Без крыльев, в белых халатах

      Дальнейшие полтора суток Юра помнит смутно и урывками, то выплывая из марева забытья, то снова впадая в него. Болезнь, поначалу показавшаяся банальным ОРЗ, берёт своё, на время отступив после приёма жаропонижающих. И к возвращению Отабека вечером домой Юра не может встать с постели из-за болей во всём теле и голове, трясётся в ознобе, обернувшись в одеяло, а градусник показывает температуру под сорок. И она не сбивается ничем очень долго. Юра не вспомнит этого, но обнаруживая себя голым и раскрытым на свежесмененной простыне, с запоздалым чувством стыда понимает, кто это всё делает для него. А потом уже и для стыда сил не остаётся. Уплывающим сознанием он слышит, как Отабек разговаривает с кем-то по телефону, и ждёт суровых фельдшеров со скорой, которые будут ругаться, что так запустили болезнь, спрашивать документы и грозить осложнениями, если не поедет в стационар. Юра зовёт Отабека и просит, умоляет не отдавать его им. Но никто не приезжает. Отабек сам делает ему инъекцию литической смеси. И Юра успокаивается — это значит, сейчас будет легчать, не сразу, надо ещё потерпеть. Но до тех пор ему очень хреново. Из-за критической температуры его тошнит, его рвёт с такой силой, будто желудок вместе с лёгкими решают покинуть организм через рот. Спазмы такие мощные, что под рёбрами сводит мышцы, а глотка на всём протяжении до желудка высыхает от саднящего кашля. Юра помнит эти моменты очень чётко, склонясь над унитазом и сплёвывая кислую слюну, одновременно плавая где-то на границе с кошмарами. И только один человек удерживает его в этой реальности своим присутствием.       Лишь наутро, по окончании второй бессонной ночи, во время которой температура поднимается снова, столбик термометра наконец показывает оптимальную тридцать семь и восемь — отметки, когда организм способен сам противостоять болезни.       Он никогда ещё так сильно не болел. Дедушка закалял внука, Юра даже антибиотики ни разу в жизни не принимал, его семья была против их бесконтрольного применения. И он очень страдает, когда Отабек вкалывает их ему шесть раз в день.       — Зачем так много? — ноет Юра, растирая ягодицу после болезненного укола и поднимая бёдра, чтобы натянуть трусы. — Почему нельзя просто таблетки выписать?       — Потому что я так сказал, — неумолимо отвечает тот, накрывая одеялом. — Была бы обычная простуда, пил бы таблетки. А теперь терпи.       — Мне было лучше. А потом накрыло. Я не виноват, я думал, у меня похмелье такое, — бубнит Юра в подушку, и так и засыпает после укола и спит после этого очень крепко и глубоко.       Температура около тридцати восьми держится ещё долго, поднимаясь к ночи, горло жжёт, и каждый глоток огнём отдаёт в заложённый нос. Но под неусыпным наблюдением он идёт на поправку медленно, но верно, потому что любой знает — такая высокая температура быстро пойти на спад не может. Требуется время. И Юра проживает это время в аду. Отабек потом ему расскажет, какие у него были галлюцинации и какой бред он нёс во сне. Но Юра помнит, что все эти моменты он переживал не один. Даже когда был без сознания и метался в бреду и ознобе по кровати, он чувствовал близость Отабека. Чувствовал, как тот прижимает его к себе, укрывает скинутым одеялом, ощущал его руку на горящем, высверливаемом болью лбу — и становилось легче.       Из Отабека выходит отличная сиделка, правда не в меру строгая и неподкупная. Что только Юра ни перепробовал — шантаж, подкуп, угрозы. Но тяжело угрожать расправой или неделей без секса, когда ты лежишь лицом вниз с оголённой задницей, беспомощный и униженный. Юра бы даже малодушно пустил в ход слёзы, если бы мог. Но вся жидкость выходит из него через потовые железы. А жестокий и беспощадный Отабек умеет утихомирить боль от инъекции. Грех жаловаться, да и какой у него выбор?       Юра много спит, слыша где-то на краю сознания, будто во сне, голос Отабека, его шаги. Просыпается для очередного укола или ингаляции жгучими препаратами, от которых хочется вырвать себе язык с корнем. Послушно пьёт какие-то таблетки и безвкусные жидкости, учится полоскать горло, потому что не умеет, и злится, когда не получается. Поворачивается в постели мягким местом кверху для новой дозы препаратов. После чего, заласканный и довольный, снова проваливается. День путается с ночью.       Утро на четвёртый день встречает тишиной и лёгкостью тела. Спину приятно холодит простынь, свет мерцает сквозь слипшиеся ресницы, и кончики пальцев ловят тепло падающих из окна лучей солнца. Слишком резко начинались предыдущие утра, когда Юру выдирало из сна кашлем. И сейчас он наслаждается покоем и тишиной.       В комнате свежо, где-то за неплотно прикрытыми шторами, через которые пробивается свет, открыто окно, но не хочется с головой уйти под одеяло и спрятать конечности в тепло. Дышится легко и впервые за долгое время ничего не болит. Юра на пробу делает глубокий вдох, двигает конечностями под одеялом — и ни в одной не отзывается болью. Как же это круто! Юра чувствует, как тепло подбирается к ногам, и бесшумно перекатывается на бок, шаря рукой по ещё не остывшей простыне рядом. Не до конца проснувшийся взгляд выцепляет детали — еле колыхающаяся половина тяжёлой шторы, блики тёплого света на стенах. Отабек в мятой футболке с длинными рукавами, забранными до локтей, и мягких серых штанах — на стуле за ноутбуком у подоконника вполоборота к нему. В очках, с неизменной чашкой кофе и с бутербродом в зубах. Юра крепко зажмуривает глаза, а потом широко их распахивает и приглядывается.       В очках?       Промаргивается, будто на зрачок что-то налипло, и даже поднимает голову, чтобы убедиться, что ему не кажется. Будто и не его Отабек вовсе.       Зрелище слишком прекрасно, чтобы прерывать его, и Юра не двигается, замерев и, кажется, не дыша, чтобы не спугнуть. Он задумчиво откусывает засохшую корочку с костяшки на руке, не сводит глаз с жующего бутерброд Отабека, в свою очередь не сводящего глаз с монитора. А потом колбаса соскальзывает с хлеба и шлёпается на колени, и Юра выдаёт себя смешком от того, как тот провожает полёт взглядом с ёмким «блядь».       — Привет, — Юре с трудом удаётся с первого раза совладать с голосом, когда тот поворачивает голову на звук. И он видит, какие у Отабека уставшие глаза, даже через стёкла очков. Юру почему-то очень волнует этот его вид.       Отабек тут же встаёт и, отряхнув штаны, идёт к нему. Что-то ему говорит, но Юра не слышит. Он смотрит, как тот садится на кровать и наклоняется к нему, как хмурится, вглядываясь своими красивыми глазами — и разглядывает чёрную оправу, а потом замечает красные прожилки на белках глаз и глубокие синяки под нижними веками. Юра сглатывает, тут же жалея об этом — и звук будто только сейчас включается, процеживаясь в уши.       — Красивый такой, — сипит он больным горлом. Отабек улыбается, прикладывая прохладную ладонь к его лбу, и Юре хочется срастись с ней.       — Надо померить температуру, ты ещё бредишь.       Он вынимает из кармана телефон, а Юра оторваться не может от его осунувшегося лица.       — У тебя зрение хуёвое? Никогда не видел тебя в очках.       — Это для компьютера, глаза сильно устают, — Отабек снимает очки, кладя их рядом, а Юра разочарованно вздыхает. — Я тебя в третий раз спрашиваю, ты как себя чувствуешь?       — Лучше. Намного, правда. Спасибо, Бек.       — Открой рот, — Юра не успевает отшутиться, как его уже берут под подбородок и надавливают на нижнюю челюсть, склонившись и подсвечивая ему в рот телефонным фонариком. Юра не знает, куда деть глаза, и предпочитает зажмуриться от слепящего света. — Нам повезло, что не гнойная. Померь температуру, сейчас чай налью тебе.       Он выдаёт Юре градусник и отходит щёлкнуть чайником.       — Ты что, всё это время сидел со мной? — интересуется Юра и получает неопределённый взгляд через плечо в ответ. — Хоть спал?       — Спал, — уклончиво отвечает тот, вернувшись с чашкой чая и ставя её на пол у ног. Садится на кровать и ловит Юрину ладонь, сжимая в своей, глядя на их переплетённые пальцы.       — А где? — настороженно спрашивает Юра, чувствуя, что ему не договаривают. Ведь не спал же, видно по глазам, которые сейчас старательно прячет.       — Рядом с тобой, — тепло улыбается и гладит по руке.       — Если ты заболеешь из-за меня, я себе не прощу.       Отабек высвобождает пальцы и вытаскивает у него из подмышки градусник.       — Тридцать семь и две, ты молодец. А я не заболею, я пью витаминки, — смеётся Отабек и идёт к подоконнику, где развёрнуто целое аптечное подразделение и откуда несёт антисептиками и лекарствами. — И ты поворачивайся, тебе тоже вколю, раз уж ты проснулся.       Юра горестно выдыхает и покорно ложится на живот, сбив одеяло в ноги и приспустив трусы с одной ягодицы. Его вдруг припечатывает таким тяжёлым чувством вины, что буквально чувствует её меж лопаток и то, как она сковывает его ноги. Или это всё последствия болезни? Он обнимает подушку руками, прижимаясь скулой к сухой прохладной наволочке и наблюдая, как Отабек — да он издевается! — выуживает из коробки и натягивает чёрные перчатки. И он явно не татуировку собирается ему сейчас набивать.       — Серьёзно? — фыркает Юра. — Ты трахаешь меня без презерватива и надеваешь перчатки для укола?       — Помолчи, — Отабек кидает прищуренный взгляд и идёт к нему с лотком со шприцами и ампулами. — Ну и что ты мне тут оголил?       И прежде чем Юра успевает запротестовать, стаскивает ему трусы до колен, и тот от стыда топит нос в подушку. Одно дело, когда тебя трахают, бесстыдно лапают везде — и совсем другое, когда рассматривают при свете дня. И рассматривают не с сексуальной точки зрения.       