Без крыльев, в белых халатах

      Юра неожиданно понятия не имеет, что ему делать с освободившимся временем, когда до конца смены ещё больше половины суток. Синдром трудоголика налицо. Остановившись посреди коридора, он смотрит, как где-то в операционных ещё кипит деятельность, и понимает, что больше не имеет к этому никакого отношения, не чувствует причастности. Словно оставшись без весла на борту плывущей по волнам, благодаря слаженной работе гребцов, лодки, ощущает себя ненужным. Но Юра гонит от себя эти мысли — это всё временно, — и вспоминает о том, что вскоре окажется за сотни километров отсюда. Неважно где, главное — с кем. И мысли эти расползаются приятным теплом по телу.       Он оставляет на столе Абдула заявление об отгулах и даже не пытается представлять лицо Фельцмана, когда тот придёт его подписывать. Потом сдаёт смену и долго прибирается в своём шкафчике в раздевалке, по итогу просто затолкав всё его содержимое к дальней стенке, чтобы создать видимость порядка. Переодевшись в своё, относит грязный костюм в стирку и решает переждать в приёмнике, пока не приедет Отабек.       В отделении всё так же неспокойно, как и с утра; на посту слышны громкие разговоры и многоголосый смех, а у входа стоит наряд полиции в брониках, сложив руки спереди на автоматах. Переполошенная Мила выбегает из процедурной и проносится мимо Юры, чуть не зацепив его, и ведя следом медсестру, явно новенькую, но смутно знакомую, с капельницей и лотком в руках.       — Юрсергеич, Вам срочно что-то? — на бегу кричит Мила, даже не оборачиваясь и уже наполовину исчезнув в малой операционной.       — Нет, я подожду, — Юра даже не уверен, что его услышали. Он закидывает рюкзак в комнату отдыха, попутно заметив там перестановку, и направляется к выходу, стараясь абстрагироваться от происходящего и уговаривая себя, что нет, он не скучает по всему этому хаосу. Ну и что, что приказ ещё не подписан, и официально Юра ещё находится на рабочем месте. Но он не может не заглянуть на пост, проходя мимо, и хоть одним глазком подглядеть, из-за чего вызван наряд. Он видит там одетых в бесформенные куртки двоих скоропомощников, и узнаёт в одном из них татуированного фельдшера, который подменял Отабека, когда тот не выходил на работу после инцидента с наркоманами. Они что-то оживлённо, на повышенных тонах обсуждают с дежурной сменой и Юру не замечают.       — Молодой человек, проходите, — слышит он за спиной, когда уже собирается переступить порог поста. Интересно же, что там происходит без него. Он оборачивается, приходится задрать голову, чтобы разглядеть безразличный взгляд из-под козырька, и чуть не выпаливает: я — врач, я здесь работаю, мне можно, но передумывает, огибает полицейского и выходит наружу. На подъездной дорожке ожидает машина скорой, за рулём которой скучает водитель. Юра проходит мимо, глядя себе под ноги и доставая пачку из кармана.       Свежий воздух отрезвляет, и ощущение нереальности происходящего понемногу отступает. И замещается осознанием, что он, чёрт возьми, наконец-то в отпуске. Хочется заорать об этом в голос во всеуслышание. Мила в том году так и сделала, когда был её последний рабочий день. Юра, как и половина больницы тогда, до сих пор помнит, как они вышли из приёмного навеселе и как Мила прыгала по лестнице и выкрикивала: «Я в отпуске, мать вашу, в отпускеее!» Кажется, ей даже кто-то аплодировал из окна.       Юра падает на скамью у стены и тянет за резинку, туго обхватившую на манер пучка его запутанные волосы, с наслаждением чешет голову у корней. Гуляющие рядом в сквере девушки в больничной одежде не сводят с него взглядов, проходя мимо.       Сквер ранней осенью особенно красив, привлекая прогуливающихся во время посещений людей безумием цветов. Скоро это великолепие начнёт осыпаться под ноги, замешиваясь в лужи и грязь. А пока все наслаждаются и ловят, возможно, последние сухие и солнечные деньки.       Юра делает «себяшку», наклонившись вперёд и держа телефон снизу, наполовину завесившись волосами. На снимке запечатлевается край таблички «приёмный покой» в оранжевой полоске закатного солнца, и Юра выкладывает его в инстаграм с хэштегом #в_отпуске. А потом закуривает, с наслаждением делая первую затяжку и откинувшись спиной на стену позади скамьи. Пустой желудок тут же напоминает о себе тупой болью, разлившейся под рёбрами, и Юре приходится снова упереться локтями в колени, чтобы немного унять её. Может, из холодильника в приёмном что-нибудь успеет перехватить? Если пустят обратно, конечно, а то вдруг?       Среди оставшихся на парковке машин он находит взглядом свою, стоящую по соседству с Никифоровской белой маздой, которую видел ещё с утра, но не признал сразу. Нагревшиеся за день капоты и крыши обеих облепляют разномастные коты. Их становится что-то очень много за последнее время: пара кошек родили недавно, и несколько мелких котят скачут теперь под колёсами авто, играясь с хвостами друг друга и иногда подбегая к маме боднуться о её шею. Новоиспечённая мамаша степенно лежит, следя за ними, а Юра помнит, как ещё совсем недавно она сама носилась под ногами и тёрлась, выпрашивая еду.       Когда боль в желудке становится уже привычной и будто частью его, он снова разваливается на сидении, выставив вперёд ноги в чёрных джинсах и тяжёлых берцах, греется в скупых лучах вечернего солнца и буквально ощущает, как замедляется время. Перенасыщенный событиями день пролетает, как мгновение, а теперь минуты тянутся, и Юре кажется, что случившееся с ним сегодня происходило когда-то давно. Мозг отказывается воспринимать всё одним днём, разделив его на до и после. Возвращение Никифорова. Странный разговор с Кирсановым, тревожным комком осевший в груди. Даже с таким трудом вывезенная операция уже кажется сном, и будто это не Юра стоял тогда у стола, держа всё в своих руках. Все детали смешиваются в какое-то абстрактное полотно, заключённое в строгую рамку, за которой — неограниченное пространство, подчиняющееся теперь Юре, и он волен делать с ним всё, что захочет.       Когда девушки уже в четвёртый раз дефилируют мимо, всё более красноречиво поглядывая в его сторону, а после останавливаются, явно собираясь подойти, он докуривает и, нацепив капюшон на лицо, спешит к двери. Может, они узнали его и хотят что-то спросить, а он — всё, в отпуске, не беспокоить. Юре действительно требуется несколько раз повторить это про себя, чтобы убедиться, что это правда. В холле он здоровается за руку с возвращающимися скоропомощниками. На входе в приёмник суёт в лицо тому же полицейскому свой пропуск. Тот заставляет его сдёрнуть капюшон и оглядывает с ног до головы, но пропускает, отступив в сторону, а Юра испытывает странное волнение, проходя в опасной близости от автомата. Заключённого что ли привезли какого?       В комнате отдыха теперь всё стало незнакомым после перестановки, и Юра с недовольством чувствует себя здесь чужим. Ничего, после отпуска вернётся и будет привыкать заново.       Пока он в холодильнике выбирает, чего бы украсть, вбегает запыхавшаяся Мила, хлопнув дверью и заставив Юру воровато дёрнуться. Но она не обращает на него внимания.       — Всё, официально заявляю, что я заебалась, — с порога сообщает она и падает на диван. — Блядь, я за целый день первый раз присела, только когда в туалет пошла, веришь? Просто нескончаемый пиздец какой-то с самого утра.       — А что случилось? — Юра уже не стесняясь извлекает наружу контейнер с чем-то вкусным, принюхивается, приоткрыв крышку, и ставит в микроволновку.       — Не спрашивай, — стонет Мила, драматично прикрывая ладонями лицо. — Нам ещё новенькую девочку дали, только из колледжа, и именно сегодня, когда времени на её обучение совсем нет. Она у нас весной практику проходила, может, помнишь? Врачей бы ещё дали — и заебись было бы. Вроде те, что госы у тебя проходили, были ничего.       Юра кивает, вспомнив, почему та девушка, бежавшая за Милой, показалась ему знакомой. Часть студентов, что практикуются у них, обычно возвращаются после учёбы, зарекомендовав себя, если не находят что-то попривлекательнее.       — И как тебе она?       — Реакция у неё с опозданием в секунду, но старается, — фыркает та, — работать здесь очень хочет. Мне всегда странно слышать, когда люди приходят в медицину и говорят, что хотят у нас работать. До сих пор ощущение, что меня где-то наебали, когда я пошла в мед.       — Ты всегда так говоришь, — смеётся Юра.       — Ой, завали, — морщится та, издав обречённый выдох, и кивает на работающую микроволновку. — Чё там у тебя? Поделишься? Посижу ещё и пойду домой собираться, за переработку мне нихрена не заплатят.       — А чего полиция тут? — спрашивает Юра пять минут спустя с набитым ртом. Они даже не заморачиваются с тарелками и едят из одного контейнера, сталкиваясь локтями и обжигаясь. Юра куда-то девает резинку для волос, и теперь приходится придерживать вечно лезущую в рот чёлку руками.       — Да психа к нам привезли, он из окна дурдома выпрыгнул, хотя это очень странно, там же решётки везде. Но не суть. А у нас Ватлин сегодня травматологом, ты же его знаешь, какая он истеричка, и его лицо видеть надо было... — Мила начинает смеяться, не договорив и прикрывая рот ладонью, чтобы еда не начала вываливаться. — Лежит этот псих на каталке, орёт, а обе его ноги рядышком аккуратно сложены, по бокам отдельно от тела. Ватлин сразу визжать начал, что не собирается ничего пришивать обратно, а Никита ему объясняет, что это — протезы, они отвалились при ударе о землю. Представь, как мы охуели! Эти с автоматами стоят ржут над нами, бригада ржёт, этот на каталке матами нас кроет.       Она хохочет ещё сильнее, и Юра с трудом удерживает во рту еду, стараясь не подавиться от смеха.       — Ватлин ещё громче орёт, что на кой хер они привезли эти ноги вместе с ним, зачем они ему. Пытался заставить везти психа в специализированную клинику, мол у нас тут нет возможности наблюдать за ним. Еле уговорили положить его к нам, охранять будут за их счёт. Короче, цирк!       — Весело у вас тут. — Юра подцепляет ещё риса, макая в соус. — А кто по приёмному дежурит сегодня?       — Вообще Никифоров, — странно косится на него Мила, закончив есть и откладывая вилку, и разваливается на диване в излюбленной позе. — Ты же уже знаешь, да? Я хотела тебе ещё утром сказать.       — Да, я его в раздевалке встретил, — Юра перетаскивает контейнер по столу ближе к себе в безраздельное пользование. — Но я думал, Фельцман его не допустит к работе.       — Вот и все так думали. Но это же Никифоров. Я не знаю, какие у него привилегии или чем он там шантажирует Фельцмана, но спустился час назад из реанимации, как ни в чём не бывало, сказал, что заступает на дежурство, и больше я его не видела. Он должен сменить нашего Евгения Владимировича, а мы его найти не можем, нормально, да? Может, ты хочешь поработать вместо него?       — Неа, не хочу, — довольно улыбается Юра, внезапно осознав, что действительно уже не хочет.       Мила будто бы только сейчас замечает, что Юра не в рабочей одежде.       — Всё ясно, поиздеваться пришёл, чтоб мы все обзавидовались, что ты в отпуске, да?       — Нет, жду Ота… — он не успевает вовремя заткнуться и запихивает в рот непосильную порцию остатков плова, начиная сосредоточенно жевать и делая вид, что ничего не было и ты ничего не докажешь, но Мила понимающе ухмыляется и не кажется уже такой раздражённой.       — Мила Алексан... ой, драсти, — вошедшая медсестра, та самая новенькая, осекается, наткнувшись взглядом на Юру, и застывает с улыбкой на лице. Тот неловко улыбается в ответ с полным ртом, не размыкая губ, заставив девушку залиться краской. Лет девятнадцать, не больше.       — Что, солнце? — устало интересуется Мила, не меняя полулежащей позы. Та с трудом переводит взгляд на неё.       — Я капельницу поставила, давление померила, мне сидеть там ждать?       — Да, следи, чтоб четыре капли в минуту, и продолжай измерять давление раз в десять минут, можно почаще. Потом на отделение позвони, чтобы забрали его, или сама отвези. Никифоров не появлялся?       — Кто? — Девушка растерянно мотает головой, и Юре становится её жалко.       — Понятно, — фыркает Мила, доставая из кармана халата телефон, — Никифоров — наш дежурный врач, и это на нём вообще-то вся ответственность лежит, а не на нас. Кстати, познакомься, Юрий Сергеевич — тоже наш врач, скоро к нам вернётся после отпуска. Пускай только попробует не вернуться.       — Очень приятно. Алина, — представляется та, глядя на него огромными глазами. Юра снова улыбается, ещё не прожевав и чувствуя себя глупо.       — Ладно, я сейчас сама его найду, — машет рукой Мила, — иди пока к пациенту.       Алина неуверенно кивает и исчезает за дверью, перед этим ещё раз окинув Юру заинтересованным взглядом. Он отворачивается, делая скучающее лицо, а Мила хмыкает, уже ища в контактах номер Виктора.       — Решила девочку загонять, чтобы сбежала? — наконец, сделав усилие и проглотив, интересуется Юра. Желудок начинает снова ныть. Точно гастрит, докатился.       — Выращиваю из девочки сестру приёмного отделения, у нас надо стальные яйца иметь, чтобы работать. — Мила прижимает телефон к уху. — Знал бы ты, как меня наша старшая воспитывала, я у неё через день зачёты сдавала, так гоняла меня, что я полгода после каждой смены ревела. И очень ей благодарна за то, кем я стала.       — Аккуратнее с этим, не все такие нагрузки выдерживают.       — Ну, а что она хотела? У нас надо въябывать, это тебе не поликлиника.       Юра не спорит с ней. Больше не потому, что согласен, а потому что её не переубедить в эффективности такого метода обучения. Не зря она быстро поднялась до старшей сестры, хоть в отделении работают люди опытнее и старше её. Мила со стоном встаёт, выругавшись и убирая телефон.       — Не берёт трубку, гад. Слушай, Юрьич, — он морщится от нового прозвища, — у тебя сегодня уже последний день? А проставляться кто будет? — Он не находит, что ответить, и невинно смотрит снизу вверх, как она уже продолжает: — Значит так, мой рабочий день давно окончен, пойду Алину отпущу, пока она, правда, сама не сбежала, и давай с тобой посидим? Давно уже собираемся вместе выпить, поболтать. У меня есть повод и охуенный ром. И надо отметить начало твоего отпуска, чтобы он прошёл удачно, а? Как тебе?       — Ты же домой торопилась.       — Что мне там делать одной? Дашка на учёбе в Питере, — небрежно кидает она, — Тёмыч с бабушкой. Это у меня к тебе вопрос, не ждёт ли тебя дома горячий казах, м?       Юра не хочет, но против воли расплывается в улыбке при упоминании Отабека и не успевает вовремя сделать серьёзное лицо. Второй раз палится! А Мила уже радостно сверкает глазищами.       — Не могу на тебя смотреть, до чего счастливый мальчик, никогда не видела, чтобы ты так улыбался, затискала бы.       Юра в ужасе смотрит на неё и угрожающе произносит:       — Только тронь меня.       Под её смех он выползает с дивана, прежде чем она добирается до него, делая вид, что нужно срочно помыть посуду и сделать кофе.       Мила говорит, что бутылку рома она припрятала в кабинете дежурного врача, и просит сходить за ней, пока она заканчивает дела. Юра не возражает, всё равно Отабек скоро приедет, можно и посидеть недолго, расслабиться. В отпуске он, в конце концов, или нет?       Выпив в одиночестве кофе, он идёт к кабинету врача. Уже на подходе замечает полоску света под дверью, а ещё ему слышится, что за ней кто-то разговаривает, но как только он стучится, голос тут же смолкает. Он толкает дверь.       В кабинете темно, и войдя, Юра тянется к выключателю на стене. И когда лампа, пару раз мигнув, ярко вспыхивает под потолком, видит щурящегося от света Виктора за столом перед закрытым ноутбуком. И вид у него такой, будто он секунду назад старательно прятал следы преступления и замер в этом положении.       — Ты что тут делаешь? — спрашивает Юра, застыв на пороге.       — Дежурю, — Виктор напряжённо улыбается и кивает на пачку историй на краю стола, к которым даже не прикоснулся.       — А тебя все ищут.       — Плохо ищут, — пожимает тот плечами, скучающе рассматривая ногти на руке, — я всё время был здесь.       — Но твоё рабочее место на посту.       — А твоё — в реанимации, тогда что ты тут забыл?       Понимая, что спорить с Виктором бесполезно, Юра вздыхает и закрывает за собой дверь, уловив его недовольный взгляд. Он явно от чего-то его отвлёк.       — Забрать кое-что пришёл, и я вообще-то уже в отпуске.       — Счастливчик, — равнодушно произносит Виктор, отводя взгляд куда-то ему за спину и кивая. — Ну тогда забирай, что хотел, и не мешай нам.       Юра напрягается, уставившись на него, и не сразу понимает, в чём дело. Сперва он вспоминает, что Мила не уточнила, где именно она припрятала бутылку. Где её искать? В шкафу или, может, в столе? А может, Виктор её уже нашёл и бухает здесь в одно лицо? Вон какой дёрганый. А потом мысли утекают в другом направлении.       — Кому — вам? Ты же здесь один.       — Нам с Юри, — после паузы отвечает тот, бросив на него быстрый взгляд.       — С каким Юри? Где? — тупо переспрашивает Юра.       — Вон там, — ещё один кивок ему за спину, — ты разве не видишь?       Юру пробивает противный липкий пот по спине, он делает движение головой, собираясь обернуться, но его слишком пугает нездоровый блеск в покрасневших глазах Виктора.       — Вить, но здесь нет никого, — тихо произносит он и тяжело сглатывает.       — Разве? — искренне удивляется тот и отклоняется на кресле в сторону, перевешиваясь через подлокотник. — Да как же нет? Вон он, мой Юри.       И улыбается так, что Юре хочется немедленно сбежать, не оглядываясь. Но он всё-таки перебарывает себя и делает шаг в сторону, оборачиваясь так, чтобы одновременно видеть и Виктора, и того, кто стоит за спиной. Но, блядь, там ведь никого не было! И он в самом деле не видит ровным счётом ничего, только пустое кресло в углу. А когда с непониманием смотрит снова на Виктора, тот вдруг рассыпается в хохоте, едва не кувырнувшись из кресла на пол.       — Да по скайпу мы разговариваем, Юра, ну что ты так ведёшься, пошутил я, прости, не мог удержаться, ты бы видел своё лицо!       И почти сползает с кресла, не переставая хохотать.       — Блядь, Никифоров, я чуть не обосрался! — орёт Юра, успокаивая разогнавшееся за секунды сердце. — Уёбок, блядь.       Виктор смеётся, вытирая слёзы, и в глазах его уже нет ничего психически больного. А Юра ругает сам себя, что мог бы и догадаться про скайп.       — Фу-у, блин, — наконец, успокаивается тот и садится ровно. — Прости, Юр, заебали просто уже все за день с вопросами про моё душевное здоровье, так и хотят, наверное, чтобы я свихнулся.       — Я и так знал, что ты ебанутый и не лечишься. Там из дурки приезжали, надо было тебя с ними отдать.       Юра подходит к шкафу и со злости распахивает дверцу, просматривая полки на предмет алкоголя. Ничего. И в другом тоже пусто.       — Ты не это ищешь?       Он оборачивается и видит ухмыляющегося Виктора с покачиваемой бутылкой в руке. Понятия не имеет, тот ли это ром Милы, и подозрительно прищуривается, но видит, что бутылка не вскрыта.       — Дай сюда, — Юра делает шаг вперёд и протягивает руку, но Виктор отводит свою в сторону, улыбаясь.       — Проставляешься за отпуск? А как же я?       — Обойдёшься.       — А ты изменился, Юр, стал ещё злее и красивее. Ты влюбился, — даже не спрашивает, а констатирует тот с хитрющей ухмылкой. — Ты правда встречаешься с Алтыном? Вместе в отпуск поедете? А куда?       — Не твоё, блядь, дело. Бутылку отдай.       — Эй-эй, погоди, Юра, — Виктор вмиг становится серьёзным, — не надо со мной так, ты не от того человека защищаешься, я тебе зла не желаю. Просто поговаривают уже по больнице, всё пока на уровне слухов, но вы бы поаккуратнее…       — О себе лучше подумай, — огрызается Юра, бросая на время попытки забрать бутылку и думая о том, как бы его отвлечь.       — С Кирсановым — особенно, — будто бы не слышит его тот. — Это очень нечистый на язык человек. Ему особо никто не верит, но сам знаешь, как бывает. Стоит только поселить в головах людей какую-то мысль, и они начинают её думать, сомневаться, правда ли это, а потом мысль обрастает деталями сама собой…       — Да мне поебать, — беспечно отвечает Юра, чувствуя, как примораживает кожу к мышцам лица. Меньше суток в больнице, а уже успел где-то нахвататься слухов.       — Я тоже так говорил, — грустно улыбаясь, отвечает Виктор. Он ставит бутылку на стол, не отводя от Юры прямого взгляда. — Узнаю себя в тебе, мне всегда было всё равно, кто что говорил обо мне. Но будет жаль, если грязные слухи поползут. Вы очень красивая пара, я давно заметил, как Алтын смотрит на тебя…       — Ты сказать-то чего хотел, Вить? — равнодушно спрашивает Юра, сунув потеющие ладони в карманы и стоя перед ним, как студент перед деканом.       — Береги его и ни с кем не делись своим счастьем, — он продолжает препарировать его глазами, — не выставляй его напоказ.       — Как это делал ты?       — Да при чём тут я? — дёргает тот плечом. — У меня вообще другая история.       — Откуда ты знаешь, какая у нас история? Разве это типа даёт тебе право раздавать советы другим, или что?       — Юра, не надо это так воспринимать, — Виктор сильно морщит лоб, будто испытывая боль.       — А как? Ты сам своё, как ты это называешь, счастье проебал.       — Но я ничего не проёбывал. Просто наша сказка закончилась, Юра, — Виктор очень долго смотрит на него снизу вверх, опустив уголки рта, пока тому не становится неловко, но первым не выдерживает сам Виктор. И он не просто опускает взгляд, а склоняет голову, с усилием проводя ладонями по лицу. Трёт кончиками пальцев лоб, тяжело выдыхая, а Юра глядит на него, не зная, что сказать, а потом замечает незакрашенные седые корни. И он в шоке смотрит на контрастирующие пряди. На скрюченного в кресле Виктора. Ноут в режиме гибернации. Белые пальцы, вцепившиеся в собственное лицо. И вокруг — только абсолютная пугающая тишина. Кажется, они оба перестают дышать. Юра так точно.       А потом он вздрагивает от сигнала входящего сообщения на свой телефон и с трудом отрывается от разглядывания седой макушки Виктора. Юр, я на вызов поехал Доберешься на такси? Я подъеду как освобожусь Завтра посмотрю твою машину Косясь на Виктора, Юра быстро набирает ответ. без проблем я еще пока на работе Не задерживайся       — Я пойду, Вить, — Юра убирает телефон в карман и смотрит на Виктора, так и сидящего: с закрытым руками лицом, упираясь локтем в кресло. — И не будь козлом, иди Евгения Владимировича домой отпусти и заступай на смену.       Тот мычит неразборчиво, покивав для уверенности. А Юра с опаской забирает бутыль со стола и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. И только сейчас понимает, в каком напряжении находился всё это время. Он буквально чувствовал там, в кабинете, как Виктор был близко к тому, чтобы завыть от тоски — таким отчаянием были заполнены его глаза.       В комнате отдыха пусто; Юра ставит бутылку на стол, тут же забывая про неё и заходя в инстаграм, чтобы успокоиться. Что творится с этим Никифоровым? Он всегда был странным и человеком настроения, но теперь что-то будто многократно усилило в нём эти качества. Это пугает.       Юрино сэлфи набирает рекордное количество сердечек, даже Отабек лайкнул. Вот, значит, чем он на вызове занимается, хмыкает Юра. А потом читает среди комментариев: ILya_69 Красавчик. Жаль, что в отпуске, а я опять заболел. Мне нужна твоя помощь. Доктор, вылечишь меня снова?       Юра недовольно глядит на обильную россыпь смайлов-поцелуйчиков и сердечек чуть ли не после каждого слова. Чё за гейщину он тут развёл? И удаляет его комментарий, сперва открыв профиль Ильи и тапнув в меню по кнопке «Заблокировать». Посиди пока в чс, чел.       Из верха экрана выплывает уведомление о новом сообщении в чате, и ещё не открыв его, уже видит, что там. Хочу приехать и поцеловать тебя       — Блядь, не могу больше здесь находиться, заебали, — Мила снова врывается в комнату отдыха психованным ураганом, отрывая Юру от телефона, и он пытается незаметно его убрать и одновременно стереть глупую улыбку с лица. — Хочу сегодня накидаться, пошли в кабак, а? Ты как себя чувствуешь, кстати?       Юра, за день прибивший вирус, чем бы он ни был, лошадиными дозами лекарств, забывает, как ему было плохо с утра. Для кабака, правда, настроения нет, хочется поближе к дому и кровати. Вполне определённой такой кровати. И вместе с определённым человеком, который только что отписался ему, как хочет целовать Юру. Но от Милы так просто не отвяжешься. Только сначала, говорит она, нужно догнаться настроением.       Она отвинчивает крышку с бутылки, разливает ром по двум стаканам и один протягивает Юре. Мила сразу опрокидывает алкоголь в себя, не запивая, кивает Юре, чтобы не отлынивал. Ром огненно прокатывается по языку и пищеводу и моментально разогревает внутренности, растворяя последние сомнения.       — Вот так намного лучше, смотри-ка, как глазки загорелись, — смеётся Мила. — Или это от чего-то другого, м? Признавайся, я видела, как ты в телефон лыбился. Что тебе написал этот неугомонный восточный мужчина?       Юра придерживает губу зубами, вспомнив последнее сообщение от Отабека и чувствуя непреодолимое желание немедленно уединиться, чтобы ничего ему не мешало, потому что перед глазами ясно встаёт образ человека, волнующего его до дрожи в кончиках пальцев. Растрёпанные после сна волосы, сухие губы, треклятая щетина на щеках, и взгляд. Прямой взгляд, каким Отабек всегда смотрит на него, не скрываясь, показывая, как он заинтересован, как ему нравится смотреть на Юру. Нравится, блядь, смущать его одним своим присутствием, ничего при этом не делая.       Перед лицом мельтешит Милина ладонь.       — Эй, ты там о чём размечтался? О сексе небось опять? — хихикает она, выдирая Юру из его мыслей. — Как же я тебе завидую! Ну скажи, что он тебе там пишет?       — Ничего я тебе не скажу. Можно подумать, вы с Дашей не переписываетесь.       — Допустим, — соглашается та, наливая ещё, — но мне интересно, о чём переписываются двое парней.       — О том же, о чём и все другие.       — Какие же вы лапушки, — хохочет Мила и выпивает залпом, после чего разливает ещё и убирает бутылку со стола. — Ладно, давай по третьей — и я в раздевалку, а ты жди меня здесь.       Пока она переодевается, Юра уже собирается набрать Отабеку, внезапно почувствовав острую необходимость поговорить с ним. Резко поднявшееся настроение так и бурлит в нём, поднимаясь пузырьками со дна. Отабек не берёт, и он набирает ему сообщение о своих планах. Но проклятая автозамена явно против него и буквы не хотят складываться в нормальные слова. А потом заходит Алина. И Юру неожиданно веселит то, как неловко и скованно та двигается, доставая из холодильника свою еду. Будто бы стесняется его и боится сделать лишнее движение. Он решает заговорить с ней, как-то раскрепостить.       — Как тебе у нас работается?       Крышка контейнера падает из рук девушки на пол. Юра изо всех сил пытается не заржать, подорвавшись ей на помощь. Ну что он за сука такая? Мила, уже готовая ехать, возвращается в комнату во всеоружии и собирается догнаться ещё ромом.       — Ого, Мила Александровна, сегодня все парни Ваши, — восхищается Алина при виде её. Та действительно очень эффектно выглядит в узком платье с одним оголённым плечом. Юра тоже нескромно пялится.       — Не называй меня так, когда я не на работе, — морщит нос Мила, кокетливо поправляя волосы в идеальной укладке, даже после сумасшедшего рабочего дня. — И мне парни не нужны, сегодня у меня есть Юрсергеич.       Юра ловит странный взгляд Алины, но его опережают.       — Не смотри на нас так, мы с Юрсергеичем не встречаемся. У него уже есть кое-кто, — и Мила подмигивает ему. Юра закатывает глаза.       Девушка смотрит ещё разочарованнее. А Мила разливает уже по трём стаканам, правда, Алина сначала в ужасе отказывается.       — Не верь, когда говорят, что врачи бухают на работе, — со знанием вещает Мила. — Мы снимаем стресс, иначе тут не выжить.       — Не слушай её, у нас очень классно работать, привыкнешь, — говорит Юра.       Алина смотрит на него, покрывшись алыми пятнами от смущения. А потом берёт из его рук стакан и пробует напиток на вкус.       — Это что, ром? Его надо с колой. У меня есть, — и достаёт из холодильника почти полную бутылку.       — Вот это другое дело, шаришь! Наш человек, — смеётся Мила и разбавляет ром один к одному. Алина отпивает совсем чуть-чуть, объясняя тем, что хочет остаться дежурить до утра. Юра просит Милу не уговаривать, если не хочет. Нам больше достанется, не настаивает та и чокается с ним, потом ещё раз, и ещё, до тех пор пока у него не начинает шуметь в голове.       Когда они садятся в такси, Юра уже чертовски пьян. Мила говорит ему, что ехать недалеко, минут двадцать, а таксисту долго не может выговорить адрес. Он ни о чём ржущему над ней Юре не говорит, но Мила утверждает, что там есть очень классный бар. С Дашей были там недавно на концерте. Юра говорит, что он не хочет на концерт, и в этот момент такси резко разворачивается, и его мотает на сидении, ударив плечом о дверцу, а телефон выскальзывает из руки и исчезает под креслом. Мила смеётся и просит водителя прибавить громкость, подпевает песне. Юру оглушает динамик в дверце, когда его прижимает к ней на очередном повороте. Его складывает пополам между сидениями, он нашаривает на полу телефон, слушая, как поёт во всю глотку «эй гайз у меня всё найс» Мила. На его просьбы посветить ему не реагирует. И, когда телефон попадается ему под пальцы и Юра выпрямляется, Мила суёт ему в руку прихваченную бутыль рома. Надо допить, кричит она ему в ухо, со своим не пустят. Рискуя выбить себе передние зубы, он прикладывается губами к горлу и пьёт уже как сок. Стекло мерзко стучит об эмаль. Юра качает головой в такт песни, глядя на то, как на скорости размываются и превращаются в мазки импрессионистов разноцветные огни за окном. Шевелит губами, подпевая незнакомым словам и водя пальцем по бликующему стеклу. Под Милин смех обливается ромом, когда отпивает из горла в очередной раз. И всё равно чувствует себя охуенно, да, чёрт возьми!       