Без крыльев, в белых халатах

      — Братан, ты как, долго тебе ещё?       Отабек отвлекается на голос и опускает тяжёлую монтажку, чувствуя, как та весомо оттягивает руку. Промаргивается, отвыкая от яркого света лампочки, прикреплённой к днищу машины, и щурясь оборачивается к Кириллу. Тот, уже переодевшийся из рабочей одежды, шагает к нему с двумя бутылками пива в руке. Отабек выходит из-под подъёмника и кладёт монтажку на тумбу рядом, встряхивает кистями, только сейчас поняв, как затекли руки и шея в вынужденном положении. Последний заказ только на первый взгляд кажется лёгким. Клиент привёз машину час назад с жалобами на стук в передней подвеске, а Отабек до сих пор копается под ней, не в состоянии найти поломку.       Он вытирает руки полотенцем и отказывается от предложенного пива в маняще запотевшем стекле, дотянувшись до бутылки с водой и жадно отпивая из неё. Кирилл ставит пиво на столик и, пригнувшись, встаёт под подъёмник, разглядывает днище авто, визуально оценивая проблему.       — Чё у тебя тут?       — Не могу понять, — Отабек присаживается на низкий ящик, расслабляя мышцы шеи и плеч. — Явно что-то с амортизатором. Мы с клиентом сначала все колёса по очереди проверили, всё стоит надёжно, но при повороте руля налево как будто стучит что-то.       — Так это шаровые опоры надо проверять, — со знанием дела отвечает тот.       — А я чем, думаешь, тут занимаюсь? — возмущённо смотрит Отабек ему в спину. — Всё проверил. Резинки все почти новые.       — «Резинки»? — Кирилл оборачивается и глядит с усмешкой. — Ты называешь это «резинками»?       — Ну извини, я специальным терминам не обучался, не знаю, как это по-вашему, — язвит Отабек, перевязывая вспотевшие волосы на макушке. — Батя называл это резинками.       Кирилл не отвечает, вернувшись к осмотру, ворчит на низкорослого Отабека, из-за которого приходится поднять машину домкратом чуть выше, направляет лампу и что-то сосредоточенно разглядывает. Он прекрасно знает, что у Отабека действительно нет специального образования; вождению и копаться в движке его научили отец с дядей ещё в старших классах, благодаря чему он смог найти во время учёбы подработку водителем на скорой. Отец часто повторял, что мужчине всегда пригодится это умение. И Отабек никогда не мог подумать, что оно пригодится настолько буквально.       — Ну-ка дай я. — Кир тянет руку за монтажкой. Принимается постукивать по металлическим элементам подвески, расшатывать, делать ровным счётом то, что и Отабек до него. И чем дольше он копается, тем его шутливые комментарии о безруких автослесарях заменяются руганью на бестолковых водителей.       А Отабек уже не слушает.       Он заползает рукой в набедренный карман замасленного комбинезона, вытаскивая телефон и проверяя время на экране. Взгляд цепляется за повисшую плашку с уведомлением о сообщении, и он косится на Кирилла, прежде чем мазнуть пальцем по экрану, но друг слишком увлекается нелёгкой задачей найти поломку. И есть немного времени насладиться присланной фотографией — в маске, скрывающей лицо по самые прищуренные смеющиеся глаза, с торчащей из-под колпака чёлкой. И Отабек не знает, намеренно или нет в кадр попадает часть оголившейся ключицы в распахнутом вороте-стойке. Но жаром опаляет моментально, стоит только вспомнить, как он недавно целовал Юру там, прижимаясь губами к тонкой горячей коже. Даже может воспроизвести в памяти его стоны, когда кусал это место, и запах, напитавший его. И так хочет оказаться сейчас рядом, оттянуть ворот его халата в сторону и заставить кожу вновь окраситься всеми оттенками его поцелуев…       — Слушай, ну тут надо по-любому опоры разбирать, — выносит Кирилл вердикт после нескольких минут под машиной, выводя Отабека из фантазий, и тот кивает и делает вид, что внимательно слушает, одновременно убирая телефон и едва не промахиваясь мимо кармана. — Смотреть, может, шарнир разрушился из-за чего-то другого, может, влага попала как-то внутрь. Кузов новый, но сборка хуй пойми какая. Ладно, оставь, я парням отдам на углублённую диагностику, может, в электронике ещё дело, хотя вряд ли. Передохни лучше. — Кирилл откладывает монтажку на стол и делает глоток пива из бутылки, кивая Отабеку на вторую. — Домой не торопишься?       — Я через пару часов в ночь заступаю, — снова отрицательно мотает тот головой. Отабек умалчивает о том, что ещё надо к Юре заехать по пути, воплотить свои разогнавшиеся вскачь фантазии о его белой шее под тем халатом, и при мыслях об этом тут же теплеют щёки, а всю усталость и раздражительность от безуспешной работы как рукой снимает.       — Охуеть, братан, ты вообще спишь когда-нибудь?       Отабек оставляет вопрос без ответа, пожимая плечом, и вновь прикладывается к бутылке с водой, чтобы друг не увидел нечаянную улыбку на его лице. Осматривает почти до мяса стёсанный ноготь, когда вручную без перчаток прокручивал болты на дисках. Говорит, что покопается тут ещё недолго, попробует разобрать. Кирилла зовут в зал, и он оставляет Отабека одного, оставив оба пива на столе.       Спустя ещё минут двадцать тот всё же докапывается до поломки. Друг оказывается прав — головка шарнира, повторяющая строением контуры человеческого сустава, полностью проржавела, при почти нетронутой «резинке». Отабек меняет деталь на новую и успевает ещё проверить масло, чтобы уж точно доделать всё до конца на совесть. Не любит оставлять работу другим. А потом отписывается клиенту, что тот может забрать машину, и идёт в пустые в это время душевые, прихватив рюкзак с вещами. Если поторопится и выедет сразу после, то успеет ещё. Потому что к Юре — нужно обязательно, это уже становится ритуалом, без которого день, а в данном случае — ночь, не начнётся. Пойматься взглядами, украдкой поцеловать его смеющиеся губы на удачу, урвать короткий вдох, коснувшись стратегически важных точек. Потом Юра обязательно будет жаловаться, что присутствие Отабека его расхолаживает, что он не сможет работать, потому что будет мечтать снова оказаться с ним в одной постели. И Отабек посмеётся над ним, конечно. Но это то, что сейчас держит его на плаву, не даёт разорванному в клочья состоянию распасться окончательно.       Он отрабатывает на родной подстанции последние смены, которые распределяют на несколько неполных суток, и напряг колоссальный. Давление со стороны лютующего начальства, тычущего судимостью и размахивающего смешными жалобами на Отабека от пациентов за грубое обращение и от коллег — на его неадекватное поведение; угроза увольнением по статье, поиск нового места, как и нависшая опасность остаться вообще без работы, добавили стресса в последние недели. И Отабек, может, и хотел бы принять предложение Абдула, тот до сих пор очень настойчиво зовёт его к себе в реанимацию и обещает утрясти все проблемы, если таковые возникнут. Это решило бы многое. Если бы не то, что привыкший всегда собственными силами решать свои проблемы Отабек, после череды случайно-счастливых обстоятельств, свершивших его дальнейшую судьбу на свободе, и без того позволяет себе с пренебрежением отмахнуться от большей их части, поняв, что нет смысла продолжать и дальше топить себя.       И он намеренно по уши впрягается в новый для себя график и несколько раз в неделю меняет медицинскую форму на рабочую у Кирилла в автомастерской. Смена обстановки — это вроде как даже ничего, отвлекающий манёвр, второй из. Думает, что заполняя свой день до отказа, отвлечёт себя от некоторых моментов в жизни, требующих контроля, о которых думать не хочется. И в какой-то степени это работает. Многие автослесари сравнивают свою деятельность с врачебной, копаясь во внутренностях машин, исправляя поломки. Механический организм схож с человеческим, и с машинами иногда легче даже, чем с некоторыми людьми. И пускай почти всё заработанное уходит на оплату адвоката. Пускай почти не спит, но довольно успешно компенсирует временем, проведённым с Юрой, хоть для этого и приходится буквально выгрызать из своего графика часы, минуты, чтобы увидеться с ним. Семейная жизнь сутки через двое, как он это называет. Но это то, чем приходится жертвовать ради их будущего.       