Юра сжимает губу зубами, пока Отабек энергично растирает его ягодицу спиртовой салфеткой, нещадно тычет пальцем, проверяя на уплотнения с одной стороны, с другой, и Юра инстинктивно подбирается. Он уже привык, хотя уколы терпеть не может, но у Отабека лёгкая рука, и ему совсем не больно. Но всё равно внутренне сжимается.       — Расслабь, — слышит он тихое, и Юра зажмуривается, вспоминая, как почти то же самое говорит Отабек, когда собирается запихнуть в него свой член. Тёплая рука на его заднице совсем не помогает расслабиться. Прокола он не чувствует, и то, как легко игла проходит сквозь ткани, — тоже, зато когда Отабек начинает вводить лекарство, кажется, будто он закачивает по игле цемент и он заполняет его внутренности, твердея за секунды. Юра болезненно мычит в подушку, терпит, сколько может, ждёт, когда это прекратится. В итоге не выдерживает и начинает колотить ногами по кровати. А потом всё заканчивается. Вторая инъекция не такая болезненная, или у Юры уже иммунитет. Отабек прижимает салфетку к горящему месту, больно растирая его, а после ласково проводит ладонью по коже и целует в поясницу. Юра бы довольно промурчал, но ему натягивают на задницу бельё, хлёстко шлёпнув резинкой — и наваждение спадает вместе с начавшим просыпаться возбуждением. Он потирает обесчещенное место, обиженно поглядывая сквозь упавшие на лицо волосы за тем, как невозмутимо Отабек идёт выкидывать пустые шприцы, ампулы и использованные салфетки.       — Ты есть будешь? — спрашивает он позже, когда у Юры перестают бегать чёрные точки перед глазами от смены положения в кровати, пока он дотягивается до чашки чая с мёдом на полу. Он не любитель, но как же вкусно! Его больные гланды, кажется, запели бы от удовольствия, если бы могли. Отабек гремит чем-то в холодильнике, стоящем почти в коридоре после перестановки.       — Не, не хочу. — Отабек кивает, а Юра хмыкает в кружку, когда тот оставляет его отказ без ответа и ставит что-то разогревать в микроволновку. — И что, даже уговаривать не будешь? А как же типа мне нужны силы для восстановления?       Тот облизывает пальцы, нарезав колбасу для новых бутеров.       — Пихать насильно не буду, пока хватит того, что ты пьёшь достаточно жидкости. Я просто сяду перед тобой и буду есть. Захочешь — встанешь. — И он действительно усаживается у подоконника, временно заменяющего им теперь стол, и начинает демонстративно закидывать в рот что-то так божественно пахнущее, что слюна моментально набирается во рту. Юра с трудом сглатывает, а желудок уже не делает попыток экстренно эвакуироваться.       — Мда, медсестра из тебя так себе, — ворчит он.       — Всё правильно, потому что я врач, — придурошно ухмыляется тот с полным ртом.       — А ты мне нравился больше, пока я был при смерти. — Отабек фыркает, не отрываясь от поглощения еды. — Вот же гад, я теперь тоже хочу. Чё там у тебя такое вкусное?       Отабек довольно улыбается, аппетитно жуя и выглядя при этом так… чёрт, сексуально. Непричёсанный, помятый, невыспавшийся, и всё равно, сука, красивый до скрежета зубов. Юра натыкается рукой на оставленные на кровати очки и вертит их в пальцах.       — Тебе принести или сам встанешь?       — Сча я сам встану. — На самом деле Юре давно надоело лежать, но он так привык за эти дни к бездействию, что тело с трудом ему подчиняется. Он примеряет очки, ожидая, что перед глазами всё расплывётся, но линзы и правда без диоптрий.       — Тебе идёт, — слышит он, отвлекаясь от разглядывания себя в глянцевый экран полностью разряженного смарта, нашедшегося тут же на полу. Отабек ему уже успел высказать за это, впрочем, вряд ли у Юры были бы силы позвонить ему во время лихорадки.       — Бек, а ты это, — вдруг вспоминает Юра, убирая очки и телефон, и допивает чай, — ездил ко мне кошу покормить?       Отабек кивает, на секунду прекращая сосредоточенно жевать, и почему-то на Юру не глядит. А ещё Юре кажется, что тот старательно прячет улыбку, ту самую свою улыбку — он уже успел детально изучить каждую — когда Отабек тонко его троллит. И это совершенно ему не нравится.       — Ну и как она? — роняя голову на подушку, подозрительно спрашивает он.       — Кто? — поднимает брови Отабек.       — Шуша, кто! — начиная психовать, говорит Юра. — Как она там?       — А, нормально, — равнодушно дёргает тот плечом.       Юра чувствует что-то не то в его тоне, никак не может понять.       — Бек, если она сбежала, лучше сразу мне скажи.       — Да не сбежала она, — глядя почему-то Юре на ноги, отвечает тот.       — Ну и чем она тогда занимается?       — Ну… — после паузы произносит тот задумчиво, и кажется, еле сдерживается, чтобы не засмеяться, — моется?       — Ты точно её кормил?       — Да, Юра, — терпеливо докладывает Отабек, — и воду в миске менял, и туалет выносил, и даже чесал её, не переживай, всё с ней хорошо.       — Блин, извини, мало тебе было меня умирающего, ещё и за ней ухаживать, — но Юра успокаивается после такого подробного отчёта, — бедная, скучает, наверное, там одна.       — Не знаю. Вон она сидит, спроси у неё.       Юра непонимающе смотрит на него пару секунд, а потом поднимает голову с подушки, и их с Шушей взгляды пересекаются. Она замирает на середине движения, вылизывая пушистую задницу, сидя на самом дальнем краю кровати и приветственно задрав заднюю лапу. Юра не знает, как реагировать, и переводит взгляд на Отабека, продолжающего невозмутимо жевать. А тот смотрит невинными глазами и едва заметно улыбается.       — Иди открой дверь, а то шутка не зашла, сразу не мог сказать? — бурчит Юра, складываясь пополам, чтобы дотянуться до кошки и сгрести её в охапку. Шуша предпринимает попытки удрать, но Юра уже волочит её по одеялу к себе и умещает на своей груди. Ту явно не устраивает такое положение вещей, недолизанной задницей она елозит по животу хозяина, но начинает сразу милостиво урчать и выпускать когти, стоит Юре почесать за её ушами. — Вы, казахи, все такие?       Юра косится на расслабленно сидящего на стуле Отабека с закинутой на колено лодыжкой другой ноги и с тарелкой в руке.       — Какие? — уже не скрывая мягкой улыбки, спрашивает тот.       — Хитровыебанные.       — Нет, только я. — Юра закатывает глаза и отворачивается к Шуше, пока Отабек убирает пустую тарелку в раковину и встаёт у плиты заварить кофе. — Ну а что, я подумал, пока ты болеешь, зачем я буду мотаться туда-сюда, когда можно привезти её к нам?       Так и сказал: к нам.       Нам повезло, что у тебя не гнойная ангина.       Но ты молодец, Юра, что справился с болезнью, когда как молодец здесь далеко не Юра. А Юра совсем не молодец.       Его накрывает повторной волной стыда и вины, и он не может поспорить с Отабеком, в его словах есть логика. А ещё ему кажется, что Отабеку бы по-хорошему поспать, а не заливаться кофе, который он варит очень крепким.       — Я согласен с тобой, — тихо произносит он, — просто удивляюсь, как она вообще тебе далась. Она ж дикая и ненавидит переезды.       Юра легонько дёргает Шушу за подшёрсток на шее и не сопротивляется, когда та возмущённо кусается в ответ. Ну шерсть по крайней мере не вылезает, как в прошлый раз.       — Очень спокойно далась, в рюкзак её пихнул и на моте довёз, — не оборачиваясь, отвечает Отабек и, пока Юра таращит глаза, собираясь возмутиться, продолжает: — Шучу, я переноску у Киры одолжил, еле затолкал её туда, всего меня исцарапала и орала всю дорогу.       Отабек демонстрирует боевые ранения на предплечьях, подойдя к кровати с чашкой и садясь прямо на пол рядом.       — Она только сегодня из-под ванны выползла, до этого даже зайти не давала, шипела, плевалась оттуда. Ничего, есть захотела — вышла.       То есть вот так у него. Захочешь — встанешь — выйдешь. Никакого принуждения, но и выбора особо тоже. Юра смотрит на него, наглаживая Шушу, тарахтящую на груди. Глядит в его хитрющие раскосые глаза, пока Отабек нечитаемо смотрит в ответ поверх чашки. Вот с такими глазами мир и завоёвывали. Он так же и Юру заманивал, пока тот не сдался.       — Блин, а я ведь чувствовал, что у меня в ногах что-то копошится, боялся сказать, думал, у меня опять температура и глюки, — усмехается он, а потом произносит внезапно севшим голосом: — Спасибо тебе, Бек. Правда, очень…       Тот устало улыбается, медленно моргнув и отпивая из чашки.       — Очень спасибо? — по-доброму смеётся он. — Ты, правда, не против?       — Да это я должен тебя спросить, не против ли ты, что она здесь, — обескураженно отвечает Юра, на что Отабек пожимает плечом, а потом отрицательно мотает головой, в улыбке придерживая нижнюю губу зубами. Поцеловать его хочется, его эти кофейные губы, засунуть язык ему в рот, или чтобы он сам склонился и поцеловал уже, иначе Юра сейчас разорётся от избытка эмоций. Разорётся сам на себя от того, какой он идиот неблагодарный.       Они так и смотрят друг на друга, пока Отабек не убирает чашку на пол и не утыкается лбом в Юрин бок, обхватив его поперёк живота. Шуша перестаёт урчать и демонстративно отворачивается, всем своим видом показывая, что она думает о них двоих. А Юра запускает пальцы в мягкие, отрастающие опять волосы на макушке Отабека, проходится по затылку, умостив ладонь на шее. Даже не знает, что может ещё для него сделать в этот момент. Тот стискивает его сильнее, подгребая ближе к себе, сминая футболку в кулаке, и Шуше приходится спрыгнуть — Юра сползает по кровати ниже, чтобы оказаться в тесных объятиях. Таких крепких, что дышать трудно от невысказанных, но так явно читающихся чувств.       А потом Отабек поднимает голову.       — Оденься и иди поешь, пока не остыло.       