Они вываливаются из такси перед входом в бар с огромной очередью у дверей, но Мила сначала затаскивает Юру за угол покурить. У него всё плывёт и размазывается перед глазами, но он ещё не настолько пьян, чтобы не держаться на ногах, иначе бы давно упал. Мила виснет на его шее, пища что-то в ухо, а потом прижимается к его щеке и делает сэлфи. Несколько раз перещёлкивает. Юра уверен, что он везде с закрытыми глазами, но снова и снова по команде тычет в камеру козу и пафосно кривит рот. Он успевает докурить и начинает скучать, пока Мила долго ретуширует и постит в инстаграм.       — Я так рада, что мы с тобой выбрались! — радостно лезет она обниматься снова, в шутку потыркав его из стороны в сторону. У Милы никакого понятия о личном пространстве. — Мне надо что-то тебе рассказать, но я ещё недостаточно в сопли для этого. Пошли!       Их пропускают вне очереди, когда Мила целует в щёку охранника на фейсконтроле. Юра натягивает капюшон на нос и чувствует себя випом, какой-нибудь охуевшей рок-звездой-пиздой в драных джинсах, когда перед ним открывается тяжёлая дверь. Он сначала не различает в темноте ничерта, только вспыхивающий местами красный свет помогает не наебнуться со ступенек. Внутри очень шумно, хотя, по словам Милы, это только начало вечера, разгон, и народу будет ещё больше. Юра возмущается, что он не рассчитывал на это, думал, что будет тихий бар, где можно спокойно выпить. Мила отмахивается от него и тянет за собой.       На сцене в одном конце большого зала прыгает и отчаянно жестикулирует молодой парень, зачитывая в микрофон рэп, и десятки рук с включенными телефонами тянутся к нему. Юра поднимает голову к балконам на втором этаже, залипает на людей, стоящих там у перил и наблюдающих за сценой. И сам невольно начинает качать головой в такт музыке. Они идут в другую сторону, к барной стойке. И Мила заказывает мохито («и рома не жалей!»), а себе Юра безответственно берёт пива, не обращая внимания на удивлённые взгляды девушки. Да, будет плохо, знаю. Но чистый ром пить уже не может, а коктейли — слишком по-пидорски.       — Возьми хотя бы водки! — упрашивает Мила, перекрикивая долбящую в уши музыку. — Я не собираюсь потом тебя на себе тащить, я сама так хочу!       И всё-таки уламывает Юру. Он выбирает водку с малиной, соблазнившись стильной синей бутылкой. Бармен одобряет выбор, разливая сладко пахнущий напиток в вытянутую узкую стопку. Разноцветные лучи, мажущие по стойке, красиво раскрашивают тёмную — не разобрать под мигающей светомузыкой — непрозрачную жидкость. Мила восторженно вскрикивает, держа зажатый в пальцах коктейль на весу.       — Ну, за твой отпуск, Юрсергеич! Пускай он будет незабываемым! Погнали!!! — и соединяет свой увесистый бокал с его стопкой. Юра выдыхает и выливает водку в себя. И сладкая она только на запах, а вкус почти такой же, как у обычной. Юре нравится, и он кивает довольному бармену. Ещё бы тот не был доволен, марка явно не из дешёвых. Наливает Юре ещё, попутно рассказывая, что ещё есть с цитрусом, ананасом, маракуйей. Мила рядом заинтересованно внимает и как-то подозрительно быстро расправляется со своим коктейлем, а потом тоже переключается на водку. Они решают перепробовать все вкусы.       — Блин, её даже запивать не надо! — вопит Мила, придя в себя после первого шота. Таращит глаза и выдыхает, как заправский завсегдатай подобных заведений. — Крепкая, сука. Но закусить надо, мы так с тобой улетим за полчаса.       Юра просит накидать им какой-нибудь закуси, даже не посмотрев в меню. Гулять так гулять. Услужливый бармен Ильдар, как написано на его бейдже, красочно описывает им перечень. Название «Закуска по-питерски» привлекает Юрино внимание, он даже не дослушивает Ильдара и заказывает её. Сам не знает почему. Тот довольно быстро — или это просто время летит здесь по другим законам — приносит и ставит перед ними огромное блюдо с гренками и тем, что на первый взгляд кажется Юре рулетиками. «Рулетиками» оказывается порубленная телячья мозговая кость, Ильдар показывает, как нужно правильно это есть. Берёт гренку и длинную ложечку, подковыривает ею из кости мякоть мозга и намазывает на гренку, сверху посыпает солью.       — Именно этой закуской угощал профессор Преображенский доктора Борменталя в «Собачьем сердце», — рассказывает бармен, пока Юра пробует на вкус. И это оказывается так вкусно, что он зажмуривается от удовольствия. Мила с нескрываемым отвращением следит за ним. — Ну как?       — Охуительно, — мычит Юра, запихивая в рот всю гренку. Ильдар смеётся.       — Профессор говорил Борменталю, что, если ему не понравится, он станет его кровным врагом.       — Как это может не нравиться? — Юра, не прожевав, хватает ложечку и принимается сам намазывать вторую гренку. Вопросительно смотрит на Милу, но та максимально отодвигается от него, когда он протягивает ей закуску.       — Спасибо, мне своих мозгов пока хватает. А почему «по-питерски»? — решает доебаться она до Ильдара. — Там же в Москве действие происходило.       — Эта закуска очень распространена в рюмочных Петербурга, — обезоруживающе улыбается тот, — и на самом деле там такая закуска называется «по-московски» и подаётся при музее русской водки.       Мила морщит нос, отказываясь это есть, и заказывает себе картофельные оладьи с щучьей икрой, ну а Юре под малиновую водку очень заходит закуска по-питерски, и он быстро расправляется с гренками.       Ни одного свободного столика нет, хотя большое помещение ещё полупустое, но всё забронировано, намечается приезд какого-то известного музыканта, как объясняет Ильдар. И даже Милины знакомства не помогают им с Юрой. Хотя бармен обещает, что, если кто-то из гостей не придёт, их посадят куда-нибудь. Но их это абсолютно не парит, они с комфортом устраиваются за стойкой, обложившись закусью. Вот бы Отабека сюда ещё…       Отабек звонит, когда Юра уже пьян настолько, что готов идти танцевать под музыку приезжего артиста, и плевать, что под это невозможно танцевать нормальному человеку. Он будет повторять движения танцующих. Это просто. А потом он чувствует вибрацию в кармане и долго выковыривает телефон из узкачей. Отворачивается к бару и прижимает телефон к уху, заткнув другое пальцем. Слышно всё равно не очень.       — Юр, а ты где? Я думал, ты будешь у меня.       Юра чрезвычайно пьян, но мысль о том, что он забыл, даже не подумал позвонить и сказать Отабеку, что куда-то идёт, настойчиво ввинчивается в мозг. Как он мог? Но они же и не договаривались, что Юра будет отчитываться за каждый свой шаг, — услужливо предлагает ему в оправдание поплывшее нахуй сознание.       — Бек, я тебе звонил, но ты не отвечал, — заплетающимся языком говорит Юра. — Ты видел моё сообщение?       — Ты хоть сам читал, что ты мне отправил? — смеётся Отабек. — Я нихрена не понял твой набор букв.       — Блин, прости, я немного выпил, мы тут в клубе с Милой…       — Отабек, бросай работу и приезжай к нам! Юра проставляется за отпуск! — Мила приваливается к его плечу, громко крича в ухо и в трубку заодно. — А ты что, не сказал ему? — удивлённо спрашивает она уже у Юры. — Во даёт!       Он отпихивает её от себя локтем, оглушённый смехом девушки. Как же он рад слышать его голос, и очень надеется, что Отабек не злится.       — А в каком вы клубе?       Юра понимает, что не может вспомнить, хотя название похоже на какую-то старую известную группу. Спрашивает у рядом стоящего бармена, не Ильдара, и получив ответ, снова кричит в трубку:       — Приезжай к нам, Бек. Здесь весело!       — Нет, Юр, я устал, и вставать завтра рано, я спать буду.       Юре уже не так весело, когда он слышит, насколько заёбанно звучит его голос, и ему становится стыдно. И немедленно хочет оказаться сейчас рядом. Забраться к Отабеку под одеяло, прижаться всем телом, кожей, всем собой. Он понимает, что не дышит с закрытыми глазами, отчётливо представляя эту картину.       — Бек? Я соскучился, — слишком тихо произносит Юра, но слышит ответ:       — Я тоже, Юр. Давай аккуратней там, хорошо? Ключи у тебя с собой?       — Конечно, всегда, — довольно улыбается Юра, поняв, что его всё-таки ещё ждут. Он машинально двигает пальцем оставшиеся на блюде гренки, а потом запихивает в рот кончик стрелы зелёного лука. — Я недолго, скоро буду.       — Хорошо, Юр, отдыхай.       Мила куда-то исчезает, и Юра вовремя успевает это заметить, прежде чем делится с кем-то, прижатым к нему плечом, как он скучает по Отабеку. Выплёвывает изо рта лук и ищет взглядом Милу. Набирает её в телефоне, но не слышит даже гудков и выходит к туалетам. А сколько вообще времени? Он удивляется, разглядев на экране циферблат. Так рано, а он уже в сопли, как и хотела Мила. Только сама она где?       Он идёт отлить. А возвращаясь к бару, в паре метрах от места, где сидят они с Милой, видит его.       — Бля-адь, — Юра не успевает отвернуться — его замечают. И судя по взгляду, случайно пересёкшемуся с его, явно ждут. А отступать некуда.       Какова вероятность того, что в огромной Москве ты встретишь именно того человека, которого ожидаешь меньше всего? Только если он не специально тебя преследует. Юра подходит ближе к своему месту, не глядя на человека и ища взглядом бармена.       — Привет, неуловимый доктор, — слышит он почти сразу. — Всё-таки ты меня игноришь. В чс зачем-то кинул.       Он открывает рот, ещё даже не придумав, что скажет, как Мила подлетает со спины и, развернув лицо Юры, целует в губы долгим кусачим поцелуем, впиваясь ногтями в щёки.       — Потеряйся, это мой мальчик! — оторвавшись, кидает она ошалевшему Илье и после сразу утаскивает не менее ошалевшего Юру в другой конец стойки: — Это чё за нахер?!       Локоть оказывается больно стиснут в её пальцах, и рот горит от поцелуя-укуса. Негодование бурлит в крови вместе с алкоголем.       — А чё у тебя за привычка лезть ко всем целоваться, когда не просят? Ты мне губы чуть не откусила! — громко возмущается Юра, осторожно трогая нижнюю зубами.       — Я тебе счас не только губы откушу! И я не лезу, я спасаю! Так чё он тут делает?       — Блядь, Мила, я в душе не ебу! — В этой части зала музыка громче, колонка направлена прямо на них, и Юра кричит Миле прямо в ухо, стараясь перекричать хрипящие динамики. — Может, сегодня день пожарного, блядь?       