.       И с мамой не поговорили нормально в том смысле, как та этого наверное хотела. Юра настолько выебал себе мозг за весь следующий день на работе, составляя план своей речи, будто для доклада, что оказался не готов к тому, что услышит, когда вернулся домой. Мама не собиралась оставаться надольше, как планировала изначально. И сказала, что всё же рада, что он открылся ей, пусть и при таких обстоятельствах. Юру прорвало тогда. Он очень извинялся и признавал, что был неправ. Вызвался отвезти в аэропорт, но мама ответила, что её отвезёт его отец, они уже договорились. Юра не стал возражать. Он с каким-то душным стыдом смотрел, как она пакует чемодан. Они неловко обнялись перед её уходом, Юра помог спуститься к подъезду, помахал отцу, сидящему в машине. Мама улыбнулась ему с переднего сидения, и Юра почувствовал облегчение от того, что обида больше не грызёт его. Он понимает теперь, что ближе они уже не станут. Но секрет, который она увезла с собой, связал их.       С Отабеком они видятся почти каждую ночь, когда не на сутках. И Юра отчётливо помнит каждую. Во всех подробностях. И может в любой момент вызвать в памяти лоснящуюся от пота смуглую кожу на шее и груди Отабека, его потрясающие стоны, когда он входит до конца, ощутимые тёмные взгляды из-под тяжёлых век. Каждый толчок внутрь, движение пальцев по коже и смазанные мокрые поцелуи. Секс всё ещё доставляет дискомфорт, Юра до сих пор чувствует это, когда сжимается. Но Отабек показывает ему, как можно ещё доставить удовольствие, и как бывает ещё приятно. Он аккуратен и предусмотрителен. Он внимательно следит за Юрой, ловит каждую реакцию его тела. А Юре нравится наблюдать за лицом Отабека, перед тем, как его начинает изламывать оргазмом, как его перекрывает и перекраивает. И срываться за ним следом.       Пару раз Отабек забирает его с работы и привозит утром. Юра остаётся на ночь, но тянет с переездом, ещё не осознавая чёткой на то причины. Он то скидывает на оплаченную до конца месяца аренду, то на временно отсутствующую хозяйку, то Шуша вдруг заболевает. Она и в самом деле начинает линять, как это было после переезда от родителей. Будто чует грядущие перемены. И Юра, собирая по квартире выблеванные комочки шерсти, думает, не перевезти ли её к дедушке. И старается не думать, что это какой-то знак сверху. Потому что он-то хочет жить с Отабеком. Ведь хочет же?       А Отабек не спорит и не давит. Он уже начинает потихоньку ремонт. Юра не сразу обращает внимание на сдвинутые с кухни шкафы и исчезнувший стол, заклеенное окно и содранное покрытие со стен и пола. Ему не до рассматриваний обстановки, когда Отабек сразу от входа пылко стаскивает с него одежду и тащит в постель, умудряясь не отрываться от его губ. А Юра потом удивляется, не обнаружив холодильник на прежнем месте. Но ему нравится завтракать на широком подоконнике, забравшись на него с ногами и поглядывая на улицу с высоты одиннадцатого этажа.       Он благодарен, что Отабек не настаивает, даёт возможность привыкнуть к нему постепенно.       Юра выныривает из воспоминаний последних недель, когда пробка начинает рассасываться, а сзади требовательно сигналят.       Проскрежетав глушителем по асфальту, Юра наконец заезжает на территорию больницы, наслушавшись ещё от охранника на кпп про свою несчастную машину. Кое-как паркуется и бежит к дверям приёмного, не успевая оценить масштабы поломки. А ещё краем сознания подумав, что припаркованная по-соседству машина очень уж знакомая. Но не успевает додумать эту мысль. Уже очень сильно опаздывает.       У подъездной дорожки приёмника бурлит привычная деятельность, и Юра застревает в дверях, не разойдясь с выносящими пустые носилки санитарами. Он пропускает их, придерживая болтающийся на одном плече рюкзак и с усилием втягивая носом. На прохладном воздухе вроде раздышался, но в тепле нос сейчас растает и из него потечёт, это точно. Надо к Миле заглянуть, попросить капель.       — Юрсергеич, привет, а Вы чё так поздно? — Мила встречает его на посту с улыбкой и новой причёской — снова рыжая. — Опять всю ночь грешили? С самого утра уже работы привалило, прав все напокупали, а ездить не научились, — она кивает на переполненное фойе с пострадавшими разной степени тяжести. Самых тяжёлых уже подняли в операционные, куда опаздывает Юра.       Он ожидаемо краснеет и усиленно изображает больной вид, чтобы отвлечь её.       — Плохо выглядите, — внимательно вглядывается девушка в его лицо, прежде чем расплыться в широкой понимающей ухмылке, — проспали что ли? Не высыпаетесь?       — Да блин, Мила, болею я, — он раздражённо поправляет сползающую с плеча лямку рюкзака, — дай мне капель каких-нибудь, пока я не задохнулся.       Она исчезает в процедурном и возвращается с флакончиком спрея, и Юра уже тянет руку, но не тут-то было.       — Что ж Вы так, Юрсергеич, у Вас целый доктор дома есть, а Вы болеть удумали. Или не тем он Вас лечит? — хитро подмигивает Мила и хохочет в голос. Юра хватает флакончик и хочет уже удалиться от греха подальше, но внезапно лицо Милы меняется. — О, кстати, тут такая новость с утра…       — Мила Александровна, из лаборатории звонят, срочно! — кричат с поста.       — Чёрт, ладно, потом, — и она убегает, оставляя озадаченного Юру. Впрочем, гадать, что за новость она собиралась сообщить, уже времени нет.       В его отделении тоже все готовятся к новому рабочему дню, всё шумит, гремит, трезвонят телефоны, хлопают двери. Все — при делах. Юра на бегу здоровается с сестрой-хозяйкой, несущей биксы с бельём, чуть не столкнувшись с ней на повороте по пути в раздевалку. Сходу залетает в комнату — и будто налетает на невидимое стекло. Сорванное от бега дыхание застревает в горле.       — Витя? А ты чё… ты как здесь?       Виктор Никифоров собственной персоной, в одних трусах ярко-малинового цвета, прижимая к груди верх от хирургического костюма, стоит посреди раздевалки и смотрит на Юру огромными глазами. Тот медленно смаргивает, но видение не исчезает под яркой лампой. Виктор моргает тоже, а потом отмирает.       — Здравствуй, Юра, давно не виделись, как дела? — отойдя от его неожиданного появления, будничным тоном произносит он, будто и не пропадал на полгода. А потом робко улыбается, глянув ему за спину. — Закрой, пожалуйста, дверь, я стесняюсь.       Юра шагает через порог, прикрывая за собой. Виктор улыбается уже благодарно и отворачивается к шкафчику, натягивая через голову свободную рубаху нежно-бирюзового цвета. И Юра стоит, не двигаясь, смотрит, как он расправляет костюм, как наклонившись, надевает широкие брюки в тон, затягивает на пояснице шнурок. Причёсывается и надевает колпак с мультяшными танцующими скелетонами. Со скелетонами, мать его! Юра понимает, что стоит с открытым ртом и пялится.       — Ты почему на пятиминутку не пришёл? — повернувшись обратно, спрашивает Виктор, будто бы сам был там. — Давай переодевайся, сегодня предстоит много работы. — И подмигнув Юре, выходит, оставляя после себя шлейф неизменной туалетной воды.       А тот ещё с минуту смотрит на закрывшуюся за ним дверь.       Может, он всё ещё дома в своей кровати и безбожно проспал всё на свете? Потому что в какой ещё реальности есть одежда для врача со скелетонами и стесняющийся Виктор? Явно не в той, где он вернулся в Россию из Японии. Ведь всё же хорошо было. А потом Юра вспоминает, давно ли видел посты в инсте, как вдруг дверь распахивается снова, и появляется Кирсанов со странным лицом. И Юра уже думает, что ему всё-таки всё привиделось. Но Кирсанов вдруг скалится нехорошей улыбкой, направляясь к своему шкафу убрать ежедневник после пятиминутки, на которую Юра всё-таки опоздал.       — Сергеич, привет. Мне показалось, или ты тоже только что видел Никифорова?       Юра коротко кивает — в ответ и на приветствие, и на вопрос, и идёт, наконец, к своему шкафчику. Он не собирается ничего обсуждать с этим лицемерным мудилой, который однако не против потрепаться.       — Вот Семёныч охуеет, он же не знает, что Виктор вернулся!       — Откуда Вы знаете? — холодно интересуется Юра, оборачиваясь через плечо и раздражённо поглядев на Кирсанова, который уходить не собирается и усаживается на скамью напротив, и его совсем не смущает, что Юра расстёгивает при нём джинсы. Показательно кашлянув, тот щёлкает замком ремня и начинает тянуть их за пояс вниз.       — Да мы только вчера его обсуждали, Семёныч очень зол на Никифорова, давно ещё грозился уволить, — со смешком в голосе отвечает тот, пока Юра зло кидает комок джинсов на низ полки и срывает с вешалки один из приготовленных ему костюмов. — Не знаю, но по-моему, давно пора это сделать. Зажрался он. Ты же знаешь, где он был? И откуда у него столько денег?       Юра неопределённо дёргает плечом, не имея ни малейшего желания обсуждать ни с кем Виктора. Тем более, с этим. Он как можно быстрее одевается, спиной чувствуя прилипший к ней взгляд неприятного врача.       — Я слышал, он практиковал там, в Японии, — как бы то ни было продолжает тот, не замечая или не обращая внимания, что ему не отвечают, и неожиданно ехидно смеётся, — интересно, кем? Я бы не стал доверять ему жизнь. Японцы такие дикари и извращенцы.       Кто тут ещё извращенец. Юра не реагирует на этот бред, пристёгивая к нагрудному карману бейдж и роясь на полке в поиске ручек. Пшикает спреем по два раза в каждую ноздрю и прячет флакончик в карман, в течение дня ещё не раз пригодится. Чё Кирсанову от него нужно? Может, закурить прямо здесь, чтобы он съебал? Или он считает нормальным подосрать ему, а потом как ни в чём не бывало общаться и за спиной обсуждать другого коллегу?       — Слушай, Сергеич, давно хотел спросить, а ты чего, тоже из этих что ли?       Юрина рука, запирающая дверцу шкафчика, замирает на полпути. Холодеет спина, будто наркоз пустили по эпидуре, а ладони неприятно потеют. Он оборачивается через плечо на неприязненно ухмыляющегося Кирсанова и непонимающе смотрит на него, думая, что ослышался.       — Не понял, — с опаской переспрашивает он, надеясь на то, что просто неправильно расценил вопрос. Хотя всё слишком очевидно. Про кого ещё можно спрашивать в таком ключе?       — Ну, как Никифоров? — пожимает тот плечом, вертя в руках телефон и изучающе глядя в глаза. — Не женат, с девушкой тебя никто не видел. Раздеваешься тут при мне, — Кирсанов кивает на его фигуру, будто тот прямо сейчас стоит перед ним голый. Впрочем, Юра сейчас именно так себя и ощущает. А ещё он только сейчас замечает, что неосознанно одевается в хирургический костюм похожей с Викторовым расцветки, только чуть потемнее. Кривая улыбака Кирсанова ещё сильнее искажает его лицо.       — Вы чё несёте? — Юра разворачивается всем корпусом, будто готовясь к обороне, и даже слов не находит, чтобы ответить. Потому что это пиздец какой-то. Или пранк. Где он так проебаться успел?       — Да я-то чё? — ещё одно движение плечом. — Люди говорят, видели тебя, что с Алтыном уезжаешь, с Алтыном приезжаешь. Да и часто он ошивается тут с тобой не по делу. Он тоже того, да? Ты это, не подумай, я не гомофоб, а то обвинишь меня ещё, что я латентный пидор, как это у вас счас модно у молодёжи, — Кирсанов мерзко и громко ржёт, а Юра очень хочет разбить ему лицо его же телефоном. — Мне просто интересно, ты от Никифорова нахватался этого? Ты же с ним хорошо общался. Или между вами было что-то ещё? Что-то случилось? Поссорились, должность не поделили, и он поэтому сбежал? А ты к Алтыну переметнулся?       Юра просто поверить не может, что взрослый мужик может нести такую херь. Он чувствует, если сейчас сорвётся, жалобой тот не ограничится. И будет Юра искать новую работу вместе с Отабеком.       Но он никогда не сталкивался с прямой агрессией против себя и не знает, как реагировать на такие вещи. Да, девчонкой ещё в школе обзывали, да, в драки из-за этого ввязывался. Но получать в лицо пидором — такого ещё не было. Во рту становится кисло, и Юра осознаёт, что до крови прокусил язык. И желание сплюнуть нацеженной с кровью слюной на белые кеды Кирсанова с размаху бросается в голову. Вместе с пониманием, что Отабека тоже приплели. Отабека, который вообще ни при чём, потому что Юре становится ясно — его провоцируют и выводят на эмоции. Только с какой целью?       Но даже если и нет. Даже если их, правда, видели, то когда? Они и не скрывались, когда Юра садился на его мот, но не целовались же на улице.       — Я не понял вопроса, Дмитрий Алексеевич, что конкретно Вас интересует? — предельно спокойно произносит он, отвечая прямым взглядом и сжимая кулаки глубоко в карманах.       — Да просто интересно, как вы, педики, размножаетесь, — презрительно выплёвывает этот не-гомофоб. — Сначала Никифоров, теперь вот ты…       — А что, боитесь заразиться тоже? — Юра с каким-то садистским удовольствием наблюдает перекосившееся лицо Кирсанова. Ухмылка медленно сползает с лица.       — Ты чё, Сергеич, я же пошутил.       Юра понимает, что если сейчас не уйдёт, всё очень плохо закончится. Но его — только неизвестно, кого именно, Юру или Кирсанова, спасает Виктор, ураганом залетевший в раздевалку и своим появлением будто объявляя брэйк. Он проносится между ними, разнеся напряжённую атмосферу по кирпичикам.       — Телефон забыл… о, Дима, и ты тут, привет.       — Михалыч, рад тебя видеть, — тон Кирсанова меняется. А Юру сейчас стошнит. — Отпуск так скоро закончился?       Виктор кисло улыбается, на пути к шкафчику бросив встревоженный взгляд на Юру. И тот только сейчас расслабляется, осознав, что до сих пор стоит со сжатыми кулаками и только что не скалится. Мышцы лба немеют от нахмуренных бровей. Он разглаживает складку меж ними пальцем и уходит, не вслушиваясь в чужой разговор.       В ординаторской уже пусто, только Абдул разговаривает по внутреннему телефону. Он коротко кивает Юре, виновато улыбнувшегося ему вместо извинения за опоздание, и жестом просит подождать. Юра усаживается в кресло за стол, дёргая ногой и втягивая в себя носом. Судя по обрывкам разговора, Абдул договаривается со станцией переливания крови.       Ещё через пару минут в кабинет заходят Никифоров с Кирсановым, и у обоих вид не очень довольный. Абдул как раз заканчивает разговор и сразу переходит к делу.       — Мы отменили несколько плановых операций на сегодня, чтобы освободить операционные для экстренных, развернули дополнительные, все специалисты уже на месте, нескольких критичных уже оперируют, — докладывает замначальника реанимации, и Юре неловко и стыдно под его взглядом. — Но одну плановую всё же придётся провести. И поскольку ты опоздал, Юра, то встаёшь на неё. Резекция щитовидки в девятой операционной. Ты должен помнить, ты сам вёл эту пациентку, у неё было нестабильное давление, его только сейчас скорректировали, и тянуть больше нельзя. — Юра кивает, он помнит ту женщину, которую лично сам заворачивал с операции из-за неблагоприятного анамнеза. — Как закончишь, займёшься репарацией в шестой, пациент — мужчина, тридцать шесть лет, состояние некритичное. Дмитрий Алексеевич, Вы — на удаление разможжённой почки, мужчина, пятьдесят один год, там всё уже готово, переливают плазму.       Абдул запинается, столкнувшись взглядами с Виктором, но не успевает ничего произнести.       — Я бы хотел ассистировать доктору Плисецкому, Вы позволите, Абдул Магомедович? — опережает его тот. — И ещё я думаю, что Юрий Сергеевич способен на большее, чем репарация. Отдайте ему почку, он справится.       