И сам встаёт на ноги, а Шуша спрыгивает на пол и семенит за ним с поднятым кверху хвостом, заслышав, как тот наполняет её миску. Юра тоже стаскивает себя с кровати, обнаруживает рядом тёплую толстовку Отабека, треники и носки, и одевшись, шаркает по полу к стулу у широкого подоконника напротив распахнутого настежь окна.       — Юр, я серьёзно, если ты против, ты можешь вернуться вместе с ней обратно, как будешь чувствовать себя лучше, — произносит Отабек, ставя перед ним тарелку с ещё тёплым мясным рагу и прикрывая створку окна. — Никаких проблем. Просто я подумал, так будет рационально.       — Да я понял, Бек, дело не в этом… — Юра не знает, как правильно выразить мысль, и набивает полный рот, пока обдумывает, медленно пережёвывая и глядя в окно на затопленное солнцем небо. Как назло, все эти дни стоит до обидного прекрасная солнечная погода.       — Юр, мне не надо ничего объяснять, я понимаю тебя. Не тороплю. Но пока ты болеешь, пускай поживёт здесь. Я не буду ничего за тебя решать. Ешь, — Отабек на несколько секунд прижимается губами к его макушке, положив тёплую ладонь сзади на шею, на границе с воротом, и направляется в ванную, бросив напоследок: — Приятного.       Юра бормочет спасибо, а самого метафорически сбивает с ног от этих маленьких, но таких значимых проявлений чувств. Не только этот невинный поцелуй, но каждое его совершённое действие, сказанное слово, просто брошенный взгляд. Тепло, которым щедро делится с ним Отабек, которое живёт в нём самом, горит внутри, и оно неисчерпаемо. Кажется, что Отабек лучше него понимает то, что Юра не может оформить в слова, а только пока держит в мыслях. Ещё недавно он бы взбунтовался. Как бунтовал, когда родители расходились и принимали решение, с кем будет жить их сын, пока дедушка не разрешил их спор, забрав внука себе. При всей любви Юры к нему. А теперь Отабек. И его Юра тоже любит. Охренеть, усмехается он про себя в ответ на это признание. Отабек знает наперёд все его страхи, связанные с совместным будущим, но не швыряет их ему в лицо, а помогает с ними справиться. Там, где раньше это казалось бы навязчивостью, теперь всё выглядит по-другому. И Юра очень чётко это видит.       Когда Отабек возвращается и усаживается рядом за ноутбук, проведя вскользь, будто бы случайно, ладонью по Юриной спине, тот смотрит, как он, нацепив снова очки, задумчиво скроллит страницы, хмуря брови. Подпирает подбородок рукой, водя пальцем правой по тачпаду и скользя взглядом по экрану. Иногда облизывает и прикусывает губы, трогая их пальцем, иногда поправляет очки и что-то набирает в поисковой строке, шевелит губами, проговаривая про себя запросы в гугле. А Юра всё смотрит и смотрит. На свежие царапины на предплечьях, Шуша конечно постаралась, у косточки на запястье — особенно глубокая, со следами маленьких клычков. Юра знает, его кошь любит туда ещё и зубами вцепиться, у самого всегда руки в царапинах. Он наблюдает, как быстро перемещаются по клавиатуре смуглые пальцы с ровно остриженными ногтями, как двигаются сухожилия под кожей, как Отабек нетерпеливо постукивает по корпусу в ожидании ответа сети. Поддёргивает закатанный по локоть рукав ещё выше, обнажая рисунки на коже. А потом встречается взглядом с Юриным и подмигивает, невыразимо нежно улыбаясь, и Юра тут же вспоминает, что у него полный рот остывшей напрочь еды.       Он опускает голову, завесившись грязными волосами, и возит вилкой в тарелке, усмиряя разыгравшееся желание, накатившее так внезапно. Но Отабек почему-то ни разу ещё с той ночи, когда Юра пришёл домой пьяный, не притрагивается к нему так, как этого хочется. Уколы — не в счёт! Задница Юры теперь волнует Отабека только с медицинской стороны. И это удручает. А у Юры исправно встаёт каждый раз как по команде, когда он видит эти руки в деле — когда тот стучит пальцем по корпусу шприца, выбивая пузырьки воздуха, или когда лихо управляется с ножом, или вот так поправляет очки на переносице. И он не реагирует на Юру, когда тот вжимается бёдрами в матрац, желая уйти от иглы, а на самом деле пряча свой стояк. Да чего уж там — Отабек даже намёков не понимает и упорно игнорит слова Юры, когда тот будто между делом упоминает их секс без защиты! Что за афродизиаки он там ему колет?!       Юра жуёт, только сейчас прочувствовав, какой он голодный, сидя перед окном и глядя на верхушки окрасившихся в яркие цвета заметно поредевших деревьев. Отабек стучит клавишами рядом. Шуша хрустит кормом в углу, растёкшись пушистым блином рядом с миской и доверчиво распластав хвост по полу. И Юре так хорошо в этот момент, его охватывает до дикости невероятное эйфорическое чувство, и будто что-то распирает грудную клетку, рвётся наружу, собираясь лопнуть на поверхности. И если это не любовь, то Юра тогда не знает что.       Его хватает только на половину тарелки и пару глотков чая — резерв истощается, силы покидают его, и он спешит снова лечь. Но спать больше не хочется. И он со своего места на кровати наблюдает за работающим Отабеком. Лёжа на спине, чешет под футболкой засосы на груди и животе, вспоминает, как Отабек держал ладонь под его подбородком, пока Юра кончал, и очень отчётливо помнит это чувство превосходящей, но не подавляющей силы. Он чертовски скучает по этим ощущениям. И хочет надеяться, что не он один.       Отабек вдруг от души зевает, не прикрываясь, и вытягивается на стуле, заведя руки за спину, а потом долго мнёт шею и сидит с запрокинутой назад головой и закрытыми глазами.       — Я тебе совсем спать не давал, да? — виновато спрашивает Юра, перекатившись на живот и подглядывая за ним из-за плеча.       — Всё нормально, Юр, успею выспаться, — слабо улыбается тот, снимая очки и растирая глаза. — Зато много дел по дому переделал, на которые не хватало времени.       — Это какие, например?       — Стены на кухне покрасил, например, разобрал стенной шкаф в зале, — горделиво отвечает Отабек, развернувшись и кивая ему за спину, и Юра только сейчас обращает на это внимание, — заказал мебель, и материалы для перегородки скоро привезут, буду делать отдельный вход в мастерскую из коридора, как планировал. Ты обещал помогать, так что быстрее поправляйся.       — Офигеть, ты крут, конечно, я буду помогать, — восхищается Юра и пытается разглядеть, что там у него на экране. — А счас ты что делаешь?       — Так, смотрю кое-что, по ремонту, работы ещё много, — уклончиво отвечает тот, смещаясь так, чтобы закрыть экран своей спиной. Юра подозрительно прищуривается, но Отабек находит, чем отвлечь его внимание. — А, кстати, машину, твою отогнал в мастерскую к Кире, в тот вечер ещё, когда первый раз к тебе заезжал Шушу покормить. Мы с парнями посмотрели, что можно сделать, но там всё прогнило, чинить уже нечего. — Юра, уже было обнадёжившись, расстроенно сникает. — Только если на запчасти загнать, потом тебе всё скажу, если получится. Парни вообще удивились, что ты так долго на ней проездил.       Юра жмёт плечом, на этот вопрос у него тоже нет ответа. Хотя машинку очень жалко, он привязался к ней. А взгляд у Отабека вдруг меняется, становится чересчур серьёзным.       — Блядь, как подумаю, что я мог тогда там остаться, — произносит он странным тоном. — Они меня звали пива попить…       — И почему не остался? — тихо спрашивает впечатлённый этой новостью Юра. Он тоже не хочет представлять, что было бы, не приедь Отабек в тот вечер вовремя.       — У тебя телефон уже был выключен к тому времени, — не отводя глаз, отвечает тот, и Юру пробирает, — я сначала подумал, что ты спишь, хотел посидеть пару часов, давно не собирались с парнями. Но не мог перестать думать о тебе, как ты там.       — Бля, прости. Обломал тебе идеальную месть для меня.       — Придурок, не собирался я мстить, — недовольно говорит тот. — Хотя ещё злюсь за то, что ты разгуливал раздетый.       — Я понял, знаю, сам на себя злюсь.       Отабек что-то ещё хочет сказать, но зазвонивший телефон обрывает его на полуслове, и он отвлекается. По приветствию Юра понимает, что звонит Мила, и что это не первый её звонок. Рассказав, что пациент уже идёт на поправку, Отабек интересуется, будет ли она говорить с Юрой, но та вдруг ссылается на срочные дела и быстренько сворачивает разговор. Отабек сам едва успевает попрощаться.       — Привет тебе передаёт, — произносит он, убирая телефон. Юра озадаченно кивает, считая это очень странным, и решает позже сам позвонить Миле. А Отабек уже приближается к нему с очередной дозой антибиотика.       — Юр, просыпайся. Юра.       Он открывает глаза. Верхний свет ударяет по глазам, и он со стоном уворачивается от него в подушку. Кажется, он снова задремал после укола, и уже вечер, или ночь, Юра не знает. Шуша вылизывается в ногах, на экране телевизора поставлена на паузу игра на пи-эске. А ещё пахнет куриным бульоном, который заходит на ура у Юры на ужин. Настолько заходит, что он забывает возникшие в голове вопросы по поводу того, почему Отабек всё ещё не спит.       — Сядь, обработаю тебе шов, — говорит тот после обязательных процедур.       Юра садится по-турецки и старается держать спину ровно, пока Отабек, сев напротив, прижигает его бровь ватной палочкой с марганцовкой.       — Пол-брови нет, но сделано красиво, — произносит он, глядя в глаза, — Виктор молодец.       — Он там чё, имя своё вышил? — вскидывается Юра, моментально просыпаясь. Он бы даже ни разу не удивился этому, если бы так не настораживал тон Отабека.       — Нет, я его в тот вечер в приёмном встретил, когда привёз травму, — налепляя пластырь, отвечает тот и смотрит пытливо, — вы с Милой уже уехали.       