Он сам ржёт от этого тупого предположения.       — Или он тебя преследует! Может, он живёт где-то рядом? Хотя это пиздец странно. Ты чекинился здесь что ли?       — Я похож на долбоёба?       — Тогда я не знаю! Чё ему надо было от тебя?       — Ничего, подошёл поздороваться!       — Ага, и заодно выебать! Видела я, как он мысленно тебя уже трахнул прямо тут во всех позах, и не делай такие невинные глаза! — говорит она прежде, чем Юра успевает ей возразить. — Ты своей попой с кулак в этих джинсах и светлыми волосами обращаешь на себя всё внимание, половина клуба тебя мечтает нагнуть, я не слепая и вижу, с какой ненавистью на меня смотрят!       — Ты чё несёшь, Бабичева?!       — Что есть, то и несу! Я предупреждала, что если ещё раз увижу его рядом с тобой, начищу ему яйца! Так что он ещё легко отделался! Ладно, Юр, как хочешь, мне похуй, твоё дело, я пришла бухать и я хочу выпить! — Она подзывает бармена свистом и хлопком ладони по стойке, тот приносит их стопки и закуску со старого места. И Мила разливает водку, а потом подлезает рукой под Юрин локоть, собираясь выпить на брудершафт. — Давай, Юрьич, ещё раз за твой отпуск! Ты его заслужил. Отдыхайте и трахайтесь!       Не дожидаясь реакции Юры, ловко опрокидывает в себя первая. Держит во рту, не глотает и сигналит глазами, мол догоняй, не сачкуй, а потом прижимается к нему горячими губами. И с воплями утанцовывает, красиво изгибаясь в своём платье и вздымая руки. Юра смеётся, стирая с губ её слюну и помаду.       Илья больше не подходит, и Юра перестаёт оглядываться в его поисках, чтобы убедиться, что его нет рядом. И он забывает о нём. Забывает вообще обо всём, опрокинув в себя ещё пару шотов и целенаправленно вламываясь в толпу дрыгающихся под тугой ритм людей. Забывает себя, двигаясь и отдаваясь танцу, закрыв глаза и без остатка растворившись в звуке. Он стоит в толпе, среди размытых пятен перед глазами, чувствуя странную общность с танцующими вокруг, трясёт пустой башкой и качает поднятыми к потолку руками, как ненормальный, крича в голос примитивные строчки, кажущиеся сейчас шедевром. Улыбается во весь рот, ловя взаимные улыбки. И потолок осыпается ему на голову светящейся крошкой. Жарко, душно, всё тонет в ярких бликах на чужих лицах. И он танцует, и ему так кайфово, без всяких ремарок и оговорок, и поебать на всё.       Юра слышит, как исполнитель на сцене заговаривает с кем-то из первых рядов в перерыве между песнями. Толпа ревёт, требуя продолжения, выкрикивая, скандируя его имя. Кто-то смеётся, кто-то снимает для сторис. Остальные музыканты заводят народ, подначивают, кидая бутылки с водой. Один трек сменяет другой, толпа раскачивается, и Юру качает вместе с ними.       А потом он замечает, что у самой кромки сцены что-то происходит. Ему не хватает роста, но он чувствует, что ему надо это видеть. Внутри всё сжимается от адреналинового предвкушения чего-то страшного. Юра цепляется за плечи стоящего спиной к нему парня, тот оборачивается, Юра на него не смотрит. Всё внимание приковано к тому, что происходит в первом ряду, и узнаёт ярко-рыжую макушку. Мила сцепилась с другой девушкой, и толкая друг друга и окружающих, они на полном серьёзе дерутся. Так, как дерутся только девушки: безжалостно и беспощадно, как взбесившиеся кошки.       Но в тот момент, когда Юра начинает продирается к ним, расталкивая локтями, его сзади хватают за руку. Не оборачиваясь, он выдёргивает пальцы из чужой потной ладони, толкает себя сквозь плотно стоящие тела, помогая себе руками. А некто не прекращает попыток его остановить, хватает за капюшон и плечо и пытается развернуть. Да что, блядь, такое?! Разозлившись, Юра поворачивается, собираясь втащить, не разбирая кому. И видит за спиной Илью. Очень пьяного, или сильно обдолбанного, судя по огромным зрачкам, и не менее злого, чем Юра.       — Руку, блядь, убрал!       — Очень зря ты меня заблочил, Юра.       — Иди нахуй, пусти меня!       Юра теперь очень чётко видит чёрные бешеные глаза, различает отдельные голоса, женские крики неподалёку — и теперь понимает, почему. Музыку останавливают, включают свет, музыканты со сцены выкрикивают в толпу, просят успокоиться, зовут охрану. А Юра всё ещё в крепком хвате Ильи, от которого настолько явно несёт агрессией, что по ушам бахает разогнавшимся сердцем. Это уже не тот смешливый и голубоглазый красавчик-пожарный, который невсерьёз клеил его и лайкал каждую его фоту в инсте. Этот парень перед ним опасен, и всё внутри Юры кричит о том, чтобы бежать от него подальше. Не нарываться, блядь.       — Я сказал, отъебись, ты не понял? — он дёргается, пытаясь освободить руку и перекрученный вокруг шеи капюшон. — Отойди, или я въебу тебе. Мне не интересно!       — А мне в прошлый раз показалось наоборот. — Его хватают за затылок, сжав взмокшие волосы в кулак, и Юра звереет.       — Тебе показалось, — шипит он, наклоняя голову и выскальзывая из-под ладони. Илья проезжается ей по Юриной макушке, одновременно дёргая на себя за плечо, которое тот перестаёт чувствовать. И Юра со всей дури пинает его по колену. Убейся, сука, тварь! Мудак ебаный! Юру кидает на кого-то стоящего позади, когда по лицу прилетает кулаком. И целились явно в висок, но Илья промахивается, попав по брови. Если у него там лопнет давно заживший шов, Юра нисколько не удивится.       Люди вокруг них начинают обращать внимание, что эпицентра в фанзоне уже два. Кто-то пытается разнять Юру с Ильёй, отцепить их руки. А кто-то подначивает: давай, дава-ай, бей пидора!       И тут что-то иррациональное, тёмное и непреодолимое вдруг накрывает его. Внутри распрямляется туго закрученная пружина, будто только и ожидая этого момента, и его напрочь сметает волна ненависти. Он перестаёт соображать, услышав эти выкрики, обращённые хуй пойми к кому, но какая теперь разница?       Юра позже не вспомнит, как замахивался и бил, не вспомнит, кто попадал под замес. Он будет помнить только чистую ярость, как с криком набрасывался снова и снова, как его кулак попадал точно в зубы — это он запомнит отчётливо. И не слышит уже ничего…       —…недалеко травмпункт. До него ближе.       — Мы сами врачи, работаем в двадцать четвёртой, в Савёловском, отвезите нас туда, пожалуйста! Юра, — его трясут за плечо, и он медленно выплывает. — Юра! Открой глаза! Юр!       — Нихрена себе вы врачи! Он кровью мне тут всё зальёт, пока доедем.       — Да заплачу́ я! — истерично выкрикивают над ухом. — Везите только быстрее!       Голову мотануло назад, и прострелило болью от одного виска к другому. Юра стонет, не чувствуя тела. Только как ко лбу прижимается что-то тёплое и очень мокрое.       — Юр, глаза не закрывай. Слышишь меня? Блядь, Юра, — голос тихий, он шепчет прямо в ухо, всхлипывает и прижимается горячим к виску. — Я вспомнила, Юр. Это я виновата. Это я тебя на фото отметила, там, у входа, и он нашёл тебя. Прости меня, Юр.       — Бывает, — он еле разлепляет ссохшиеся губы и медленно проводит по ним непослушным языком. — Но я его заблочил. Навсегда.       Мила облегчённо плачет, вздрагивая всем телом. Болит и ноет всё — каждая клетка тела, будто проткнутая тысячами иголок, и даже глаза. Пальцы наоборот онемели, как и левая половина лица. Он чуть поворачивает голову в ту сторону, где сидит и обнимает его Мила.       — Куда мы едем?       — В больницу, — она вытирает слёзы со своих щёк, размазывая их по Юриным, — тебя надо зашить.       Юра пытается понять, где он ранен. Левым глазом ничего не видит, и когда пытается подвигать бровью, она отзывается тупой резью. Разбита, так же, как и в тот раз. Теперь у него там два шва будет. Только Отабека шов всё равно красивее.       Отабек.       Вот же, а.       — Где мой телефон? — Юра пытается сесть прямо.       — У меня. — Мила прижимает его обратно к спинке сидения. — И Алтын тебе уже раз тридцать позвонил. Сначала я говорила, что ты в туалете. Потом, как ты сам понимаешь, я уже не могла врать. Не могла ему сказать про драку. Сейчас он, наверное, уже такой хуйни себе надумал, но ты сам потом ему всё объяснишь.       — Пиздец, — в горле стремительно пересыхает и голова разламывается на куски. — А чё вообще случилось? Я увидел, как ты пиздишь кого-то…       — Меня та девка выбесила. Я к самым первым рядам пробралась, можешь представить, в платье такая, на каблах, среди малолеток, — невесело усмехается Мила. — И меня вокалист заметил, начал диалог со мной, заигрывал. Ну и этой пизде не понравилось, что всё внимание на меня, и начала локтями меня выпихивать. Я её раз оттолкнула, два — бесполезно. Попыталась доступно ей объяснить, что я лет на пятнадцать её старше и не пойти бы ей нахуй. Она никак не унималась, орала что-то про старую дешёвую проститутку, толкалась. Ну я дала ей леща — и понеслась. Личико я ей хорошо расцарапала, пока нас не растащили. А все уже на вас переключились, я даже не сразу поняла, что это ты там.       Юра медленно поворачивает голову, видит смазанный макияж и потрёпанные волосы Милы, алую царапину на щеке. И кровь на платье. Много крови.       — Это не моя, Юр, — замечает она его взгляд. — Это твоя, тебе бровь рассекли. Не тошнит? Голова не кружится?       Юра отрицательно мотает ею и сглатывает, все силы уходят на этот разговор. Лицо перекашивает от боли, и он зачем-то проверяет языком, все ли зубы на месте. Но кому-то он точно парочку выбил, костяшки на правом кулаке сбиты в кровь.       Всю оставшуюся дорогу молчат, слышно только, как таксист бормочет, что он не нанимался водителем скорой и что запомнит эту больницу, чтобы никогда туда не попадать, с такими-то врачами. Мила только раз возмущённо ему возражает: а что, врачи не люди? Не имеют право в свой выходной отдохнуть? Юра не слышит ответный выпад водителя — он то впадает в беспамятство, то вскидывается на неровностях на дороге. Едут, кажется, вечность. Прижатое к виску оказывается чьей-то футболкой, которой Мила пытается остановить кровь. Это того чела из группы, объясняет она, чистая, он сам её дал, спускался со сцены помочь вас разнять.       — Блядь, Юр, я думала, тебя убьют. — Мила снова плачет. — Ты не представляешь, что там было. Животные. И ты в самом центре.       