По взгляду Абдула, метнувшегося от Виктора к Юре — и обратно, становится ясно, в какой он нерешительности. Юра догадывается, что Никифорова вообще могут не допустить до работы без разрешения. Нельзя так просто отсутствовать почти полгода, а потом заявиться как ни в чём не бывало.       — Я не против, — отзывается в наступившей тишине Кирсанов. — Я возьму репарацию, мне всё равно. Если, конечно, доктор Плисецкий не против.       Ошеломлённый Юра, ставший объектом внимания в притихшей ординаторской, даже почти не обращает внимания на его издевательский тон. Абдул кивает ему, принимая решение.       — Ладно, времени нет, рук и так не хватает, потом разберёмся, я беру на себя ответственность, но после Вы, — он смотрит на Виктора, — должны показаться Якову Семёновичу.       — Всенепременно, Абдул Магомедович, — чуть не расшаркивается тот, и Юра всерьёз задумывается о том, что находится в каком-то сюрреалистичном сне.       — Ты успел позавтракать? — Виктор берёт его под локоть, когда они втроём выходят из ординаторской. Толкнув Юру плечом, Кирсанов что-то бурчит под нос и удаляется в сторону операционных. — Я без кофе даже близко к столу не подойду. Здесь всё ещё такая же отвратительная жижа вместо него?       Конечно же, Юра позавтракать не успел и тоже хочет кофе. А ещё действия сосудосуживающего спрея от насморка недостаточно, и нужно успеть закинуться чем-то посерьёзнее, чтобы выстоять смену. И он лучше откажется от кофе и завтрака, чем задохнётся в глухой маске в операционной. Но Виктор уже тащит его по направлению к кофейному аппарату.       — Это займёт минуту, а спасёт чью-нибудь жизнь, — приговаривает он и добавляет в ответ на охуевший Юрин взгляд: — Да-да, Юрочка, чем сытее врач — тем здоровее пациент. Так, кажется, говорил Авиценна.       Нихуя подобного он не говорил, хочет парировать Юра. Но чем ближе к аппарату, тем сильнее гладит по рецепторам запах кофе. Всего один глоток двойного эспрессо.       — Как у тебя дела, Юра? — вдумчиво смотрит ему в лицо Виктор, пока Юра пытается проглотить залпом вполне сносный, но очень горячий напиток. Тот хмурит брови поверх стаканчика и даже не имеет понятия, что и отвечать. — Что тебе Кирсанов наговорил в раздевалке?       Юра давится кофе и больше не хочет его.       — Вить, давай потом? Ну правда, счас не время.       Виктор будто теряет всю свою напускную легкомысленность, очень серьёзно смотрит на него и пугает этим Юру.       — У тебя-то всё нормально? — спрашивает Юра в ответ.       — У меня, Юрочка, всё просто отлично, — тот расплывается в неестественно широкой улыбке. — Давай допивай и пошли, нечего тут прохлаждаться.       Юре остаётся только провожать взглядом его идиотский скелетонский колпак.       Операция по резекции щитовидной железы затягивается, и атмосфера в операционной нагнетается с каждой утекающей минутой. Они ждут звонка из патанатомической лаборатории, откуда им должны сообщить диагноз — от того, рак там или доброкачественный узел, зависит, придётся им удалять всю железу или только её часть. Но им не перезванивают уже двадцать пять минут, и врачи нервничают.       Юра, успевший принять пару таблеток, чувствует, как намокает от соплей маска на его лице и как мерзко она теперь липнет к губам. Пот струйками стекает по его спине, хотя кондиционер работает исправно.       Разрез на горле женщины очень сильно кровит, и Юра знает, почему. Из-за того, что операцию постоянно переносили, курс препаратов, на время операции снижающих функцию щитовидки, продлевался. По хорошему, их нужно было отменить хотя бы за неделю. И именно из-за них сейчас хирург безуспешно пытается затампонировать рану в ожидании результата анализа. Можно же было перенести операцию ещё раз. Но ситуация осложняется тем, что у пациентки подходит срок на комиссию, и если она её пропустит, лишится льгот по инвалидности на год. Глупая ситуация, считает Юра, что какие-то бюрократические нормы заставляют принимать решения, последствия которых предсказать невозможно. Юра распоряжается подключить к системе ещё флакон с раствором, чтобы восполнить объём крови в организме.       Видимо, день сегодня такой, думает он, когда из патанатомической лаборатории перезванивают и просят ещё материал на анализ — присланный оказывается неинформативен. Вот так и поверишь в карму.       Он волнуется ещё и из-за того, что им был выбран эндотрахеальный наркоз. Откуда ж он знал, что хирургическое вмешательство настолько затянется? И чем больше времени уходит, тем выше опасность сдавления трахеи трубкой эндоскопа. Показания на экранах аппаратов в норме, но это ещё ни о чём не говорит — пока пациентка без сознания, ей ничего не грозит.       Спустя ещё минут десять приходит ответ — опухоль, и дальнейший ход операции протекает без заминки. Юра смотрит, как красиво накладывают шов на горло, шрам будет совсем незаметен. Операция проведена с микроскопической точностью, голосовые связки почти не задеты, и голос к пациентке вернётся очень быстро. Юра всё сильнее обливается по́том, предчувствуя, как сложно будет сейчас извлечь эндоскоп из отёкшей гортани. Перчатки неожиданно оказываются на два размера меньше, заставляя пальцы сводиться к ладони. Последний шов наложен, и сестра ждёт, пока Юра закончит свою работу, чтобы наложить повязку. А у Юры не получается. Он чувствует, как туго выходит трубка, сдавливаемая стенками, и что трахея просто схлопнется, если он её вытащит силой. У женщины подскакивает пульс. Блядь.       — Лидокаин, — не глядя ни на кого, произносит Юра, обращаясь к анестезистке — та уже рядом, вводит препарат. Юра слышит, как кто-то просит позвать Абдула, и стискивает челюсти. Не паниковать. А пациентка уже начинает пробовать дышать сама. И пока трубка внутри, она это сможет. Но стоит Юре её извлечь… — Добавьте ещё миорелаксанта.       — Уже вводили, Юрий Сергеевич, минут десять назад.       — Недостаточно, нужно ещё. И приготовьте сразу прозерин, на случай передозировки. — Юра замечает, что в ротовой полости пациентки набралось слишком много слюны. Рано, как же рано всё это! — Чёрт, и атропин вколите, я ничерта не вижу.       Юра дышит глубоко, плечи сводит из-за вынужденного положения, по вискам, по шее и спине ползут щекотные капли. Ассистентка проводит салфеткой по его лбу, нет времени даже отвлечься на благодарность. И Абдул всё не идёт. Но постепенно ему начинает казаться, что давление на трубку спадает, и она поддаётся. Кидает взгляд на монитор — дыхательной недостаточности нет, кислород в норме. Юра тянет трубку на себя, и наконец, пациентка делает первый, очень сухой и хриплый вдох.       Все остальные в операционной, наоборот, выдыхают.       Юра бросает эндоскоп на столик и встряхивает руками, разминает плечи и шею, снимая напряжение; операционная сестра уже ловко обрабатывает шов и накладывает повязку. А у дверей Юра замечает запакованного в стерильный халат и маску Никифорова, не сводящего с него глаз.       — Поздравляю, Юрий Сергеевич, — произносит хирург, так и не покинувший операционную по окончании своей работы и наблюдавший за происходящим. — Отличная работа! Вы прекрасно справились.       Юра не находит в себе силы даже улыбнуться, только кивает, замечая улыбающиеся взгляды сестёр поверх масок, и кожей ощущая это охуенное чувство единения и команды. Их сплочённой работы. Будто они все — это смазанные шестерёнки большого аппарата, работающего исправно только при умелом его применении. И это действительно придаёт сил, окрыляет, дарит власть, будто тебя объявляют королём мира, и ты можешь всё.       Он уже представляет, как будет сочинять протокол. Без последствий операция не обойдётся. Если сама резекция выполнена безупречно, то в ходе извлечения эндоскопа образовались гематомы, что повлияет на дыхание женщины. Неизвестно, как ещё скажется длительная задержка, и кого в этом обвинят. А виноватого найдут обязательно — или слишком долго возившегося патологоанатома, или хирурга, отправившего неинформативный материал на обследование, или Юру, не предусмотревшего всего этого.       Он выходит в так называемую «грязную зону», чтобы снять с себя пропотевший костюм. Ассистентка помогает развязать на спине тесёмки халата и забирает его вместе с сопливой маской — Юре даже немного стыдно; перчатки он выкидывает в отходы. И идёт в душ, сырой насквозь.       Напряжение потихоньку спадает и начинает отпускать, отзываясь мелкой дрожью в пальцах. Ощущения, что он совершил нечто героическое, нет — только облегчение, что всё закончилось. И словно пудовый груз облетает с плеч.       Но он справился. Сам. Хотя какое сам? Он был там не один. Сёстры быстро реагировали и знали заранее, что приготовить и подать. И всё же он обошёлся без помощи Абдула.       Осознание этого внезапно заливает его до краёв, как струи душа, под которыми он стоит. Он понимает, что улыбается во весь рот, а живот странно сводит, и будто хочется засмеяться, орать от поглотившей его эйфории. Вот это кайф!       Переодевшись в чистое и свежепоглаженное, он идёт закапать нос и выпить что-нибудь от головы. В ординаторской оставляет записи для протокола операции — потом напишет. И идёт искать Абдула.       Белый стерильный коридор реанимационного отделения, с прозрачными окнами, через которые видны ярко освещённые операционные. Все заполнены, над каждым столом с пациентами склоняются от пяти и больше человек. И проходя мимо каждой, Юре видится, будто это не медперсонал, а стражи, не дающие душе вырваться из тела, прорваться через их оборону и улететь. И совсем недавно он сам точно так же стоял там, на месте этих стражей, и держал в кулаке чужую жизнь, не давая вытечь ей сквозь пальцы.       Юра смаргивает странные фантазии. Надо бы всё-таки померить температуру…       Он находит Абдула в дальней операционной, где тот взял на себя удаление разможжённой в дтп почки. Виктор, который хотел, чтобы операцию провёл Юра, тоже там. Видимо, не стали ждать, когда он закончит с щитовидкой.       Работа не прекращается и идёт полным ходом. В одни двери закатывают каталку, из других — выкатывают и отвозят в палаты интенсивной терапии под наблюдение. И Юра направляется туда дежурить, заполнять бесчисленные бланки и ждать, пока не позовут на следующую операцию.       