Юра опускает глаза, щёки мгновенно ошпаривает от воспоминаний о том вечере, одном из тех, что хочется скорей забыть. Может, потому Мила и не захотела с ним разговаривать, тоже хочет забыть? Он с силой стискивает зубами нижнюю губу, а Отабек вдруг касается её большим пальцем, высвобождая из плена, склоняется ниже и наконец целует, затягивает губу в свой рот. А когда он языком скользит глубже, Юре в нос ударяет собственный запах. Он отшатывается, разрывая поцелуй с громким звуком.       — Это от меня так несёт? — Он двигает языком во рту, проводит под верхней губой, зацепив недавнюю, зажившую уже ранку и ощущая несвежий запах давно не чищеных зубов, а потом беспалевно обнюхивает свою подмышку и морщится от застарелого пота. — Фу, блядь.       — Завтра помоешься, — смеётся Отабек, убирая с кровати остатки пластыря и идя выкинуть мусор, — давай ложиться.       — А тебе не противно спать со мной? Я же воняю.       Вместо ответа вернувшийся Отабек притягивает его к себе и с чувством, вязко и глубоко целует, держа за затылок, что не вырваться. Юра довольно улыбается в поцелуй, с готовностью отвечая на него.       Отабек перемещается с ноутбуком в кровать, выключив весь свет, и они смотрят довольно годную экранку нового фильма с Гослингом. Юра сначала отказывается смотреть, потому что думает, что это римейк одноимённого фильма, снятого в восьмидесятых, который он смотрел ещё в школе и очень ему нравился. Отабеку приходится залезть на кинопоиск, чтобы доказать ему, что это продолжение. Только после этого Юра соглашается глянуть. Он старается не шевелиться, лёжа рядом с Отабеком, чтобы не распространять собственное зловоние, но тот сам увлекает его ближе к себе. И Юра пристраивается на его плече, а Отабек периодически склоняется поцеловать его в щёку, потому что губы тот упрямо не даёт. И не убирает пальцы с его головы, играясь с волосами, массирует кожу и накручивает пряди, пропуская их сквозь пальцы и заставляя Юру тихо ехать крышей. И его размазывает окончательно, накрывает спокойным ровным теплом, пока он прижимается к его боку.       Они переговариваются, обсуждая фильм и даже споря насчёт некоторых сцен, иногда отвлекаются на Шушу, вздумавшую играться с их двигающимися ногами под одеялом, пока не сгоняют её. И в какой-то момент, на середине фильма, когда Юра поворачивается к Отабеку поделиться мыслью об эпизоде, слова застревают по пути в горле.       Отабек спит. И Юра забывает, что хотел сказать. Он любуется его подсвеченным экраном ноута на их коленях лицом, расслабленным и спокойным, тенью от ресниц на щеках. Слушает тихое дыхание, размеренно раскачивающее его грудную клетку — и умирает. От Юриной тахикардии, кажется, сотрясает всю кровать.       Он давит на пробел, запоминая таймлайн, вырубает ноут, убирает его на пол и аккуратно, стараясь не разбудить, устраивается под одеялом, расправляя его ногами. А потом в полнейшей темноте слышит, как длинно выдыхает Отабек совсем рядом, и тот утягивает его к себе, прижимается губами к шее, забыв одну руку в его трусах на заднице, а пальцы второй запутав в его волосах.       Шуша, муркнув откуда-то из угла комнаты, тяжело спрыгивает на пол и, забравшись на кровать, долго топчется у них в ногах.       — Мне надоело лежать, у меня скоро пролежни будут, — говорит Юра, отлежав себе наконец все бока, спину и живот. После всего вколотого за эти дни в его задницу, и после вернувшегося зверского аппетита, ему кажется, что она увеличивается раза в два. Тело требует активности. Он уже самостоятельно и долго принимает душ, отскабливая с себя пот и чувствуя себя вернувшимся из кругосветки скитальцем, минут пять драит зубы, пока они не начинают скрипеть. А потом высовывает на минуту нос на балкон подышать воздухом, безрезультатно перед этим обыскав квартиру на предмет сигарет в отсутствие Отабека. Теперь Юру можно оставлять одного, и тот уходит ненадолго, объяснив, что проходит медкомиссию перед поступлением на новую работу. Отабеку удалось найти хорошее место на другой подстанции скорой, правда, пока на время отсутствующего работника, но с дальнейшей перспективой трудоустройства. Зато в том же округе, что и бывшее место. И приступить к работе требуется не прямо сейчас, что несказанно радует Юру. Он, правда, за всей суетой последних недель забывает о планировании своего отпуска и теперь не уверен, куда хочет поехать. Про горы точно на время придётся забыть, и вся заказанная амуниция останется пылиться в шкафу. Значит, надо придумать что-то новое, и он собирается привлечь к планированию и Отабека, раз уже они собираются провести этот отпуск вместе. Тот, правда, пока увиливает.       Жалоба от Юры на намечающиеся пролежни застаёт Отабека после возвращения из магазина.       — Тебе уже можно гулять, — говорит он, раздевшись и ставя пакеты на подоконник. — Даже нужно, только надо съездить тебе за тёплыми вещами, я всё время забываю. Поехали сегодня? И потом можно будет прогуляться, пока погода не испортилась.       — Давай, — кивает Юра и нагло залезает в один из объёмных пакетов, шурша упаковками с едой, но не находит того, чего хочет. — Курить, блин, хочу.       — Сходи попробуй, — отвечает Отабек, разгружая второй пакет, в котором тоже нет искомого. Юра чешет нос.       — У тебя сигарет нет. И у меня горло всё ещё болит.       — Вот и не ной, — хмыкает тот и кидает ему пачку рассасывающихся леденцов, — на вот, пососи.       — Я бы лучше что-нибудь другое пососал, — ворчит Юра себе под нос так, чтобы его не услышал Отабек, в это время моющий руки, и сам над собой усмехается. — А ты сам как без сигарет? Я ни одной у тебя не нашёл, и ни разу не видел, чтобы ты ходил курить, и запаха не чувствовал.       — Я бросил, — небрежно говорит тот. — Я в ту ночь обкурился до блевоты, пачку выкурил одну за другой, больше не хочется.       Юра пристыженно умолкает и не поднимает больше эту тему, во всяком случае не вслух, а мысленно в голове, пока они вместе готовят. Ну как готовят — Отабек руководит процессом, а Юра помогает или старается не мешать. Хотя приготовленную ранее утром на завтрак яичницу, пока Отабек был в душе, тот похвалил. Пальцы только ещё дрожат от кислородного голодания, и жарко у разогретой плиты в толстовке и штанах.       — Ты серьёзно бросил? — спрашивает Юра позже, помогая Отабеку с разметкой на стене кухни после ставших уже обыденными процедур по лечению. Он сидит у подоконника, руководя процессом и сверяясь с чертежами, пока тот, стоя на табуретке, отмеряет рулеткой расстояние, где будут висеть шкафчики, и ставит крестики карандашом. Шуша лежит рядом, поверх бумаг, иногда перемещая их хвостом. Из динамика в телеке фоном звучит что-то олдскульное. Отабек вопросительно смотрит на него, обернувшись с карандашом в зубах. — Я про курение.       — Пока не тянет, — жмёт тот плечом. — Но если так сильно хочешь, за сигаретами иди сам.       Однако Юра видит по его взгляду, прежде чем тот снова отворачивается, что никуда он его не пустит раздетым, а из тёплых вещей у него только берцы. Да и кашель всё ещё мучает; Юра перекатывает во рту леденец от горла — отвлекающую альтернативу курению.       — Значит, мы теперь зожники? Не курим, не пьём. А сексом занимаемся без презерватива. — Юра говорит это непринуждённым тоном, как будто бы что-то неважное, а сам тут же отворачивается к ноутбуку, делая вид, что нужно срочно посмотреть там что-то. Только бы не глядеть сейчас в глаза.       Он слышит, как Отабек спускается на пол, подходит сзади и упирается руками в край подоконника по обе стороны от него. Юра подаётся назад, прижавшись поясницей к его бёдрам, а Отабек цедит в затылок.       — Юр, мне нечего на это сказать, я так сильно хотел тебя, не мог думать тогда ни о чём…       А я тебя хочу прямо сейчас, вопит Юра в себя, а сам не поворачивает головы и кусает внутреннюю часть щеки, поставив подбородок на основание ладони и прикрыв пальцами рот.       — Я знаю, это было спонтанно, неразумно, но… Я проверялся недавно, сдавал анализы для комиссии, и я чист. — Юра с силой смыкает веки, как будто это поможет не слышать всё это, сказанное с непередаваемой интонацией в голосе, что вся кровь в теле отливает вниз. Но это не то, что он хочет услышать сейчас. — И мы же одни друг у друга.       Юра тихо мычит в кулак.       — И тебе понравилось? Хочешь повторить? — слышит он полувопросительный тон, с каким Отабек шепчет в ухо все эти возмутительные вещи, а потом получает укус в шею и смеётся, уворачиваясь. Пытается отпихнуть Отабека локтем, но какое там — тот уже налегает со спины, заключив в объятия, перекатывает зубами кожу на стыке плеча и шеи. Ох какой смачный засос останется. А потом Юра ловит его взгляд в только что потухшем глянцево-чёрном экране ноутбука — и кишки перетряхивает. Он начинает дрожать и понимает, что это не из-за болезни вовсе его так ведёт. Сердце пытается пробить рёбра, и навылет простреливает желанием.       — Я тогда чуть с ума не сошёл, — не прекращает Отабек лить шёпотом в ухо, касаясь хряща горячими губами и не отводя глаз в отражении монитора. — Ты был такой пьяный, такой доступный, так стонал подо мной. А я представлял, как на тебя все пялились в клубе, и уже не соображал ничего… Так сильно хотел трахнуть тебя. А ты такой красивый, когда кончаешь, Юра, я говорил?…       Юра весь в мурашках, сжимает бёдра и ладонь, сунутую между ними, ёрзая на жёстком стуле и чувствуя толчки крови внизу живота. А Отабек вжимается сзади, нашаривая одной рукой под футболкой, цепляет соски, и Юра не выдерживает больше — опускает голову, беззащитно подставляя под его рот шею, и смотрит, как вторая рука подбирается к паху, где уже каменно стоит. Ощутимо давит большим и указательным пальцами, сжимает.       — Трахни счас, — выдыхает Юра и мстительно добавляет: — А то я же пьяный был, ничего не помню.       — Нет, — его порнушный шёпот, горячий и сухой, будто прокаленный на сковороде, опаляет шею, а пальцы поглаживают очертания вставшего члена, даже не предпринимая попытки залезть в штаны, такие лишние сейчас.       — Почему? — тоже переходит на шёпот Юра, стараясь не выдавать своего разочарования, выгибается, почти ложась на собственные руки, вцепившиеся в подоконник. — Ты же сам говорил, это хороший способ лечения.       — Но ты уже здоров, Юра, — всё дразнит тот.       — Ещё не совсем, — а Юра близок к тому, чтобы начать выпрашивать. — А ты, блин, всё-таки мстишь мне за ту ночь, да?       — Если только немного, — усмехается Отабек и в довесок кусает его за мочку, наглаживая упрятанный член через штаны. А потом всё исчезает, спине становится холодно. Юра падает в сложенные перед собой руки лицом, будто потеряв равновесие, и мысленно стонет. И ржёт над собой одновременно.       — Ну Бек.       — Никаких «ну Бек» тебе, — слышит он уже за спиной. — Ты же всё равно ничего не помнишь.       Да вот же блядство! Хоть беги дрочи в ванную. И как же курить хочется. Может, хоть от сигареты перестанет так подкидывать?       Не помнит он.       Но Юра же всё помнит. Помнит до мельчайших подробностей, и уверен, что теперь после этого вряд ли захочет секса в презервативе. Впрочем, Отабек не даёт ему теперь никакого. Они по-прежнему спят в одной кровати, в обнимку, так, что дышать невозможно из-за окольцевавших рук, но Юра лучше задохнётся, чем пошевелится. Он подбирается к Отабеку под бок, лезет целоваться. И они целуются, целуются очень долго, нежно и медленно, без желания съесть друг друга или проглотить языки, а с безоговорочной любовью. Просто лежат друг против друга, дотягиваясь губами, неспешно ласкаются. И Юра точно знает, что у Отабека стоит так же, как и у него самого. Но дальше они не заходят.       Гулять они в тот день не выходят. После обеда заряжает мелкий дождь, к вечеру превратившийся в ливень с кратковременной, но очень сильной грозой. Юра с Отабеком в это время рубятся в мортал комбат. А Шуша, не найдя, куда ей забиться в ужасе, мечется по квартире на полусогнутых и с прижатыми ушами, в перерывах между оглушительным громом и вспышками молний. И когда Отабек вспоминает, что не закрыл окно в кабинете, и едва успевает спасти от потопа свои альбомы на подоконнике, она умудряется протиснуться в ту дверь, за которую ранее её не пускали. Вспоминает Юра о ней ночью, когда она не приходит к ним в кровать. Ни под ванной, ни в шкафах не обнаружив её, они находят и с боем вытаскивают Шушу из кровати под потолком. Та даже устраивает демонстративный акт протеста в виде голодовки. Но здесь снова безотказно срабатывает тактика Отабека: захочет — выйдет.       В целом она очень быстро обживается и привыкает на новом месте, к Юриному удивлению. Только Отабек ни в какую не пускает её в кабинет, куда она настойчиво пытается пробраться. Ей просто негде спрятаться, объясняет Юра, кошкам нужен наблюдательный пункт, залезть повыше, чтобы всё видеть, а ещё их бесят закрытые двери. Отабеку только на вид плевать на это, на самом деле оба понимают, что там хранится слишком много расходников и Шуша может отравиться, и Отабек неумолим и очень строг с ней, и ещё пару раз выгоняет её оттуда.       Юра одним вечером, когда они жарят бифштексы для бургеров, наблюдает очень весёлую картину и жалеет, что под рукой нет попкорна. Отабек стоит перед закрытой дверью в свою мастерскую, скрестив на груди руки, в одной из которых — кухонная лопатка, и строго смотрит на рассевшуюся у ног Шушу. Та смотрит снизу, подняв кверху морду с топорщащимися чёрными ушами, как модный девчачий ободок.       — Нет, туда нельзя, поняла меня? Не-льзя.       — Рр-мау, — осуждающе объясняет та. Наверное, что-то типа того, что он не прав, а ей срочно нужно пройти.       — Нельзя, говорю!       — Бек, это не собака, она тебя не понимает, — ржёт Юра с их диалога и сочувственно глядит на обернувшуюся к нему Шушу, ищущую поддержки со стороны хозяина, но Юра здесь не хозяин, и помочь он не может.       — Всё она понимает, только притворяется, — поднимает на него глаза Отабек и — снова Шуше: — Не смотри на меня, не пущу.       Нахалка для проформы вылизывает лапу, словно показывая, что вообще-то не очень-то и надо, но как только ты потеряешь бдительность, человек, я этим воспользуюсь.       — Она всё равно пролезет, если ей сильно надо будет.       — Значит, получит по жопе.       — Ты не поднимешь на неё руку! — возмущённо кричит Юра, впрочем, не воспринимая его угрозы всерьёз.       — Значит, получишь ты, — весомо смотрит на него Отабек, ткнув в его сторону лопаткой, и проверив, что дверь надёжно заперта, идёт на кухню к Юре, раскладывающему по разрезанным булкам сыр и помидоры с зеленью.       — Эй, а я тут при чём?! — негодующе вопит тот. — Это ты её сюда притащил, у неё стресс. Обидишь её — значит, обидишь меня. Только тронь нас — и начнём ссать тебе по углам, понял?       В тот вечер получают по жопе они оба. Шуша — кухонным полотенцем под хвост за то, что сумела таки прорвать оборону и просочиться в приоткрытую дверь, после чего долго ещё обиженно шипит, спрятавшись за диваном. Юра — уколом, после которого его не гладят по попе как обычно, и он тоже обиженно сопит под одеялом в стену.       Но со временем Шуша даже признаёт в Отабеке второго хозяина, начинает уважать его и смиряется с тщетными попытками протиснуться на закрытую территорию. Бежит встречать, когда тот приходит, и путается вокруг ног, просится на руки и запрыгивает на колени. Юра даже начинает ревновать и ночью радуется, когда та укладывается в кровати с его стороны.       Они всё-таки выбираются на улицу на следующий день, когда после ливня восстанавливается прежняя погода, и солнце высушивает лужи и опавшие листья, которые очень круто цеплять мысками сапог. Отабек оставляет мариноваться к ужину мясо, а Юра думает, что они поедут на байке, но он уже откачен в гараж готовиться к зиме.       Оказавшись впервые за эту неделю на воздухе, обмотанный несколько раз шарфом, в шапке Отабека и в перчатках, Юра ошалевает от запахов, разлитых в воздухе. Просто с минуту стоит у подъезда и не может надышаться, пока в груди не начинает болеть. На машине Отабека они сначала заезжают к нему домой, и он собирает кое-что из одежды. Отабек со смехом замечает, что у Юры слишком много шмота и надо будет покупать для него отдельный шкаф. Юра бурчит, что это ещё не много, заталкивая в сумку четвёртые джинсы вместе с ещё одной худи и бесчисленными футболками, а в промежутки свободного места пихая зарядку для телефона, ноутбук, несколько дисков с играми и документы. В рюкзак скидывает немногочисленные флаконы и тюбики из ванной, вытаскивает из кладовки тёплую парку с меховым капюшоном и свои шарф с перчатками. Отдаёт Отабеку мотоциклетный шлем, оставшийся у Юры после той поездки на дачу, и они обмениваются улыбками, видимо, вспомнив одно и то же, что-то очень приятное.       И — вот и всё. По сути, здесь больше ничего из его вещей и нет, за некоторым исключением, а Юра раньше думал, что ему будет гораздо сложнее расстаться с этим местом. Перед выходом он пишет хозяйке сообщение, что съезжает и в ближайшее время надо встретиться расторгнуть договор и обговорить, когда он заберёт оставшиеся вещи. И покидает этот дом без сожалений.       Прошлое потихоньку отпускает, рассеивается тёмной мутью, осевшей на дне реки.       В большом торговом центре Юра теряет Отабека из виду и бесцельно бродит между бесконечных стеллажей. Хватает пару пачек печенья со знакомым названием, а повернув за угол, оказывается в алкогольном отделе. Задерживается у ящиков с пивом, но потом передумывает и выбирает бутылку красного сухого, не особо задумываясь о своих намерениях. Положить это всё некуда, тележка исчезает вместе с Отабеком, и Юра отправляется на их поиски, по пути насобирав пакетиков с кормом для Шуши и прихватив туалетной бумаги.       Отабека он находит в отделе со специями.       — Ты очень плохо обо мне думаешь, я не так ужасно готовлю, — смеётся тот, глядя, как Юра, сгрузив всё в уже почти наполненную тележку, пристраивает сверху огромную упаковку с бумагой и показывает в ответ язык. А потом он замечает у соседнего стеллажа обернувшуюся женщину, косо на них посмотревшую, и Юра отворачивается, как только их взгляды пересекаются. А он старается не анализировать выражение её лица. — А там что у тебя, вино?       Он отвлекается на Отабека, который берёт бутылку в руку, рассматривая этикетку.       — Ага, может, пива лучше взять? — с досадой спрашивает он, понизив голос и делая вид, что заинтересовывается разноцветными пакетиками с приправами.       — Не надо, вино тоже подойдёт.       Юра удивлённо поднимает взгляд, а тот уже толкает тележку дальше. Но Юра успевает заметить, как Отабек улыбнулся перед этим. Наверное, с вином он переборщил. Не то чтобы Юра хочет напиваться; до этого момента ему казалось, что после той ночи он к спиртному вообще больше не прикоснётся. Но ему так захотелось, и плевать, если это выглядит как пидорско-романтический ужин. Потому что это так не выглядит. Давай, Юра, поуговаривай себя ещё.       Они проходят мимо той женщины, и Юра спиной чувствует её неприязненный взгляд. В школе помогали сразу оба средних пальца на его руке, острый язык или быстрые ноги. Юра Кирсанову дал отпор, а тут всего лишь взгляд. Сколько их таких ещё будет?       На кассе он суёт Отабеку купюру, прежде чем тот успевает что-либо сказать, и идёт складывать покупки по пакетам. А потом они заносят их домой, Юра ставит смарт на зарядку, и они идут гулять, разговаривая по дороге о всякой ерунде.       