И если задуматься, он испытывает сейчас нечто вроде облегчения, неправильное и стыдное. Непривычное. Но не может отрицать, что всё вдруг становится таким простым. Юра просто случается с ним, перемешав мотивации и дав всему произойти. И будто по щелчку все страсти выкручивает на минимум. Юра вспарывает его внутренности подобно опытному патологоанатому, выпуская наружу демонов, присмиряет их, уравновешивает полыхающий ад внутри до ровного пламени в камине, когда находится рядом.       Стоя под душем и механически намыливаясь, Отабек вспоминает свои первые впечатления о нём, немного затёртые за массивом всего приключившегося с ним за это время, и улыбается этим воспоминаниям, когда Юра был ещё неизведанной территорией, которую стоило покорить. Улыбается, вспоминая о его неловких признаниях, что ничего не умеет и ему нечем удивить. И ведь удивил, ещё как удивил! Как будто ему мало уже того, что Юра не послал его нахуй сразу. И словно не замечал, как Отабек тихо умирал от груза невысказанности. Как до сих пор замирает каждый раз от налёта гипнотической чувственности, окутывающей Юру, заставляющей стелиться у его ног и скулить волком от невыразимой любви. И пускай его вскрывает вдоль и поперёк по венам, когда Юра огрызается на проявления его чувств, пугаясь своих, но почему-то именно это и подкупает больше всего.       Он наблюдает, как прямо на глазах меняется Юра, нарушая собственные, против воли навязанные когда-то кем-то правила. Ещё испытывающий неуверенность с вербальным выражением своих желаний, но не имеющий проблем с их воплощением, такой желанный именно по причине того, что не умеет соблазнять, как надо. Становится тем парнем, с которым Отабеку нравится просыпаться по утрам, и чьё красивое, тихое, срывающееся с губ «блядь… Бек» за секунду до того как кончить, заставляет после собирать мозг по подушке. И снова мечтать о сладких секундах маленькой смерти вместе с ним. А закипающее желание диктует действовать быстрее.       Не только потому, что у них сейчас такой период, когда хочется всегда и везде, а Юру хочется много, долго, часто, хочется, блядь, присвоить его себе полностью.       А потому, что боится не успеть — и торопится.       Юра.       Его собственный свальный грех.       Его личная, давно почившая совесть, заставившая сдаться с потрохами после осознания Юрой вины перед матерью. И Отабек не думал, что после стольких лет молчания сможет набрать номер и сказать «привет, мам». Выслушать, как идут у неё дела, и даже поддержать разговор об отце, который «так и не женился, Отабек, он всё ещё такой же однолюб, как и ты, милый». А после — позвонить ему и слушать, как папа плачет в трубку от радости и просит прощения. Отабек давно не злится. Он никогда не обвинял ни в чём ни одного из своих родителей, ставших далёкими и, кажется, уже ненужными компонентами его жизни. И по сути оба эти звонка ничего не решали, но мысленно дорисовать эфемерную галочку в несуществующем списке помогли.       Отабек выходит в почти опустевший клиентский зал, переодевшись в заранее приготовленную, немного помятую медицинскую форму и накинув сверху куртку. Кирилл разговаривает по телефону у стойки регистрации и даёт ему знак подождать на улице. Времени впритык, но Отабек успеет перекурить и даже, может, за кофе заехать.       Вечерний воздух снаружи сырой, и морось моментально оседает на лице тонкой плёнкой. И хотя с завтрашнего дня и до конца сентября обещают тёплую погоду, приближение осени чувствуется. Отабек встаёт под навес гаражного бокса, где работник станции, совсем ещё молодой парень, моет керхером машину, и прикрывает ладонью кончик сигареты, щёлкая зажигалкой. Набирает Юре сообщение в чате, с каждым касанием пальца по экрану буквально ощущая, как стучит в голове: Юра, Юра, Юра…       — Вот ты где, я уж думал, сбежать решил от меня. Сань, ну ебать ту Люсю в рот, кто тебя учил с крыши начинать? — перекрикивая шум работающей мойки, подходит Кирилл. — У тебя вся химия сейчас на полу окажется! Начинать надо снизу, пена сцепится с грязью и будет сдерживать шампунь. Головой хоть немного соображай!       