Он уже не слушает.       Тепло медленно стекает с плеч, по рукам, к кончикам занемевших пальцев. Юра чувствует, что замерзает.       И закрывает глаза…       Мила расталкивает его, и первое, что он видит, разлепив ресницы, беспокойный взгляд таксиста. Дверцу открывает Никифоров, и Юра, узнавший его по голосу, практически вываливается из салона. У входа в приёмное тот встречает его вместе с Алиной. Они смотрят на то, как Мила ведёт еле переставляющего ноги Юру внутрь, и он может только предполагать, какие у них глаза.       Он отказывается от помощи и шипит, веля убрать руки, стаскивая через голову пропахшую толстовку. До перевязочного кабинета шагает сам, пошатываясь, больше от алкоголя в крови, чем из-за увечий, стараясь не смотреть по сторонам и не представлять, как выглядит в глазах сидящих в холле пациентов. Виктор велит вызвать рентген-лаборанта, хоть Юра и утверждает, что сотряса нет, но его не слушают. Он садится на табурет и пытается собрать мешающиеся волосы на затылке, раздирая спутанные пряди, и благодарит Алину, подавшую ему резинку. А потом шипит от прикосновения прохладной ватки ко лбу.       — Терпи, надо помыть и обработать, — слышит он над собой строгий голос Никифорова. — У тебя здесь уже есть шрам, ничему жизнь не учит, да? — Юра молчит, прикрыв глаза и шумно дыша носом. — Совсем молодёжь разучилась отдыхать, — вздыхает Виктор, начиная обкалывать анестетиком, не особо щадя. — Разочаровал ты меня, Юрочка.       А у Юрочки нет сил ответить и нахуй послать. Даже грозно посмотреть — на это тоже не хватает. Пускай пиздит чё хочет. Виктор вскрывает набор с инструментами и принимается накладывать первый шов, а Юра вспоминает другие руки, и как, кажется, совсем недавно Отабек сидел так же близко, и его колено так гармонично смотрелось между Юриных бёдер…       Отабек. Чёрт.       — Повезло тебе, что я на смене, другой бы уже сообщил в полицию. Да и кто тебя ещё так красиво зашьёт? А руки не забыли, помнят, как иглу в руках держать, давно не практиковался, но ничего так получается.       Юра предпочёл бы, чтобы Виктор заткнулся, и молча стискивает зубы, чувствуя, как кружит голову. Анестезия отходит слишком быстро, или скорее она вообще не действует на него, и Юра скоро начинает всё чувствовать, когда ему накладывают последний шов. Сжимает челюсти и едва сдерживается от болезненного стона, но трёп Никифорова его по-своему отвлекает.       — Вот и всё, — прилепляя пластырь, говорит тот, пока ассистирующая ему Алина убирает инструменты. — Не расскажешь, что случилось? Не для протокола. Нет? — улыбается он, встретив Юрин взгляд. — Ну ладно тогда, всего хорошего, поправляйся, Юра.       И бросив стянутые перчатки на стол, выходит из перевязочной. А Юра, избегая взглядов Алины, натягивает грязную толстовку и идёт в туалет, забив на снимок своего гудящего черепа. С отвращением рассматривает себя в зеркале. Красавчик. Расплывающаяся гематома под глазом, присохшая под носом кровь. Виктор не очень старательно его отмыл. Юра делает это сам, а потом скалится в зеркало — слизистая под верхней губой тоже рассечена, но заживёт без швов. Отекло совсем немного, и припухшая губа теперь придаёт ему такой охуевший вид. Он надеется, что пожарный пострадал сильнее и отъебётся теперь навсегда. Юра пальцем счищает остатки крови с зубов. Долго держит ладони под водой, пока она не перестаёт окрашиваться в розовый.       В раздевалке снимает и осматривает толстовку. На чёрном крови не видно, но стирать всё равно придётся, она насквозь пропахла клубным запахом — смесью табака, алкоголя и чего-то ещё, не поддающегося описанию. А потом Юра вспоминает, что его телефон всё ещё у Милы. Переодевшись в запасную футболку, находит её в комнате отдыха, в перепачканном платье, трясущимися руками наливающей себе из бутылки. От одного вида и запаха его начинает мутить.       — Выглядишь пиздец, Юр. Охуенно отпуск начинается, да? — произносит Мила и, салютуя ему, выпивает залпом. — Ты как?       Он не успевает ответить, плечом только дёргает неопределённо. Он никак. Из её сумочки раздаётся знакомая мелодия входящего звонка. Чертыхаясь, она тянется за ним и передаёт телефон Юре.       — Удачи, не натвори делов, прошу тебя. Пойду пока переоденусь, покурю, и надо домой ехать. Первый час только, а по ощущениям — как будто утро уже.       Он не дожидается, пока она выйдет, и мажет пальцем по экрану, приземляясь на диван. И старается, чтобы голос звучал нормально, но всё равно хрипит, как пропитой бомж.       — Бек, привет, а ты почему не спишь? — произносит он, не задумываясь над глупостью своего вопроса, прежде чем тот начнёт задавать свои, правильные и справедливые.       — Юра, ты где? — Притупившаяся боль в виске начинает пульсировать с новой силой, когда он слышит беспокойный голос. — Почему ты трубку не брал? У тебя всё хорошо?       Юра делает над собой усилие, голова соображает со скрипом.       — Да, всё нормально, прости, я загулял и забыл о времени. И я думал, ты спишь, ты же собирался.       — Не мог уснуть.       Юра улыбается, услышав в своей пустой голове окончание фразы: без тебя.       — Я скоро приеду, Бек, ложись спи, ладно? Не жди меня.       Он слушает его дыхание на линии. И ненавидит себя. Вина бьёт его посильнее крепкого алкоголя на голодный желудок. И хочется проблеваться, лишь бы не чувствовать больше ничего.       — Хорошо, Юр, — слышит он прежде чем отключается связь.       Он выходит на улицу, где на скамейке под фонарём сидит Мила, накинув на себя пальто и щёлкая зажигалкой в попытке подкуриться. Юра подходит и протягивает свою. Садится рядом, смотрит, как пламя лижет кончик его сигареты. До рассвета ещё далеко, но ночную серость размывает яркий диск луны, и влажный воздух щекочет разодранную криками глотку.       — Кстати, после пожарной проверки здесь запрещено курить, ты знал?       Юра что-то слышал об этом на пятиминутках, но сейчас он равнодушно пожимает плечами. Санкционированное место для курения ещё не выделили, и всё равно все курят на привычных местах. И вопрос Милы остаётся висеть в воздухе.       — Ты как? — повисает другой, озвученный ею ранее. Она подслеповато вглядывается в его лицо, он кивает, отмахиваясь. Заживёт.       — Ты хотела мне что-то рассказать.       Мила затравленно смотрит на него, прикусив губу, и её гладкий лоб идёт некрасивыми морщинами. Юра всё понимает без слов.       — Как Тёмыч? Ещё дуется на меня?       — Он на всех дуется и ни с кем не разговаривает, — справившись с собой, отвечает она, принимая прежний беззаботный вид старой доброй Милы.       — Ему пятнадцать, — Юра толкается плечом, улыбаясь, — вспомни себя в этом возрасте.       — Так ведь я ему ничего и не запрещаю. Хочешь гулять после школы — пожалуйста, но сообщи мне, и если уроки не сделаешь, то будешь виноват и огребать сам. Ай, — машет она рукой, роняя пепел на красивое пальто, но не обратив на это внимания, — как ни старайся, как ни воспитывай, всё равно они больше учатся сами. Он мне тут знаешь что заявил? Ещё до этой хуйни с Максом, и даже до того, как мы с Дашей начали встречаться. Мам, я хочу жить отдельно. Тебе надо устраивать личную жизнь. А как ты кого-то приведёшь домой, когда там я? Надо человека постепенно подводить к тому, что у тебя взрослый сын. — Она горько смеётся, спародировав голос сына. — Ну я-то сразу поняла, что он мутит. О личной жизни моей заботится, ага.       Юра усмехается.       — А малой секёт.       — Я ему сказала, вот деньги будешь зарабатывать, тогда и подумаем об отдельном жилье. У матери есть квартира недалеко от нас, буквально через дом, она её сдавала, сейчас не знаю, свободна она или нет, надо поговорить. Вони будет, конечно, она и так считает, что я слишком много позволяю Тёмке. Но блядь, во-первых, я всё равно не буду спокойна, даже если он по-соседству будет жить. А во-вторых, он не будет это ценить, пока сам не добьётся всего и не заработает на свою квартиру. Ну или хотя бы чтобы оплачивать съём.       — Мил, ну ты же понимаешь, что когда-нибудь тебе всё равно придётся его отпустить, чтобы он начал взрослую жизнь. И чем раньше, тем лучше.       — Не равняй всех детей, Юра, — раздражённо отвечает та. — Пока он ещё малолетний пиздюк, отвечаю за него я. А потом пускай что хочет делает.       — Ты забыла добавить: когда свои дети будут, тогда поймёшь, — смеётся Юра.       Мила фыркает.       — Ты никогда от меня таких слов не услышишь, даже если бы и был натуралом, — говорит она и прижимается к его плечу, тот нисколько не обижается на это. — Вот затем я и позвала тебя, Юр, ты умеешь рассмешить и не говоришь банальщины, типа, всё наладится.       — Когда-нибудь наладится.       Они молчат какое-то время, докуривая в тишине. И вдруг Мила, выбросив сигарету, закрывает лицо руками, плечи её вздрагивают, и Юра сначала решает, что она смеётся. А потом слышит жалобный всхлип — и вот теперь становится по-настоящему жутко. Будто долго сдерживаемый плач, наконец, прорывается наружу, и Мила плачет так горько, несдержанно, дёргаясь на коротких вздохах.       — Эй, ты чего, — Юра только и может, что крепко прижать к себе одной рукой, обнять, пока она воет на одной ноте, уткнувшись в его шею.       — Прости мои пьяные слёзы, Юр, мне так стыдно, я типа произвожу впечатление железной бабы, никогда не плачу, но блядь… мне так тяжело всё это вывозить одной.       — Но ты же не одна, — Юра поглаживает Милу по голове, пока она не выворачивается из-под руки и не садится прямо, вытирая ладонью слёзы, но только сильнее размазывая их по щекам.       — Одна, Юр, — с нажимом отвечает она, — одна. Понимаешь, по сути, для Даши Тёма — чужой человек. Да, она поддерживает меня, но… Она могла не ехать на учёбу в Питер, — продолжает она после паузы, — в смысле, я её не отговаривала, конечно, но она и не сомневалась, ехать или нет. Просто сообщила, что уезжает, поставила перед фактом, потому что планировала это задолго до всех этих событий. А я ответила, да, конечно, поезжай, я справлюсь. Я же всегда справляюсь, — и Мила улыбается неестественной натянутой улыбкой, жутковатой в свете фонаря под козырьком подъезда. — И мне стало так одиноко, Юр… — Она делает длинный вдох, отведя взгляд, и припечатывает с разгона. — Короче, я вчера переспала с бывшим. Не с Максом. Вот что я хотела тебе рассказать.       — Блядь, — выдыхает Юра.       Молчание нагнетается, пока он рассматривает свою сигарету в пальцах. Затягивается почти до самого фильтра, но выдыхает не сразу, подержав дым во рту. Переводит взгляд на Милу, уставившуюся перед собой. И стряхнув столбик пепла, тушит сигарету о внутреннюю поверхность перил.       — Осуждаешь меня? — криво усмехается она, заметив его взгляд. — Давай, скажи, какая я дура. Спроси, а как же нахуй члены?       — Ты не дура. И я не осуждаю, тебе с этим жить.       Она согласно кивает, слабо улыбаясь.       — Я уже сутки ебу себе мозг этим, и… я знаю, что сама виновата, и чувствую, что должна ей всё рассказать. Она меня, конечно, бросит после этого, но зато я буду с ней честна, она это оценит. Она бы сделала так же. Не стала бы врать мне.       — Мил, я не знаю, что сказать.       — А и не надо ничего говорить, Юр, я у тебя советов и не спрашиваю, — отвечает Мила, печально улыбнувшись. И закуривает вторую. — Я потому и хотела поговорить именно с тобой, другому бы не смогла. Извини, что вот так вывалила на тебя это. Просто поддержи меня сейчас. Ненавижу себя, блядь. Ненавижу, сука, враньё!       Она снова склоняет голову к его плечу, и Юра машинально поглаживает её по спине.       Начинает ломить в висках и почему-то жечь глаза, он вспоминает, что вообще-то с шести утра на ногах. Но — опять накатывает это ощущение — всё это было словно в прошлой жизни. Мысли плывут вяло, колыхая на дне тошнотворную взвесь, и ему никак не удаётся ухватиться ни за одну. Хочется домой, как раненому зверю в свою берлогу. И так странно, при мыслях об этом перед глазами возникает вовсе не его квартира. А то место, которое незаметно само превращается в его дом.       — Поехали по домам, Юр? Блядь, я ещё пьяная, пиздец. — Мила прокашливается и встаёт на ноги, пошатываясь и разминая плечи. — Ты как?       — Тоже ещё не протрезвею никак. — Он с силой трёт глаза и смотрит на неё снизу вверх. — У тебя всё нормально будет?       — Со мной всё будет хорошо, — уверяет та, слабо улыбнувшись.       Жёсткий мужской стержень не позволяет Юре оставить Милу. Он вызывает убер на её адрес и, отпустив машину, доводит Милу до квартиры. Появляться у Отабека в таком виде совсем не хочется, но если он сейчас поедет к себе, то больше никуда уже не выберется. Начинает лихорадить. Ещё в машине Мила, прижимаясь к нему, замечает, что от него печёт, как от жаровни. И она не отпускает его, пока Юра не выпьет намешанный в кружке пакетик терафлю. От него уже через пять минут начинает клонить в сон, и Юра торопится заказать машину. Иначе уснёт, пока будет обуваться. Перед самым выходом говорит заплаканной Миле ложиться спать. Та улыбается половиной рта, с той стороны, где царапина пересекает её щеку, но крепко обнимает, превращаясь в прежнюю, знакомую ему Милу. Сильную, уверенную в себе.       — Иди уже, тебя дома заждались, — шепчет она ему на ухо.       В квартире у Отабека темно и тихо. Юра как можно бесшумнее прикрывает входную дверь, и как ему кажется, ещё бесшумнее стаскивает берцы. Заходит в ванную, где полностью раздевается и думает, стоит ли залезать под душ, будить Отабека. Но грязным к нему ложиться не хочется. И очень быстро ополаскивается. Отклеивает перед зеркалом пластырь. Зашитая бровь выглядит не так и плохо. Юра прикрывает лоб чёлкой, чтобы Отабек ещё и его стеклянные глаза не увидел.       Тот спит на животе, прикрывшись одеялом по пояс, насколько можно различить в разреженном сумраке, а ещё в комнате очень сильно пахнет сигаретами, будто курили прямо тут. Юра какое-то время стоит, медля и гадая, спит ли Отабек. Но тот не двигается, и Юра падает без сил к нему в кровать, забираясь под уютное тепло одеяла.       Наконец-то, он дома!       Его тут же накрывает покоем, который он так искал, так мечтал о нём весь день. Юра зажмуривает глаза и улыбается, испытывая непреодолимое желание обнять Отабека, вдохнуть его запах, въевшийся, кажется, в каждую поверхность этого дома, завернуться в этот запах. А тот вдруг сам поворачивается и сгребает его руками, и Юра внезапно обнаруживает, что Отабек голый. Совсем.       Не то, чтобы это было неожиданностью. Но Юра до сих пор ярко и мгновенно реагирует на подобное. Действие выпитого терафлю испаряется, и собственный член начинает просыпаться.       — Привет, разбудил тебя? — шепчет он.       — Я не спал, — горячий выдох прокатывается с виска по шее, запуская волну дрожи по телу, и ладонь движется вниз по спине, а потом — вверх, к затылку, перебирая подушечками пальцев по коже, под волосами. — И ты так гремел своими ботинками, весь дом перебудил, наверное.       — Прости, — тихо смеётся Юра, тычась губами в шею и млея в его руках. Чувствует касания губ на своём лице, и то, с каким нажимом поглаживают его руки Отабека.       — Хорошо, что ты пришёл, Юр.       Тот уталкивается в его объятия плотнее, и Отабек обнимает его, зарываясь носом в его волосы, вдыхая запах. А Юра чувствует, что не он один рад его видеть, и настроение поднимается со дна. Он начинает потираться привставшим членом, дотягивается губами до его уха и стонет:       — Бек, хочу тебя… Я весь день думал о тебе.       — Ты пьян.       — Я охуенно пьян, — Юра жарко дышит в его шею, ищет больше точек соприкосновения с ним, и его начинает потряхивать.       — И ты ужасно пахнешь. Такой горячий, — ладонь проскальзывает в трусы и грубо сжимает одну половинку в ладони. — Ты там ходил без штанов? Почему задница холодная?       — Зато горячо внутри неё, — придурошно шепчет Юра, но закашливается. Просто капитан неловкость.       — Идиот, — хрипло смеётся Отабек ему в шею. — Ты портишься на моих глазах.       — Нифига, я такой и был.       — Спи давай, — получив шлепок по попе, Юра обиженно сопит, — от тебя несёт бухлом, я уже сам пьяный от твоего дыхания.       Тот смущённо топит лицо в подушке, отворачиваясь. А Юра так хочет целоваться, Отабек же обещал, а он чертовски соскучился.       — Но от тебя ещё чем-то пахнет, не клубом. Не пойму никак.       Ну просто сыскная овчарка, а не врач. И Юру будто подталкивает что-то, заставляя решиться.       — Мы в больницу ещё ездили. Ты только не волнуйся, со мной всё в порядке, — поспешно объясняет он, видя, как Отабек поднимает голову над подушкой. — Мила подралась в клубе. С ней тоже всё в порядке, не волнуйся, все целы, так, зацепило немного.       — Где?       — Бек, давай завтра, я так устал, пожалуйста, давай спать. Мы в отпуске, нам никуда с утра не надо. Не надо ведь? Ты тоже всё? Ну куда ты?       Но Отабек уже встаёт, не слушая его, и безжалостно включает свет. Юра хнычет в подушку.       — Показывай.       — Блядь, Бек, ну почему ты такой?       — Давай.       И Юра не может сопротивляться, переворачивается на спину и садится перед стоящим у кровати Отабеком, стараясь не думать о том, что тот стоит голый, и его член в полувозбуждённом состоянии покачивается между ног — и отводит волосы с лица. Видит дёрнувшуюся верхнюю губу Отабека, и то, как мгновенно переключается его взгляд.       — Ну а что, я должен был стоять и смотреть, как Милу пиздят? Естественно, я ломанулся к ней.       Надо будет не забыть поговорить с Милой, чтобы потом их показания не расходились. Юра ненавидит себя за то, что приходится врать. Одна ложь обычно влечёт за собой очередную. Но он же не лжёт, а просто недоговаривает, правда? Зачем Отабеку знать все подробности?       А потом перед глазами встаёт мокрое от слёз лицо Милы, и вспоминаются её слова.       Взгляд Отабека сшибает его наповал. И глаза-то какие, с ума ёбнуться. Молчит, сжав неулыбчивые губы, и разглядывает Юрино лицо, пока тот упрямо глядит в ответ и всеми силами пытается не опускать глаза ниже. А потом тот садится рядом и проводит пальцем по шву, аккуратно, едва касаясь.       — Почти на том же месте, — тихо говорит он. Юра кивает, нервно улыбнувшись.       — Ещё один такой удар — и будет просто большой шрам вместо брови, — шутит он, но Отабек не оценивает дебильную шутку. Проводит большим пальцем у Юры под глазом, невесомо проходится по верхней губе. И Юра может поклясться, что боль утихает, и тянется за лаской. — Блин, Бек, тебе бы целителем работать.       Но несмотря на нежные прикосновения, взгляд у Отабека жёсткий, и челюсти сжаты. Юра уверяет, что больше нигде не болит, только вот — и показывает разбитые фаланги. Ну и волос на голове поубавилось. Но в целом, Юра себя ещё в больнице осмотрел — пара синяков на рёбрах и плече, где хватал его Илья. Отабек оглядывает его шальным говорящим взглядом, а Юра чувствует, как от этого всё сильнее тяжелеет в паху. И тот не может это не заметить.       — Теперь понимаешь, что я чувствовал, когда увидел тебя тогда? — шепчет Юра, не отрывая взгляда от того, как Отабек прикасается губами к его ноющим костяшкам.       — Нечестные приёмчики? — усмехается тот, не выпуская его запястье.       — Да, но мне больше нечем крыть. Один-один?       Отабек переплетает свои пальцы с его — и вдруг наваливается сверху, толкая на спину, и выдох резко покидает Юрины лёгкие. Он держит руки у него за головой, действует жадно, грубо, торопливо, не давая опомниться, но заставляя задыхаться и дрожать от восторга и болезненного желания. Отабека и самого трясёт крупной дрожью. Он нападает, больно впиваясь, кусая, шепчет что-то грязное, или нежное — не разобрать, дышит его дыханием, пьёт его, касаясь языком щёк изнутри. О, Отабек умопомрачительно целуется, так сладко и глубоко — Юра прекрасно это помнит. И Отабек знает, как его это заводит. Тот вздёргивает его выше и выглядит таким изголодавшимся. Юра полностью в его власти, и это чувство ни с чем не перепутаешь — он никогда ещё никому не отдавался настолько полно. Весь, без остатка. Юра цепляется за него, закинув ноги на его бёдра и стараясь притиснуться ещё ближе, подставляясь под рот Отабека, не обращая внимание на боль в разбитой губе.       