Темнеет уже рано, к вечеру холодает и поднимается ветер, и зайдя в арку на выходе из двора, Юра придерживает капюшон, чтобы не снесло. Он никак не может надышаться сырым воздухом, пахнущим прелой листвой, ещё не везде убранной. И он шагает по переполненной, ярко освещённой улице вечернего города, мимо неоново мерцающих витрин, стараясь избегать столкновения с вечно куда-то спешащими людьми, но иногда касаясь плечом Отабека, а пару раз даже дотронувшись кончиками пальцев его. Будто бы случайно, на миллисекунду. Он специально не надевает перчатки, и пальцы уже начинает щипать от холода. Но коснувшись руки Отабека в крагах, кровь будто моментально закипает, как если бы между ними пустили лёгкий ток. После второго такого случайного-неслучайного раза, воспользовавшись толкучкой на перекрёстке, тот хватает Юрину кисть, соединяет их ладони и крепко сжимает на несколько долгих секунд, притянув к себе — и отпускает. Юра старательно смотрит перед собой, мимо лиц торопливо идущих навстречу людей. Неужели никто не видит? А когда они сворачивают с оживлённых, наполненных трафиком и людскими голосами улиц в тихий сквер, Отабек дотягивается до его руки и больше не выпускает.       Хочу держать тебя за руку.       Юра вспоминает эти слова, сказанные Отабеком так давно, и прячет улыбку в намотанный вокруг шеи шарф. Знает, что тот держит его так, как и хотел всегда, и сжимает ладонь в ответ, с опаской, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь по венам. Но здесь слишком темно, чтобы что-то увидеть, тусклому уличному освещению не охватить всю территорию, и в сквере почти никого нет. Только ближе к выходу на дорожке им встречается парочка выгуливающих своих хозяев собак, и Юра неохотно прячет руки в кармане парки, нащупывая там нечто знакомое, видать, забытое с прошлой зимы. Но решает пока не сообщать Отабеку о находке.       Из сквера они ещё через одну арку выходят, шурша опавшими листьями, в старый тёмный и пустой двор с детской площадкой, контрастирующей с общей запущенной обстановкой. И уже собираются обойти её, но Юра видит парные качели и импульсивно тянет туда за руку Отабека. Качели на ржавых цепях, дико скрипучие, но сюда не доходит свет из окон домов вокруг. Они сидят, упираясь пятками в остывшую землю и чуть покачиваясь, и Юра наслаждается приятной обволакивающей тишиной. Даже говорить ничего не надо, и шум большого города не отвлекает от мыслей. Где-то в соседнем дворе лают собаки, воет автосигнализация, вдалеке гудят машины. Юра запрокидывает голову к небу, силясь рассмотреть звёзды. Хотя он бы даже Большую Медведицу не увидел, пока кто-нибудь не прочертил бы линии между точками и не ткнул ему в лицо, вот, Юрочка, смотри. Точно так же с чужими чувствами — пока не ткнули ими, он не замечал ничего. Бери и делай с ними, что хочешь. Юра позволяет этим мыслям осесть в голове, осознавая, что они давно не тревожат его, не сподвигают на протест.       Лай раздаётся ближе, и он оборачивается на гаражи за их спинами и вспоминает, как в школе проходил мимо таких, за которыми обязательно всегда кто-то или курил, или целовался, а поздними вечерами, может, чего и похуже. Он усмехается в шарф и ловит вопросительный тёмный взгляд Отабека, покачивающегося на качелях рядом, с засунутыми в карманы куртки руками. Должно быть, адово замёрзли пальцы в своих крагах. Понторез. Юре выговаривает, а сам-то. У Юры узкие джинсы тоже уже прилипают к замерзающим ляжкам. А Отабек всё смотрит. Всю душу вытряхивает ему этим своим взглядом.       — Ты в школе зажимал девчонок за гаражами? — спрашивает Юра первое, что приходит в голову.       — Каких девчонок, Юр? — Отабек не ожидает такого вопроса и смотрит так, будто Юра несёт чушь. — Ты забыл, каким я был в школе?       — Ничего не знаю, пока фоток не увижу, не поверю, — смеётся тот. — Если бы ты учился в моей школе, я б тебе дал за гаражами.       Отабек усмехается, снисходительно покачав головой, Юра ёрзает на холодной сидушке, глядя под ноги. Откуда-то сбоку к ним выруливает большой пёс, обнюхивает сначала ноги, а потом тычется влажным носом в подставленную Юрой руку.       — Нет у нас еды, прости, чувак, — говорит он ему, но пёс несильно расстраивается, а широко зевнув, бодро убегает в другую сторону. А Юра вытаскивает смятую пачку из кармана парки. — Смотри, чё нашёл. Будешь? Там, правда, одна всего.       — Нет, — Отабек качает головой и съёживается, поднимая плечи. Надо было хоть кофе взять, проходили же мимо нескольких кофеен.       — Тогда я тоже не буду, — говорит Юра, убирая сигареты обратно. Внезапно хочется сделать какую-нибудь гадость, и он бьёт берцем по боковине сапога Отабека. Тот убирает ногу, но Юра дотягивается и пинает снова.       — Тебе побегать захотелось? — опасным тоном спрашивает Отабек, Юра широко улыбается, чувствуя, как пульс разгоняется за секунду. Они оба замирают, уставившись друг на друга.       А потом Юра срывается, оттолкнувшись руками от сидения качелей, и несётся хер его знает куда, без разницы, потому что Отабек газует в ту же секунду и почти ловит его за слетевший с головы капюшон. Юра успевает увернуться и гонит вперёд со всех ног, ощущая, как лёгкие тут же охуевают. Он смеётся, тяжеловесно топая подошвами по едва освещённому двору, рискуя запнуться обо что угодно и сломать шею. Плевать. Он быстро перебирает ногами, задыхается. Но он бежит, как будто от этого зависит его жизнь или чья-то другая. Ещё поворот, чуть не врезается в торчащую из земли корягу, поскользнувшись на грязи, но удерживает равновесие, схватившись за крыло припаркованной машины, та оживает, и маленький двор пронзает истошная сигнализация. Несётся скорее прочь. Слышит топот сзади и собственное загнанное дыхание. Отабек нагоняет его на повороте, срезав траекторию, Юра резко тормозит и бежит в другую сторону. Там, впереди — арка, а за ней — другой двор, туда, скорей, но всё, дыхалки не хватает и в лёгких свистит. Он замедляется и разворачивается на бегу, Отабек врезается в него, не успев затормозить, и Юра втаскивает его за концы шарфа в арку, в неприметную выемку в стене, почти опрокидывает на себя, смеётся, выдыхая в приоткрывшиеся губы, смешивая пары тёплого воздуха. Сердце бахает где-то под кадыком, и гудят ноги. Тот накидывает капюшон ему на голову и крепко целует холодными губами, запихивая язык поглубже, жмёт к себе, одновременно вдавливая в кирпичную кладь за спиной и возя по ней шершавой тканью парки. Юра отпихивает его, перехватывая за бока, и снова жмётся, сталкиваясь губами, зубами, носами, отплёвываясь от меха и волос. Со стороны — будто двое дерутся, пытаясь задушить друг друга. Оторвать их друг от друга получается только у проезжающей мимо машины, они едва успевают отскочить, чтобы не попасть в свет фар.       Нагулявшись, набегавшись и нализавшись, они идут домой, и Юра не может стереть улыбку с искусанных, исцелованных губ. И плевать, как он выглядит со стороны в глазах встречающихся им людей.       — Поужинаем?       Юре кажется, что он не встанет после этого марафона. Но его хватает ещё на возню в коридоре, пока они раздеваются, раздевают друг друга, целуясь вновь. На правах больного он падает на кровать, восстанавливая дыхание, готовит себя для уколов. Голова теперь болит от перенасыщения кислородом, лёгкие — от бега, или долгих поцелуев на холоде, неважно. И он просто лежит плашмя, прихватив зарядившийся телефон и следя за тем, как Отабек ставит мясо в духовку, открывает вино, разговаривает с кем-то из друзей по телефону, разгуливая по квартире или шарясь в ноутбуке. Атмосфера дома сразу меняется, становится такой неспешно уютной, с частично включенным светом и негромкой музыкой из телевизора, непринуждёнными разговорами на фоне, и мягкий ковёр скрадывает звуки шагов. И внутри стремительно теплеет, как от приличной рюмки коньяка, ощущается трепетом и предвкушением хорошего вечера.       Юра серфит соцсети, хотя в инстач даже заходить не хочется, но новых уведомлений не висит, и он без интереса пролистывает ленту, не зацепившись ни за что взглядом. Концертные видео-отчёты, съёмки со спотов знакомых роллеров, смешные видосы с животными, реклама, фотосеты, сэлфи, опять реклама, ни у кого ничего нового не произошло за эти дни, разве что к хэллоуину начинают потихоньку готовиться. Юра поднимает глаза на Отабека, который в этот момент смеётся по телефону какой-то шутке, проходя мимо него в кабинет и подмигнув ему, и думает, где они будут находиться в этот праздник, как будут отмечать. Юра думает, что нужно будет сообразить что-то особенное, это будет их первый совместно проведённый день рождения. Он пытается вспомнить, что делал год назад, и представить, как Отабек отмечал в том году, когда они уже были знакомы, но не общались так близко. Надо будет спросить, хотя наверняка праздновал на работе, как и Юра. У медиков это в порядке вещей. А потом в рекомендациях он видит знакомое имя, неприятно отозвавшееся внутри — и выходит. Звонит дедушке и после разговора понимает, как сильно соскучился и что надо бы съездить к нему. Потом набирает Милу, но та не отвечает. А чуть позже отписывается ему вконтакт, что у неё всё хорошо, работы очень много, сразу две сестры сели на больничный, и ей приходится прикрывать ставки.       Приглашение на ужин от Отабека застаёт Юру, когда он залипает в видеоклипы на ютьюбе. Отабек отвлекает его поцелуем, и Юра с готовностью отбрасывает телефон на подушку. Они привычно устраиваются с тарелками на полу и смотрят фильм на подключённой к ноутбуку плазме.       — Мясо у тебя всё-таки охуенно получается.       