К двум часам дня, выходя из операционной, он не чувствует ног и рук, но испытывает такое мощное удовлетворение от проделанной работы, что уверен, сможет выдержать ещё столько же. На выходе из «грязной зоны» он сталкивается с Виктором, в чуть съехавшем колпаке над уставшим лицом. Над верхней губой блестят капельки пота, и уголки всегда улыбчивого рта опущены. Словно Виктор примеряет чужую маску, и она приходится ему не впору.       — Из тебя вышел отличный врач, Юрий Сергеевич, я горжусь тобой, — тихо произносит он, глядя каким-то невозможно больным взглядом. У Юры сердце вмиг набирает обороты от неясной тревоги. — Точно не хочешь занять моё место?       — Вить, у тебя всё хорошо? — ему не по себе от его тона, с каким тот говорит.       — Всё просто замечательно, Юри, а вот ты запачкал свой красивый костюм. Иди переоденься.       И печально улыбнувшись, Виктор разворачивается и уходит. Юра провожает его спину и опущенные плечи, думая о том, послышалось ли ему или нет.       — Юрий Сергеевич? — зовёт его медсестра из операционной. — Подойдите, тут очнулись…       — Да, иду, — не повернув головы, машинально отвечает он, продолжая смотреть вслед. И возвращается к пациенту.       Когда Юра заканчивает с протоколами, он стучится к Фельцману. Оставшись за Барановскую, которая ушла в отпуск, теперь он ворочает всеми важными делами больницы, а дело у Юры очень важное. Безотлагательное.       — А, Плисецкий, — слышит он недовольный тон, зайдя в кабинет, — чего тебе горит там? Не до тебя сейчас.       — Виктор вернулся, — Юра сам не знает, почему говорит именно это.       — Плисецкий, — Яков Семёнович отрывается от чтения документов и поднимает на него взгляд поверх очков, — вот что бы я без тебя делал? А я-то думаю, что за великое явление христа народу сегодня снизошло на нашу бренную больницу, а это Виктор, оказывается, вернулся. Это все горячие новости или ещё будут?       Юра не проходит дальше дверей и стоит, прислонившись к стене рядом с кадкой с огромным цветком выше его роста. Лилия Марковна очень любит этот цветок, и Юра лично слышал, как она наказывала Фельцману ухаживать за ним, иначе я сама закопаю твою лысину в этот горшок, если хоть одного листика не досчитаюсь. Именно так и сказала, Юра долго изображал приступ кашля, чтобы не спалиться. Интересно, у неё правда все листики на учёте? Юра разглядывает их — глянцевые, мясистые, видно, что заботливо протёртые от пыли, а на Фельцмана не смотрит.       — Это значит, Вы подпишете мне заявление? Отпу́стите меня в отпуск?       — Ой да кто тебя держит, Плисецкий? — отмахивается тот от него рукой. — Выметайся, отдыхай, все документы давно уже подписаны и в отделе кадров, отпускное там же получишь. Дорога у тебя в этом году бесплатная?       — Ага, — Юра трогает один листик.       — Грабли свои убрал от цветка, Плисецкий! Заявление на дорогу не забудь написать. Только деньги уже закончились, получишь, как приедешь.       — Спасибо, Яков Семёныч, — Юра глядит на него с улыбкой.       Тот бурчит что-то, уже опустив голову. И он не решается спросить, но уже на выходе оборачивается.       — Яков Семёныч? — Тот снова строго глядит поверх спущенных на кончик носа очков. — А куда Вы его определите? Виктора Михайловича.       Фельцман тяжко вздыхает, всем видом выражая всю печаль своего народа.       — Хотелось бы в санитары, да боюсь, квалификация не та, не потянет Виктор-лицо-нашей-больницы-Михайлович утки таскать.       — А мне кажется, в Японии он набрался опыта…       — А это уже не тебе решать, Плисецкий. Сказал бы я, чего он там набрался, да не буду. То, чем он там в Японии своей занимался, ещё ни о чём не говорит, знаю я, какая там у них медицина — иголки, пиявки…       — Вообще-то неплохая медицина у них там, — возражает Юра.       — Плисецкий, — с нарастающей раздражительностью отвечает тот, — я неимоверно счастлив, что у нас работает такой отзывчивый и неравнодушный человек, как ты, но будь добр, иди уже, а?       — Зря Вы так, Яков Семёныч, может, у него случилось что-то.       — А это, как сейчас модно у молодёжи говорить, не должно меня ебать, извини, — Юре режет по ушам то же выражение, что ещё утром сказал ему в раздевалке Кирсанов — про гомофобию и латентных пидоров. — Если хочешь помочь Никифорову, то я прям сейчас перезвоню в кадры и скажу, что ты хочешь поработать вместо него, а Никифорова отправим на реабилитацию ещё на полгодика. Как думаешь, в Тайланде нормально ему будет?       Юра видит, что Фельцман уже чуть не дымится от злости. Хочет сказать ему, что он не прав и что нельзя так. Но звонит телефон, и начальник хватает трубку и рявкает кому-то, что полдня уже звонка ждёт. Вернувшись из отдела кадров, где наконец получает в руки заветную и долгожданную бумажку о том, что официально с первого числа может валить на все четыре стороны, как пожелал ему начальник, Юра идёт в ординаторскую. Загнанные и смертельно уставшие врачи дописывают истории, кто-то из них уже сменился, кто-то заступил в ночь. Виктора среди них нет. Абдула Юра находит в комнате отдыха за ужином. Тот предлагает разделить его с ним.       — Как врагу? — шутит Юра, но вежливо отказывается, присаживаясь рядом на диван, и вдыхая запахи явно домашней еды, только сейчас понимает, что так за день ни разу не поел. Но аппетита нет совершенно. Пожалев свой несчастный желудок, не идёт курить и не наливает себе кофе. Вместо этого выпивает стакан воды и думает, как начать о Викторе. Но Абдул заговаривает о нём первый.       — Все только о нём и говорят по больнице. Каких только слухов уже не донесли.       — Да, — морщится Юра при упоминании о слухах, — но вообще так странно, что он никому не сказал. Тебе не показалось, что он не такой какой-то вернулся?       Абдул жмёт плечом, а потом начинает разминать оба, откинувшись на спинку кресла, жалобно скрипнувшего.       — Вроде нет, такой же. Вне операционной он всегда так странно себя ведёт, но во время операций будто подменяет его кто, совсем другой человек становится.       — Я знаю, я видел, но я не об этом… — Юра не уверен, что готов поделиться, потому что чувствует, что сам должен разобраться, — ладно, забей. Фельцман на него сильно в обиде.       — Да, — кивает Магомедов, — место начальника Виктору не видать ближайшее время, но что странно, он и не просится обратно. Может, он ненадолго приехал и собирается вернуться?       — Не знаю, — задумывается над этим Юра и решает, что ему срочно необходимо поговорить с ним, — а где он сейчас?       — Сказал, что в отдел кадров пойдёт.       — Я его там не видел, только что оттуда.       — Тогда не знаю. О, тебя же можно поздравить с отпуском, — искренне и по-доброму улыбается Абдул, неожиданно сменив тему. — Куда поедешь?       — Уже не знаю, — уклончиво отвечает Юра. — Собирался куда-нибудь в горы на лыжах покататься.       — Так поезжай. Давай к нам на Кавказ, у нас такие горы! Закачаешься!       — Я знаю, на Эльбрус бы я залез, — улыбается Юра, заметив, как загорелись глаза у Абдула при упоминании своей родины. — Но теперь у меня только одно желание. Хочу просто лежать и не двигаться пару недель. Чтобы никто не трогал и не просил посмотреть сыпь или гланды.       — Так надоест быстро, — смеётся Абдул.— Надо чередовать, потому что уже через пару дней устанешь лежать.       — А ты чего домой не едешь? — спрашивает его Юра, когда убрав со стола, Абдул включает ноутбук и выбирает фильм. — Моя же смена сегодня.       — Не хочу домой, — честно отвечает тот, улыбается, и морщинки расходятся у глаз, смягчая грубые черты лица. — Не поверишь, но я отдыхаю на работе. Дома просто кошмар творится, ты не представляешь, у меня две дочки, и они ночью вообще не спят. Всю ночь плачут. Я там с ума схожу. Понимаю, что моей жене тоже нелегко, и ей бы пригодилась моя помощь, но тогда бы я был дисфункционален здесь, на работе.       — Тебе тоже надо в отпуск, а то ты уже в нормальную речь вставляешь термины, — смеётся Юра. Ему действительно не ведомо, как может не хотеться домой или каково это — орущие днём и ночью дети, хотя смутно понимает, что это неправильно, но осуждать Абдула не может. Вот поэтому, наверное, так много хороших врачей одиноки.       — Да, нам всем надо, — согласно кивает Абдул, и будто в подтверждение этого под потолком мигает лампа дневного света. — Слушай, Юра, а ты чего весь красный? Ты не заболел?       Юра трогает свой лоб, но собственные руки обжигают ещё горячее. Температуру он за весь день так, конечно, и не измерил, своего состояния не ощущал, а теперь и так ясно, что он весь горит.       — С утра ещё плохо было, а потом не до этого стало. Счас нормально себя чувствую.       — Ты с ума сошёл на ногах переносить? Давай так. Я останусь сегодня дежурить вместо тебя, а ты езжай домой, отдыхай и лечись, ты сегодня просто герой.       — Да ну, какой герой, — смущается Юра, не сдержав довольной улыбки.       — Я серьёзно, мне всё рассказали, как ты держался, как действовал. Точно не хочешь к нам?       Юра ошалело смотрит на Абдула, и тот смеётся.       — Ладно-ладно, расслабься, не буду уговаривать, но серьёзно, учитывая то, что ты ещё и болеешь, ты просто обязан отдохнуть. Всё, — решительно заявляет тот, хлопнув ладонью по столу, — как твой начальник я тебе приказываю сдать дежурство и ехать домой. И вообще, знаешь что? Сколько тебе осталось до отпуска?       Юра пытается сосчитать в уме, но даже не может вспомнить, какое сегодня число, и только смотрит на Абдула широко раскрытыми глазами.       — Четыре дня? — считает тот за него. — Вот я тебе даю отгулы на эти четыре дня, чтобы успел пролечиться по-хорошему. А то как это ты поедешь отдыхать больным? Всё понял?       Юра ошарашенно кивает, не в силах что-либо ответить.       — Тогда, если возражений нет, свободен, — смеётся Абдул, — напиши только заявление, а я сам его у Фельцмана подпишу.       — Спасибо, — едва может говорить тронутый такой заботой Юра, и под носом собирается влага.       — Не за что, Юра, был очень рад с тобой поработать, ты очень крутой врач, очень сильный, и храбрый, — и протягивает широкую ладонь. Юра пожимает её своей потной, а Абдул притягивает его к себе для объятия и похлопывает по спине. — Удачи и хорошо отдохнуть тебе. С кем поедешь?       Юра закашливается.       — Ещё не знаю, пока не решил.       — Если надумаешь, приезжайте к нам, у нас такой воздух, ни одна болезнь не пристанет! Только скажи, и я всё устрою, встречу, как положено, телефон мой знаешь. Через пару недель туда с семьёй собираюсь.       — Хорошо, Абдул, спасибо тебе огромное!       С не сходящей с лица улыбкой Юра идёт до раздевалки, садится на скамью, оперевшись спиной на шкафчик, и звонит Отабеку. Не очень надеется со своим сегодняшним везением, что тот ответит сразу. Но видимо, карма сжаливается над ним.       — Привет, Юр, — впервые за весь день слышит тот его голос. Тоже немного уставший, но всё ещё такой волнующий. Щёки сами растягиваются в улыбке.       — Бек, поздравь меня, Фельцман подписал мне отпуск. Добби свободен!       — Круто, Юр, я очень за тебя рад, — смеётся тот, и от этого смеха что-то тёплое расползается внутри. Юра будто всё это время жил только ради этой минуты. Голос Отабека каким-то чудодейственным образом вливает в него силы, лечит, восстанавливает, затекая в каждую трещинку и заполняя её. Юра даже представить не может, каким уставшим он был на самом деле, пока не услышал его.       — У меня, оказывается, недогулянные дни оставались, и Абдул ещё отгулы дал до конца недели, — он чуть не пробалтывается о причине. — Так что я свободен с завтрашнего дня и на полтора месяца. Охуеть, да?       — Скучать по работе не будешь?       — Ты шутишь? — фыркает Юра, ковыряя что-то прилипшее к штанам. — Я думал, вообще не доживу до этого дня. Хотя, наверное, даже если бы Виктор не вернулся, я бы всё равно ушёл, плевать вообще. Так и угробить себя недолго.       — Виктор вернулся? — после паузы спрашивает Отабек.       — Да, а ты не знал?       — Нет, откуда? Хотя я два раза приезжал сегодня к вам, мне никто не говорил. Такое событие. Все рады, наверное?       Юра замолкает, услышав что-то чужое в его тоне. Наверное, он сам превознёс возвращение Никифорова в некий ранг эпичности и теперь думает, что все по умолчанию должны знать об этом. Как это так, не слышать такую новость? Ему становится стыдно. Он зажмуривает глаза и бьётся затылком о дверцу шкафчика пару раз. Идиот, блядь.       — Да плевать, вернулся и вернулся, — беспечно сворачивает он тему, но сердце настойчиво выводит учащённый ритм. — У тебя там как, спокойно всё?       — Да так, работаем, последние смены такие тупые выдались, одних колдырей развозим.       О да, чувак, можешь мне не говорить, думает Юра, не убирая улыбки с лица.       — Что бы мы без них делали? Посокращали бы нас за невыполнение планов, — смеётся Юра. — А так парочку колдырей подобрал — дневная норма выполнена.       — Мне сейчас машину от этой дневной нормы отмывать, — усмехается Отабек. — А у тебя как день прошёл?       — Два слова. Просто. Пиздец. А в целом — норм.       Отабек смеётся, а Юра продолжает медленно погибать от его смеха, покусывая подушечку большого пальца и поглядывая на сбитые мыски рабочих кед.       — А с голосом что у тебя? Почему в нос разговариваешь?       — Я соскучился, Бека-а-а, — тихо шепчет Юра в трубку, стараясь не шмыгать носом.       — Я тоже, Юр, очень сильно, — снова меняется тембр на бархатно-низкий, тёмный, от которого у Юры ожидаемо привстаёт. — Мне приехать?       Волнение ворочается в животе, и Юра некстати вспоминает Кирсанова. Люди, значит, их видели. Люди, или всё-таки он сам? Неспроста же он начал этот разговор. Юра выбрасывает эти мысли из головы. В ней становится абсолютно пусто и гулко.       — Бек, не на работе же, — решает он поддразнить.       — Что, — недоумевает тот, — а кто недавно кончил от секса по телефону?       — Блядь, прекращай, — такого Юра не ожидает и сразу включает заднюю. Но член уже надо поправить, чтобы, если кто зайдёт, не было видно, как Юра не умеет себя контролировать. Он подтягивает ноги и прячет ступни под скамью, подаваясь вперёд и опираясь локтями в колени. Волосы из сбившегося хвоста падают на лоб и щёки.       — Я вообще-то кофе хотел привезти, но теперь точно приеду, просто на твоё красное лицо посмотреть, — выстреливает Отабек контрольным. — Я говорил, какой ты горячий, когда смущаешься?       Юра хмыкает. Он и так весь уже красный и горячий, согретый изнутри без всего этого вот, о чём там Отабек затирает. Под тридцать восемь точно. Никак не меньше.       — Говорил, говорил, — он и не думает спорить. — Только это, меня уже домой отпустили, но-о-о, — нерешительно тянет Юра, — не ругайся, у меня опять авария. Глушак сегодня отвалился.       — А я давно тебе говорил, что надо менять твой металлолом с гнилым днищем.       — Да всё-всё, помню я, знаю, — торопливо соглашается Юра, — я ж на большие расстояния не езжу.       — Всё равно опасно так ездить. А чего это тебя так рано отпустили с дежурства? За какие такие заслуги?       — Поменялся с Абдулом, — хотя Юре очень хочется похвастаться, но Отабек сам каждый день жизни спасает. Куда Юре до него? — У него дома грудные дети, спать ему по ночам не дают. Вот он и живёт практически на работе.       — Ясно, — усмехается Отабек, — жди тогда, скоро буду.       Юра сидит ещё какое-то время, прижимая к уху нагревшийся корпус телефона, будто ловит отголоски звуков. А ещё думает, что это самый счастливый его день. Завтра никуда не надо, в течение полутора месяцев — никакой работы, и впереди — только он и Отабек.