Его всего окутывает горячечным жаром, возбуждение накатывает волнами слишком быстро, и он высвобождает запястья из хвата, притягивает Отабека ближе, ещё теснее, заставляя лечь на себя всем весом, ищет его губы своими искусанными, горящими. Испытывая дикое наслаждение от того, как Отабек буквально сходит с ума, нависая сверху, касается везде, где вздумается, целуется как поехавший, заставляя пьянеть и плавиться от беззастенчиво сминающих его кожу ладоней. И двигается между обхвативших его ног, трётся твёрдым горячим членом — Юра прекрасно это чувствует сквозь ткань белья.       — Снимай их нахрен, — шепчет Отабек, глядя в глаза так, что хочется закрыться, отвернуться. Но Юра смотрит. Не отводит заворожённого взгляда, пока стаскивает с себя трусы, изгибаясь под ним и дёргая ногой, пытаясь их сбросить. И продолжает смотреть, пока Отабек медленно вылизывает, прижимая языком, его соски, кусает, вынуждая до ярких звёзд перед глазами вздрагивать. И постепенно опускается всё ниже, пока не принимается сосать — быстро, грубо и жёстко, на грани с болезненностью, намеренно не давая кончить. Надавливая на ягодицы и толкая его себе в рот.       Юра ловит взгляд Отабека и цепляется за его волосы, только чтобы не смотрел так, и слушает его тяжёлое дыхание и короткие стоны, то, как влажно тот причмокивает, выпуская член изо рта и начиная вылизывать головку.       Каким образом внутри оказываются сразу два пальца, Юра не помнит, только приглушённо вскрикивает, дёрнувшись, но Отабек держит его, положив руку поперёк живота. И Юра ищет опору разъезжающимся коленям, упирается пятками, раскинув руки по простыне. Но движения пальцев внутри слишком резкие и аритмичные, они только мешают сосредоточиться на подступающем оргазме. И Юра осознаёт, что кончить ему подобным образом не дадут, когда Отабек снова нависает сверху и начинает медленно, но настойчиво проталкивать в него член.       — Ты мой, — хрипит он на выдохах. — Мой Юра…       Юра ахает, затаив на миг дыхание, распахивая глаза шире, выгибаясь в его руках и принимая в себя. Не осознаёт, как придушенно стонет в губы Отабека, пока тот целует его, рывками въезжая всё глубже. Связь с мозгом отрубается, когда он оказывается внутри весь — кожа к коже, глаза закатываются, и воздух выкачан из лёгких. Юра отплёвывается от собственных волос, хватает зубами его подбородок. И смотрит. Дышит сорвано и поверхностно, лапая за зад и встречая его движения бёдрами, насколько может, пересиливая тянущие ощущения и чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг члена. И любуется его Отабеком, слушает хриплые стоны, когда тот яростно скользит внутри него, и чувствует, как его сильнее накрывает чужим возбуждением. Чувствует пульсацию напряжённого члена внутри и не выдерживает первый, кончая на их животы почти в беспамятстве и захлёбываясь стонами. И тянет за собой Отабека, краем уплывающего сознания ощущая растекающееся глубоко внутри тепло…       Юру ещё пробивает на поговорить, после того как сгоняв в душ, они укладываются в кровать. И разомлев в объятиях Отабека, он признаётся ему в том, что было в клубе.       — Там дело было не только в Миле, — говорит он, замечая, как напрягается сразу Отабек. — Ко мне один чувак полез, и кто-то в толпе крикнул что-то про пидора, ну и я в общем… — Он вздыхает, придвигаясь к нему ближе, на всякий случай. — Я был пиздецки пьян и ничего не соображал. А у меня ещё днём был разговор кое с кем, и он сказал, что нас с тобой видели, ну и намекнул мне, не пидоры ли мы часом?       Он ждёт, что Отабек ответит, но тот терпеливо его слушает и, наконец, говорит:       — Юр, ты не должен так на это реагировать, всех мудаков не заткнёшь.       — Я знаю, говорю же, пьян был.       — Обещай мне больше так не делать.       — Не буду, папочка, — бурчит Юра, за что тут же получает по мягкому месту. — Ты не злишься?       — Злюсь, Юр, и я бы ещё раз тебя трахнул и не дал бы кончить. — Юра взволнованно ёрзает, чувствуя, что совсем не против. — Но мне вставать рано, договариваться насчёт новой работы, давай спать?       — То есть, — довольно лыбится тот, — если бы не это…       — Спи уже, ненасытный, — смеётся Отабек, прикасаясь губами ко лбу. — Мне не нравится, что ты такой горячий. Ты не заболел?       — Нет, простыл немного, но ерунда, пройдёт. И эй, я не хочу спать! — Юра чувствует, как его снова начинает крыть, будто действие выпитого вечность назад жаропонижающего догоняет его только сейчас. Но они ещё о стольком не поговорили! О новой работе Отабека. И что сегодня было без презерватива… Язык становится слишком большим и еле ворочается, и Юра не успевает озвучить своё желание целоваться всю ночь. И в следующую секунду всё обрывается чернильной темнотой…       Когда он просыпается, Отабека в постели уже нет; пахнет жареными яйцами, кофе и туалетной водой. Но аромат еды вызывает лёгкую тошноту. Юра не может поднять голову с подушки, чтобы дотянуться найти телефон и посмотреть, сколько времени. Вместо этого переворачивается на другой бок, плотнее заворачиваясь в одеяло, потому что всего колотит. А когда открывает глаза в следующий раз, не может понять, точно их открыл или в комнате так темно. Дойти до туалета оказывается невыполнимой миссией, голова кружится от слабости во всём теле. На полу у кровати обнаруживает бутылку с водой и выпивает половину. Телефон находится тут же рядом. Десять утра.       Юра открывает нужный чат и набирает, с трудом фокусируя зрение: Бек ты можешь на обратном пути заехать в аптеку?       Пока ждёт ответ, заваливается обратно в кровать под одеяло, трясясь от озноба и вспоминая, есть ли у Отабека обогреватель. Если голова болит, поищи в шкафу, там таблетки должны быть       Поиски отнимают слишком много сил, но Юра находит блистер с парацетамолом. И когда возвращается в постель, с трудом проглотив таблетку, читает новые сообщения: Я освобожусь после 12 Напиши что нужно купить Надеюсь ты не заболел       Юра тоже хоть и слабо, но надеется на это, потому что до двенадцати он вряд ли доживёт. В горло будто наждачки напихали, протолкнув до самого носа. А голова весит центнер. Он пытается ещё поспать, но забывается на короткое время, просыпаясь от кошмаров, в которых его поджаривает на горящей кровати, а стены вокруг плывут. Он почти не слышит, как приходит Отабек. Только чувствует прохладную ладонь на лбу, которой тот обозначает своё присутствие. И должно бы полегчать сразу, но:       — Блядь, Юра, ёбаный в рот, ну как так?       — Не ругайся, мне и так хуёво, — сипит тот и закашливается, пока в груди не начинает болеть. Он еле как садится, а Отабек раздёргивает шторы и идёт на кухню, от которой, к слову, одно название — только плита и осталась. Включает чайник, продолжая ворчать:       — Медики — самые ебанутые пациенты, на себя им насрать.       — Полностью с тобой согласен, — Юра поднимает вверх большой палец. — Один-два.       — Я тебе сейчас дам один-два.       Вода закипает очень быстро. Отабек отправляет Юру в ванную смыть с себя пот, и меняет постельное бельё, и после того как Юра с блаженными стонами укладывается на свежие простыни, укутываясь, вручает ему чашку с чем-то, отвратительно отдающим малиной. Юра фыркает. Он думает, что никогда больше не сможет нормально её воспринимать.       — Водка вчера тоже с малиной была, а ещё мы мозги ели, знаешь, как вкусно? — Он хрипло смеётся. — И попробуй только пошути, что мне моих мозгов не хватает.       — Пей давай, — неодобрительно качает головой Отабек и идёт на кухню сварить себе кофе. — Смотрю, хорошо погуляли? А Мила как, нормально?       — Да, почти не пострадала, лицо только расцарапано, больше за меня испугалась. — Юра смотрит на его спину и думает о том, что надо будет позвонить Миле. Чуть позже. Он залипает на фигуру Отабека, по глотку отпивая из чашки, стараясь не нюхать напиток. Скользит взглядом по его ногам, следит за неспешными движениями, с которыми тот насыпает кофе в воду и отмеривает сахар. Задумавшись, понимает, что слишком долго пялится на его зад, когда слышит покашливание, и подняв глаза, встречается с насмешливым взглядом Отабека.       — А я думаю, чего это ты притих.       Юра показывает ему средний палец, чувствуя, как горят уши.       — Бек, у меня ещё просьба будет. — Тот снова оборачивается, вопросительно глядя на него. — Тебе не сложно съездить ко мне Шушу покормить? Я её со вчерашнего утра не видел. Я бы деду попросил, но не хочу его беспокоить, он спрашивать будет, где я, что со мной.       — Мне сейчас ещё отъехать по делам надо, на обратном пути съезжу, — отвечает тот, помешивая закипающий кофе в джезве. Юра тянет носом, но почти не чувствует запаха. Зато прекрасно чувствует малину, до тошноты забившую ему носоглотку.       — Спасибо, — благодарит он и старательно дует в чашку. — Извини.       — За что? — снова глядит на него Отабек из-за плеча. — За то, что заболел? Это надо умудриться заболеть в первый день отпуска.       — Формально я ещё не в отпуске. Но да, сам виноват. А тебе теперь возиться со мной. Заражу тебя ещё.       — Не заразишь, у меня крепкий иммунитет. — И оставив кофе настаиваться на плите, подходит и будто в доказательство наклоняется к нему, отодвинув ополовиненную чашку в сторону, целует, проскальзывая языком между губ. Юра мычит и пытается отстраниться, но где там. А Отабек целует жарче, и тот вскоре начинает задыхаться от нехватки воздуха из-за заложенного носа.       — Ты извращенец, у тебя фетиш что ли такой? — слабо отбивается он с гнусавым смехом. — Я понял, у тебя встаёт на сопли! Соплефил!       — У меня встаёт на тебя, но кстати, это хороший способ лечения — разогнать кровь, пропотеть, — Отабек хитро улыбается, а после отстраняется и напоминает о чашке в Юриной руке.       — Я ж говорю, изврат, — бурчит тот, прижимаясь губами к её почти остывшему керамическому краю.       — Ложись поспи ещё. Вечером буду, заеду покормить кошку. Где ключи у тебя?       Юра видит его глаза, когда Отабек находит ключи от его квартиры на одной связке с собственными. И долго ещё глупо улыбается после его ухода, трогая горящие губы, пока не засыпает.