Юра расслабленно откидывает голову на край расправленной кровати, прислонясь плечом к Отабеку. Тот прижигает его благодарным взглядом, следя за тем, как Юра демонстративно облизывает верхнюю губу после глотка вина из бокала и чуть не давится от этого затягивающего взгляда потемневших глаз. Сытый и довольный, с блестящими от жира губами, Отабек гипнотизирует своей цепляющей красотой. Юра, разгорячённый его близостью и от красного сухого, смотрит в ответ, с намерением соблазнить, смутить этого непрошибаемого, но не умеет, не знает как, не владеет навыками, и попадается на свою же уловку. Но не отступит. Надоело уже это смотри-но-не-трогай. Пускай весь уже пунцовый щеками и ушами, но никто из них не расцепляет взглядов, даже не моргает. Ягодицы непроизвольно сжимаются, и нестерпимо рассыпаются мурашки по спине, а пот стремится вниз по ложбинке позвоночника. Он теряет голову от острых ощущений, что испытывает рядом с Отабеком, от сексуального желания, которое накатывает приливами и обжигает горячим, — и одновременно тает от удовольствия в его объятиях. А стоит опять только вскормить свою небедную фантазию — и уже всего трясёт, контролировать это очень тяжело. И Отабек прекрасно это знает, умело обращаясь с ним.       Юра вдруг понимает, почему Отабек тянет. Они и дольше ждали, создавая иллюзию, будто бы тот и не собирается с ним трахаться. А ещё понимает, что до этого понятия не имел, чем занимаются двое живущих вместе, спящих друг с другом людей. Двое парней. Да вот чем! Тем же, что и все. Тем же, что до этого делали они сами. Гуляют, дурачатся, ходят по магазинам и засыпают перед телеком, строят планы и общаются с друзьями, разговаривают о том, что им интересно, не придумывая темы специально. Всё это, помимо секса, конечно.       Отабек тоже это знает, знал ещё до того, как понял Юра.       Он делает ещё глоток вина, пока Отабек относит пустые тарелки, собирает волосы в петлю и поправляет чёлку, мимоходом подумав, что надо бы помыть голову. А ещё — подрочить, потому что всё, нахуй, он больше так не может. Ужин слишком вкусный, и обещание во взглядах Отабека такое смущающее, охуительно приятное, что физическая реакция тела на все эти мысли даёт о себе знать, и стоит уже до боли.       И Юра исчезает в ванной, запихивает себя под душ, дёргает член в кулаке и не слышит ничего за шумом воды. Поздно соображает, что не закрыл дверь, когда чувствует, как Отабек встаёт сзади и пристраивает ладонь поверх его, сбив немного Юру, но подстраиваясь, прижимаясь голой грудью, животом и бёдрами, целуя загривок. Водит ладонь кругами по головке, спускаясь к тяжёлым яйцам.       С десяток движений — и обалдевший от оглушительного долгожданного оргазма Юра направляет душ на стену, смывая потёки. А Отабек затыкает слив пробкой, включает кран на полную мощность и утягивает его, разомлевшего, на дно ванны, усаживая к себе спиной. И тот растекается по его груди, лёжа между расставленных бёдер, и глядит, как мощная струя бурлит в ногах, пока Отабек преступно медленно намыливает ему голову шампунем, надавливая на кожу подушечками пальцев, оттягивая волосы у корней. И Юра ластится, подставляется, желая, чтобы ни один участок не был обделён, чувствуя, как от перегрузки буквально потрескивает и дымится каждый нерв, и сводит мышцы над коленями. Юрины пальцы царапают кожу на бёдрах Отабека, и он весь — будто оголённый провод под напряжением. Ополоснув его волосы от шампуня, тот гладит кончиками пальцев низ живота, под пупком, намеренно огибая область паха, сплетает их пальцы, вжимая в себя теснее, дотягиваясь губами до всего, куда может. И Юра очень чётко чувствует поясницей его твёрдый член.       — Бек, — выдыхает он.       Юра больше чувствует, чем слышит его отклик в грудной клетке, когда Отабек вылизывает кожу на его шее, подбираясь к уху. И Юра выворачивается из объятий, пересаживается к нему лицом, ложась на его живот и кладя локти на его плечи, и слова рвутся из глотки. Хочу тебя, хочу, чёрт возьми, так сильно, что не соображаю уже нихрена.       — Давай переспим.       Юра никогда ещё не видел, чтобы у кого-то зрачок так быстро заполнял радужку чернотой. Отабек молчит. Гладит его лицо, стирая капли воды, приглаживает брови, проводит по губам, смотрит так тяжело, следя за своими пальцами. Юра чувствует за грудиной чужое сердцебиение и видит, как бьётся жилка под кожей на шее. А потом тот проводит носом по щеке, целует скулу и вминается губами в его, подхватывает, держа одну руку меж его ягодиц, а другой за шею тянет на себя и выносит мозг поцелуем. Язык настойчиво входит между губ, и Отабек нехило так сжимает зубы на его нижней губе, целуя хаотично в запальной страсти, проводит языком по нёбу, ловит Юрин язык, прижимая своим, приласкивает, зализывает. Так вкусно и горячо.       Юра протискивает ладонь между их тел и находит член Отабека, дрочит, цепляясь за уздечку, трогает яйца, лаская и сминая в руке, и их поцелуй разрывается, когда Отабек со стоном откидывает голову на бортик сзади себя, убирая от него руки и выгибаясь всем телом. Кадык дёргается под кожей, и он распахивает рот, прикрывая ресницами закатившиеся глаза — и Юра сам больше не может смотреть на это. Это слишком красиво, незаконно, запретно. И так охуенно. Он роняет голову к его плечу, утыкаясь лбом, стонет, помня об акустике в ванных и боясь быть услышанным, но не может — слишком хорошо ему сейчас. Юра вздрагивает, ощущая, как оглушительно вновь приливает к паху, пока Отабек, вернув руки обратно, наглаживает его вход подушечкой пальца, не проникая, и он забывает нахрен, где находится, стонет громче, приникнув губами к виску Отабека, ловя капли пота, стекающие по нему, и не прекращает водить рукой, чуть сжимая, по его члену, задевая собственный, зажатый между их тел. Вода плещется между ними и бьётся о бортики слишком тесной для двоих ванны. Юра чувствует себя у края, на самой грани, но никак не может её перейти, вода затирает ощущения, делая их не такими острыми, но касаться членами под водой безумно приятно.       Отабек крупно вздрагивает, и Юра слышит его стон, отразившийся от кафеля, чувствует пульсацию в ладони и обхватывает его вокруг шеи, прижимаясь крепче к напрягшемуся телу. Мнёт его член, пока Отабек не расслабляется, длинно выдохнув, и тот ведёт по Юриной спине ладонью вверх, к затылку, под мокрые волосы, прилипшие к шее — и снова вниз, приглаживая позвонки. Поворачивает лицо поцеловать, и Юра едва под воду не уходит, отцепив руки.       Он садится на другой конец ванны, подняв небольшую волну, выплеснувшуюся на пол, и не зная поначалу, куда пристроить ноги. Разглядывает Отабека без стеснения, лежащего в расслабленной позе, выставившего локти за бортики, но поза только кажется такой, скрывая в себе невыпущенную ещё на волю силу. Юра рассматривает линию щетины на щеках, прилипшие ко лбу волосы, заострившиеся скулы и кадык на выгнутой шее, капельки воды на разрисованной смуглой коже. А опустив глаза ниже, видит покачивающийся в толще воды, немного оптически искажённый член между разведённых, согнутых в коленях бёдер.       — Всё хорошо? — первым спрашивает Отабек, глядя в ответ абсолютно пьяным взглядом из-под опущенных тяжёлых век.       — Да-а, — тянет довольную улыбку Юра. — Мне охуенно хорошо.       — Добился, чего хотел? — усмехается он.       — Не знаю, о чём ты. — Отабек пинает его пяткой под водой, Юра не медлит с местью, но бороться в маленькой ванне не очень удобно, и они просто сидят, касаясь друг друга коленями под плеск остывающей воды. — И я ещё не всего добился, — он ловит заинтересованный взгляд напротив. — Ну а чё? Долго ты ещё собирался продолжать этот целибат?       — Чего? — фыркает Отабек, закашлявшись. — Ты жениться хочешь?       — Блядь, ну ты меня понял, — осекается Юра под его взглядом. — Я, кстати, в школе думал, что целибат — это целомудренный батальон, куда всех озабоченных бойцов отправляют. — Отабек замирает, глядя на него совершенно охуевшими глазами, а потом начинает громко и заразительно хохотать, чуть не съехав под воду с головой. — Ну типа есть же стройбат, штрафбат…       — Юра, замолчи, пожалуйста, — говорит тот сквозь смех, — господи, блядь, целомудренный батальон? Кто тебе эту хуйню сказал?       — Ну да, я не очень умный был и верил всему, что мне говорят. Хватит ржать, ну Бек! — Юра брызгает в него водой с остатками пены от шампуня, но сам начинает смеяться, заразившись смехом.       — Самый странный разговор, который у меня был после секса, — отсмеявшись, произносит Отабек, и Юра мрачнеет.       — И ты говоришь мне это именно счас, когда я дрочил тебе в ванне? Где мы лежим голые? В нашей сперме? И я вижу твой член?       — Да, а я вижу твой, — произносит тот голосом такого пьянящего оттенка. Шайтан его выдери.       — Блядь, я пошёл, короче, у меня пальцы уже, как курага.       Подтягивает ноги к себе и, держась за скользкие бортики, он встаёт, до полотенца не дотянуться — и пофигу. Распаренную кожу обжигает холодным воздухом, стоит только выйти за порог, а Отабек уже настигает его у кровати, куда Юра собирается забраться под одеяло, наспех обтеревшись. Разворачивает к себе лицом, удерживает за подбородок и уверенно целует твёрдыми губами, и это лучше, чем любая дурь, лучше, чем сигареты. Юра хватается за него, стараясь не сдохнуть от восторга, сжимающего в подреберье, пока тот утаскивает его в койку, подталкивая бёдрами. Тягучесть и жар наполняют его, и кровь, пульсируя, приливает к паху, стоит только представить, как это сейчас всё будет, когда Отабек окажется внутри него весь. Давно не девственные мышцы уже привыкли, и ноги не отнимаются, но Юра, сам перевернувшийся на живот, предоставивший полную свободу действий, продолжает попытки хватануть воздух воспалённым горлом. Чёрт-чёрт-чёрт! Он затыкает рот собственным предплечьем, перекатывая во рту солоноватую кожу, пока Отабек не дразнит ни единой минуты, но и не торопится. Надавливает влажной от слюны или смазки головкой, растягивает по миллиметру, постепенно проникая внутрь, и мышцы жжёт, и глаза печёт, а на руке будет здоровый след от Юриных зубов, но он представляет, как будет потом, перед самой разрядкой, представляет Отабека, как он сейчас плавно двигается сзади, натягивает его на себя, и как ему самому хорошо внутри Юры. И становится легче, до сладкой судороги — а Отабек внутри уже наполовину и останавливаться не собирается, потому что ему тоже не терпится.       Он — глубоко, выворачивает Юру наизнанку, и то медленно раскачивается, замирая на каждом — внутрь, вынуждая сжаться на его члене, и склоняется к Юре, наваливается, прогибая назад, целует по линии роста волос — и так он ещё ближе; то выпрямляется, держа за бёдра, и начинает натурально драть. Мышцы ошпаривает болью, но вместе с этим вдруг отдаёт внутри сладкой вспышкой — и боль затыкается, уступив место новым ощущениям. Дыхание грозит прорезаться в крик, и Юра срывается на него, слушая ответные стоны. Отабек тоже это чувствует, и приноровившись, поняв, где Юре приятнее всего, находит тот самый нужный угол, тот ритм, двигается быстрее. Слишком быстро, и всё может закончиться прямо сейчас — Юра чувствует, как собственный член бьётся о живот и пачкает его предсеменем, а ведь он даже почти не прикасался к себе по хорошему. Он поворачивает голову, а в ту же секунду Отабек снова приникает грудью к его спине, качнувшись вперёд, роняет голову рядом с его плечом, ведёт носом по волосам. Дышит так часто и тяжело, толкается, ещё и ещё, подпихнув ладонь под живот, и Юра чуть не прокусывает собственную руку. Отабек замирает на секунду, чертыхается, сбавляя обороты. И пальцы продолжают гладить его, сжимать, выдавая с головой, как он торопится, нервничает. Цепляет в кулак ещё влажные Юрины волосы на затылке, и это становится чуть не последней каплей. Он чувствует себя таким насаженным, по самый желудок, толкается навстречу движениям сам — и Отабек больше не сдерживается.       Ещё несколько грубых рывков, озвученных громкими обоюдными стонами — и внутри становится горячо, обжигающе, как взрыв. Отабек тут же выдёргивает, Юра шипит и крупно вздрагивает, когда тот, прилипнув лбом ему промеж лопаток, размазывает горячее, стекающее между ягодиц. А потом заводит руку под живот, обхватывая липкой рукой член, и Юра дрожит от каждого нового импульса — и наконец, освобождается. Позволяет себе кончить, рассыпавшись в оргазме, выгибается, охваченный крайне сильной судорогой, придушенно крича и видя звёзды под зажмуренными веками.       Отабек лежит на нём, целует кожу, слизывая пот, и сжимает так крепко, будто собираясь вмять рёбра в Юрины лёгкие. И после падает рядом, не переставая трогать его, гладить, пристроив голову рядом с плечом, дыша в висок приоткрытым ртом.       — Ещё немного, и я думал, ты меня порвёшь, — хрипло произносит Юра, отлепив лицо от влажной наволочки.       Тот бесстыдно проходится пальцами между ягодиц, и у Юры не хватает сил протестовать, чувствуя осторожные прикосновения к проходу, силится сжаться и отворачивается.       — Всё нормально, — успокаивает его Отабек, дотягиваясь губами до уха. Юра улыбается, возится, переворачиваясь на спину. И они лежат, слушают собственное успокаивающееся дыхание. Тело расслаблено гудит.       — У тебя далеко та сигарета?       Юра удивлённо смотрит на Отабека, тонущего в мраке комнаты.       — Значит, вот теперь ты хочешь курить, — саркастично замечает он.       — Да. — Тот опускает ноги с кровати и делает пару шагов к брошенным на полу штанам, которые скидывал, видимо, в спешке по дороге к Юре в ванную. — В куртке?       — Ага, меня подожди.       — Оденься только.       — Да понял я, понял, — ворчит Юра, когда Отабек приносит ему его вещи, — будешь каждый раз напоминать мне об этом? Не бойся, назло тебе мёрзнуть не буду.       Убедившись, что из него ничего не вытекает, он полностью облачается, накидывает сверху парку и заматывается в шарф, в отличие от Отабека, которому холод ни по чём и в одной тонкой футболке вполне комфортно.       Юра на правах обладателя раскуривает первым, глубоко затягиваясь и с наслаждением выдыхая. Это их первая сигарета после долгого никотинового голодания, и он стонет в голос, прижавшись задницей к карнизу подоконника на балконе. И капли хватает, чтобы тут же одуреть. А зависимость, посильнее этой, стоит сейчас рядом, выдыхая белёсый дым. Сигарета гуляет из рук в руки.       — Почти получилось бросить, — усмехается Юра, съезжая по стене и садясь на корточки, когда подводят колени. Вдыхает смолы и пар, чувствуя, как обжигает гортань, и снова передаёт стоящему перед ним Отабеку.       — Всегда можно бросить, — слышит он сверху. — Но после долгого перерыва всё такое вкусное. Сигарета, спиртное… Секс.       — В этом есть смысл, — соглашается Юра. Впрочем, сейчас он согласится с любым утверждением, хотя сам уже додумался до этого. Он поднимает голову кверху, пытаясь разглядеть его лицо в темноте, но видит только ярко-оранжевый кончик сигареты.       — Юр, я бы трахал тебя каждый день, сутками, не выпускал бы из кровати. Хотел это с того раза, когда впервые тебя увидел. — Долгая пауза перед контрольным, и слышно, как отлипают сухие губы от фильтра. — Это того стоило.       Юра смотрит на свои руки перед собой, кончики пальцев почти касаются ног Отабека.       — То есть, ты боишься… как это сказать? — задумывается он, принимая сигарету по эстафете, и прижимает фильтром к губам. Нужное слово находится тут же. — Перенасытиться мной?       — Нет, тобой невозможно насытиться.       Отабек садится перед ним до уровня Юриных глаз.       — Но втихушку дрочить тоже не вариант, — отвечает тот.       — Можно не втихушку, можно вместе.       Юра фыркает и выдыхает дым ему в рот. На этот раз тот был к этому готов.       Дни текут лениво и неспешно, Юра с Отабеком заполняют их собой, занимаясь переобустраиванием теперь их общего жилища и другими делами. Так пролетевшие отгулы давно уж плавно переходят в отпуск. И после полного выздоровления Юра решает запоздало отпраздновать его начало — и окончание курса антибиотиков! — ужином собственного приготовления. Для начала пытается во что-то лёгкое — пожарить картошку, но понимает, что проебался даже с этим, когда Отабек приходит домой, а Юра не успевает проветрить квартиру и скрыть следы фейла.       — Я так надеялся, что это из нашей квартиры так вкусно пахнет, и оказался прав.       — У меня тут немножко подгорело… — Юра виновато смотрит на проходящего в кухню Отабека, принюхивающегося и почему-то такого довольного.       — Я ещё в подъезде почувствовал, — смеётся он и заглядывает под крышку в сковороду. Вообще-то там не так всё и плохо, если выкинуть подгоревшую на дне картошку. И прежде чем Юра скажет что-то ещё, Отабек обнимает и начинает облапывать задницу, скрытую под футболкой, водя пальцами по контуру плотно сидящего белья. — Юр, я люблю подгоревшую. Я чуть с ума не сошёл, когда увидел тебя сейчас — в этой футболке, с голыми ногами. Подумал ещё, вот же повезёт кому-то с тобой.       Юра фыркает, не разделяя его восторгов. Но вообще-то тоже считает, что ему безумно везёт. Даже несмотря на первые обнаружившиеся недостатки Отабека, вполне себе пока милые, заключающиеся в том, что тот оставляет повсюду после себя чашки. Не уносит в раковину, а допив из одной, оставляет её и просто берёт новую — может себе позволить. Юра до сих пор не может сосчитать их количество у этого чашечного коллекционера. А мог бы по классике разбрасывать носки.       Юра не боится, что им наскучит общество друг друга, как возможно, боялся раньше. Он не может лгать себе — ему приятно это всё: забота, внимание мужчины, рядом с которым отключается мозг. Нравится проводить дни с Отабеком, занимаясь с ним необременительными бытовыми мелочами, и всё у них выходит так естественно и просто; а позже — проводить ночи, рядом с человеком, впитавшим в свою кожу тепло и свет и всепоглощающую нежность. Их секс, нежный, тактильный, не уступает по чувственности разнузданному, как после долгого перерыва, после которого дрожат конечности. Юре нравится сонное тепло их дома по утрам и незамысловатый запах кожи Отабека, ещё до того как тот примет душ. И явно читаемое в его глазах счастье, от которого хочется зажмуриться, кажется Юре слишком личным, непредназначенным для чужих глаз, а Отабек так непредусмотрительно щедро делится им с ним, не скрываясь и не стесняясь своих чувств. Может ли сам Юра так? Не ему судить, но наверное может, иначе как ещё назвать то, с какой силой обнимает его Отабек, просто так, без каких-то причин и помыслов, просто потому что хочется. Как жмурится перед тем, как поцеловать. И даже если они ведут себя иногда, как дети, дурачась, подъябывая и тролля друг друга, Юра помнит, как дрожит и срывается голос Отабека в другие моменты, когда он входит в него и шепчет его имя. Как стискивает трясущимися пальцами ладони Юры, его кожу, дышит им, так трепетно и непозволительно откровенно. Юра всё это чувствует, потому что он сам такой же.       Юра откладывает эти выходные в копилку своих воспоминаний, убеждённый, что они находятся в числе самых засевших в голове. И ничего, что он почти не помнит их начала, провалявшись в беспамятстве. Зато он точно знает, что впереди его ждут новые впечатления, которые не забудутся никогда.

(((((((= КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ =)))))))