Пока Кир отчитывает Саню и показывает, как надо, Отабек почти докуривает и нашаривает в куртке ключи.       — М, пока не забыл, — обращаясь непосредственно уже к нему, мычит Кирилл с сигаретой во рту, заползая в карман и вытаскивая толстую пачку денег, сложенных пополам и перехваченных резинкой. — На, заслужил.       Отабек непонимающе смотрит на этот привет из девяностых, который Кирилл протягивает ему и взглядом дополнительно подначивает:       — Ну держи уже.       — Это за что? — подозрительно интересуется он, на глаз определив, что в пачке очень много денег. Просто неприлично дохуя. Если, конечно, остальные купюры такие же крупные, как и верхняя.       — Тебе за работу, за что? — ворчливо отвечает Кирилл, силой всовывая пачку в руку. — Не думал сменить деятельность? Может, ко мне всё-таки перейдёшь работать? Ты хорош. А я — клёвый и справедливый начальник.       — Если не найду ничего подходящего, подумаю. Но тут много, — Отабек вертит в руке пачку новеньких, гладких, только из банкомата купюр, и всё ещё ничего не понимает.       — Твой клиент отзвонился, перевёл эту сумму и просил лично тебе передать в благодарность, и я ещё сверху накинул за вредные условия труда, это не облагается налогом, — как будто что-то незначительное, сообщает тот. — К тому же адвоката ты уже покрыл, больше ты ничего не должен.       Он дымит сигаретой, не вынимая её изо рта, и смотрит на Отабека, отвечающего недоверчивым взглядом.       — Спасибо, Кир, — сквозь шум бьющейся о пластик струи воды, наконец говорит тот и признательно кивает, отбив ему кулак и убирая сложенные пополам купюры во внутренний карман куртки.       — Не за что, братан. Купишь что-нибудь своей феечке, — и усмехается в бороду, затягиваясь прилипшей к губам сигаретой.       — Блядь, ну я ж просил, — тут же мрачнеет Отабек.       — Ладно-ладно, извини, не феечка он, нормальный мужик, — смеётся тот громче. — Просто сложно мне ещё смириться с тем, что ты заднеприводный. Ладно Лось, с ним всё понятно, но ты! — шутливо воздевает он руки к небу, как дешёвая королева драмы. — Ты меня разочаровал, Баралгин.       Увидев выражение лица Отабека, он отступает на шаг и встаёт в стойку, приготовившись обороняться. Отабек усмехается и, выкинув сигарету в урну, начинает снимать куртку.       — Тебе в каком стиле уебать? — Куртка прилетает на капот стоящей рядом машины, Кирилл отвлекается на неё и пропускает момент, когда Отабек делает выпад, целясь в район груди и собираясь ухватиться за шею.       — Не-не-не, стой, стой! — ржёт Кирилл, обронив сигарету под ноги, и успевает ловко увернуться от захвата, несмотря на заметную разницу в росте и комплекции, но пропускает несильный тычок в живот, и они сцепляются, топчась и толкаясь на одном месте, никак друг другу не уступая по силе. — Слушай, я ничего против вас, светло-синих, не имею, у меня с этим проблем нет, пока вы с меня штаны не снимаете, — сквозь смех пыхтит Кирилл, вырываясь и пихаясь локтями. — А то я даже не знаю, как ты до сих пор этого не сделал, не представляю, как ты сдерживаешься, — и ржёт ещё сильнее.       — Меня не интересует твой жирный зад, — даже не думает отцепляться Отабек, задыхаясь от смеха и попыток повалить его на землю.       — А вот это ты зря, я ведь и обидеться могу!       Шум работающей мойки прекращается, и ограждённая территория наполняется вознёй, матом и громким смехом, пока их шутливая потасовка собирает зрителей, снимающих на телефоны и делающих ставки.       — Три косаря ставлю, что Баралгин завалит Бочку.       — Даже спорить не буду.       Всё заканчивается так же внезапно, как и начинается, и полюбовно разойдясь, Кирилл разгоняет сотрудников на рабочие места.       — Ладно, я поехал, — отдышавшись, Отабек накидывает куртку и перебрасывает рюкзак за спину. — В следующий раз мот прикачу, движок надо перебрать.       — Прикатывай, а я сезон закрыл, никуда в тур на закрытие уже не едем, — Кирилл вмиг сбрасывает с себя придурковатость.       И Отабек матерится про себя, потому что за чередой собственных проблем забывает о своих близких. Они с парнями собирались скататься в тур до Байкала, планировали ещё с весны. А потом кое-что произошло, что в корне поменяло их планы.       — Как Света? — участливо спрашивает он. И плевать уже, что за кофе не успеет.       — Вроде всё хорошо, — Кирилл откашливается и закуривает по-новой, глядя себе под ноги, — врачи говорят, самый сложный период позади. Сейчас хоть разрешила Соньку приводить, а то сначала категорически запрещала. Она и так в прошлый раз несколько дней ревела и по ночам не спала, успокоить не могли, всё спрашивала, а куда мамин животик делся и где братик. — Отабек отводит взгляд, слушать это очень тяжело; он прекрасно помнит, с каким чудовищным трудом перенёс его друг замершую беременность жены чуть больше года назад. — Сейчас, представляешь, бегал бы у меня уже сынишка.       Кирилл грустно усмехается. У них со Светой долго не получалось забеременеть, до появления Сони были многочисленные безуспешные попытки. А случившееся год назад подкосило всю их семью. И Отабек не представляет, что может сделать, как поддержать друга, который столько сделал для него.       — Света не будет против, если я как-нибудь заеду?       — Чё за вопросы? — заметно воодушевляется тот. — Тебе она будет рада, и ты ж врач, успокоишь ещё чем-нибудь.       — Это вряд ли, я не спец в этой области, но повидаться приеду.       — Спасибо, брат, — Кирилл по-медвежьи шумно лезет обниматься и хлопает Отабека по спине, а потом отворачивается, делая вид, что наблюдает за работником, возобновившим мытьё машины.       — Не раскисай, Кир. Главное, пускай домой не просится, под наблюдением врачей спокойнее будет и ей, и тебе.       — Я знаю, какое домой? — охрипшим голосом басит тот. — Света сама лишний раз боится с кровати встать. Я уже себя и её настраиваю, даже если не получится в этот раз, то всё, не хочу больше её мучить, подадим на усыновление, возьмём из детского дома. Хочу мало́го, чтоб на байке научить катать и на рыбалку с ним ездить. А даже если и получится, всё равно подадим. Футбольную команду соберу и разъебём всех.       Отабек смеётся и, глядя на большого бородатого мужчину, даже не сомневается, что из него выйдет крутой отец большого семейства.       Они прощаются, и Отабек по стремительно темнеющим улицам мчит в больницу к Юре, понимая, что разговора сейчас не будет. Не сдержится. Тот уже заждался и встречает его на их месте за углом, куда не достаёт свет фонарей, шепчет в паузах между сумасшедшими поцелуями, что сегодня просто ебанутый день, и все ещё находятся на своих рабочих местах, и домой никто не собирается, и к нему в кабинет не пройти. Взволновано тараторит, шумно дыша и прижимаясь к нему. А Отабек едва слышит его за грохотом пульса в ушах. Насмотреться не может, и оторваться от этих губ, так настойчиво приглашающих, располагающих к чему-то большему. Хочет его безумно.       Насмотревшись, он опускает глаза на шею, прикрытую воротом, и торопится добраться руками, устранив преграду. Чуть не вырывает тугие кнопки, распахивая воротник-стойку, закрывающую шею, тянется губами, помогая себе пальцами. Юра даже не сопротивляется. Нет, его слабое «Бек, не здесь» — не в счёт. И пальцы, упирающиеся в грудь, — тоже. Потому что под языком туго бьёт пульсирующая жила, и по рецепторам — нестерпимый тонкий запах, а между бёдер всё сильнее разливается тепло. И в глазах темнеет от того, как ему всего этого чертовски мало.       Потом Юра ожидаемо начинает канючить, что не хочет работать, а хочет к нему домой, и Отабек понимает, что не выдержит, если пробудет здесь с этим не ведающим, что творит, провокатором ещё минуту. Затащит куда-нибудь и займёт этот искусанный рот чем-нибудь другим, чтобы не стонал так просяще и не смотрел столь опрокидывающе.       — Всё, мне пора, Юр.       — Нет, блин, — тот недовольно стонет, цепляется за его куртку и возится под ней, оглушающе дыша в висок.       — Утром — у меня. Чтоб, я когда приехал, лежал уже у меня в постели. Голый. — И зубами задевает Юрино горящее ухо, ловя волны дрожи по телу.       — Сука, — шипит тот, — вот вообще легче не делаешь. — И отталкивает от себя. — Ладно, всё, иди, спокойного нам дежурства.       — Ты нас обоих только что проклял, ты знаешь? — смеётся Отабек. Пытается сдержать улыбку и не может, и Юра отзеркаливает её, влажно бликнув в сумерках полоской зубов.       — Плевать, я не верю в эти приметы. Езжай аккуратно. — Отабек видит, как меняется его настроение, как Юра поправляет халат и с деловым видом защёлкивает кнопочки на воротнике, собирается, превращаясь из только что хнычущего парня в уверенного врача, профессионала своего дела. Такого, каким Отабек его полюбил.       Он кивает, обещая быть аккуратным на дороге, ещё раз крепко целует и уезжает, понимая, что эту ночь проживёт только на одном топливе — ожидании их с Юрой встречи с утра у него дома в кровати. Чтобы снова обнять его, утолить непроходящий тактильный голод, трогать-трогать-трогать, пока пальцы не онемеют. Пока съехавшая голова не встанет на место.       На подстанции — временное затишье, какое бывает в перерывах между вызовами, когда нет дневной суеты и лишних людей. Отабек паркует свой байк и торопится заступить на смену.       — Кислорода там ещё нормально, хватить должно, — докладывает Никита, дежуривший с утра на их машине с бригадой Отабека. Недавно устроившийся к ним на работу, он хорошо вписывается в коллектив и тоже оказывается заядлым байкером. — По лекарствам — тоже, я получил, чего не хватало, за наркоту расписался, ампулы сдал, можешь утром не ходить к главнюку.       — Спасибо, Ник.       — Да не за что, а, и ещё, — вспоминает тот, — лента для экг закончилась, сегодня одни сердечники были.       — Не вопрос, сейчас распилю, иди отдыхай.       — Да какое там, пойду эту ебаную инвентаризацию проводить, чтобы завтра на неё не тратить время.       С приходом нового главврача на их станции внезапно заканчиваются все деньги, и начинается дичайшая экономия буквально на всём. Конец года, как объясняет им новое начальство и выдаёт бланки старого образца, аппаратуру, которой бы уже на списание отправиться. И ленту, предназначенную ещё для советских кардиографов, которая не влезает в новые переносные, и её приходится распиливать пополам. Пиздец, лютуют работники, предсказывающие, что такими темпами они скоро вернутся к записи экг вручную.       А ещё вместе с экономией бюджета приходят новые инструкции, запрещающие лежать на рабочем месте в перерыве между вызовами. И вот это — настоящий пиздец. Почти все бригады в этом месяце оказываются оштрафованы вычетом из зарплаты тех часов, что они пролежали в комнатах отдыха. Лично Отабек был отмечен нарушениями больше всех и лишён премии. Ползут слухи, что в следующем году их вообще отменят. Недовольные строчат жалобы, многие пишут заявления об уходе по собственному, и Отабек испытывает мрачное удовлетворение от того, что работать здесь осталось недолго. Он на автомате проверяет укладку, заполняет журналы. А потом на складе пилой для снятия гипса режет на две части несколько рулонов ленты про запас.       — Отабек, — диспетчер заглядывает на кухню, где тот вместе с Леной и Русланом, молодым практикантом, прижившимся в их бригаде, но ещё не выезжавшим на самостоятельные вызова, закидываются кофе, — утром сразу не уходи, тебя Дмитрий Олегович хотел видеть.       — Пошёл он нахуй, — грубо отвечает тот, — ему надо, пускай меня сам ищет в рабочее время, я своё тратить не собираюсь.       Женщина пожимает плечом, пробормотав, что её дело — донести приказ. Лена опасливо косится на Отабека.       — Ты уже всё решил, да? Может, останешься? Наши почти все — за тебя. — Отабек бросает на неё скептичный взгляд, и она вздыхает. — Хотя, по правде, никто в этой клоаке работать не хочет, этот урод всё развалит здесь.       — Пойдём работать, — услышав по громкой связи позывные его бригады, Отабек поднимается из-за стола. Лена возмущённо кричит ему в спину, что опять кружку за собой не убрал, а она не нанималась.       Первый вызов — к «дэпнице»¹; пожилая женщина, страдающая тяжёлым заболеванием, в невменяемом состоянии выдирает из кубитальной² вены катетер, видимо, плохо закреплённый медсестрой, приходящей на дом ставить капельницы, и замученные обострением болезни родственники, испугавшись крови, умоляют её забрать. Больших трудов стоит их уверить, что она не порвала себе вены, потому что катетер представляет собой не иглу, а трубку, которой травмировать себя очень сложно. Отабек видел подобное не раз у таких больных и представляет, сколько силы нужно иметь, чтобы собственноручно выдернуть её. Потому что сказать, что это больно — ничего не сказать.       Пока Лена раскрывает рядом на стульях укладку с препаратами и оперативно делает перевязку, Отабек раздаёт указания родственникам, почтительно застывшим на пороге комнаты.       — Нужна ваша помощь, надо будет держать её очень крепко, — Отабек кивает Руслану, подзывая подойти и анализируя, какую вену выбрать для пункции, чтобы точно больше не вырвала. Берёт женщину, недоверчиво глядящую на него, за руку, сгибая и осматривая кисть. — И полотенец принесите побольше, сколько есть. Лен, — не оборачиваясь, произносит Отабек, зная, что его услышат, — давай самую тонкую браунюлю³. Фиолетовые есть?       — Есть. Может, лучше «бабочку»⁴?       — Нет, по «бабочке» мы до утра будем её капать, и иглой она себя травмирует, давай что есть. Попробую вот тут по пальцу провести. Сюда подходим, — это уже перепуганным родственникам, — и держим, только очень крепко, не жалейте. Она боли не чувствует, если смогла выдернуть трубку, но если вырвется, я ничего не смогу сделать.       Глава семьи, крепкий мужчина, и по всей видимости, его сын, подходят с одной стороны отодвинутой от стены кровати, прижимая за плечи и ноги; женская половина безуспешно пытается больную успокоить. А с другой стороны Руслан всем весом налегает на нужную руку, фиксируя кисть. Но сил у женщины немерено, она дёргается и кричит, зато вена на указательном пальце надувается, как надо, не приходится даже пережимать жгутом. Отабек максимально быстро обрабатывает спиртом кисть и вводит иглу-проводник точно выверенным движением, быстро продвигая её по тонкой вене на боковой стороне пальца. От истошных криков звенит в ушах.       — Терпите! Когда вырывали остальные, не больно было? — прикрикивает Отабек, и женщина даже, кажется, ненадолго приходит в себя, начинает причитать и охать, но вырываться продолжает. — Физраствор — в пятёрку, и пластырь. Крепче держи!       Отабек выводит иглу, оставляя в вене трубку. Подсоединяет протянутую Леной капельную систему, в порт катетера вводит физраствор, тут же закрывая крышечкой. Вводит в резинку лекарства. На всё уходит меньше минуты, и теперь задача — надёжно зафиксировать. Он обматывает палец несколькими слоями пластыря, фиксируя его с соседними, протягивает руку за бинтом и плотно, но чтобы не перекрыть кровоток, перевязывает кисть.       — Ну всё, сейчас посмотрим, отпускайте.       Все отступают на шаг, а женщина с остервенелым рычанием тут же вгрызается в бинт, пытаясь разорвать его зубами. Все снова начинают кричать.       — Блядь, полотенца где?       — Может, загипсовать? — робко предлагает Руслан.       — И чтобы она башку себе им пробила? — Отабек аккуратно выдирает руку из зубов не сдающейся пациентки и наматывает пару полотенец поверх повязки, на манер боксёрской перчатки, сверху ещё зафиксировав бинтом. Теперь точно не разгрызёт.       — Вторая ноль-два, мужчине на автотранспортном предприятии плохо с сердцем. — Не успевают они далеко отъехать от приёмного, куда отвозят женщину, как поступает новый вызов.       — Вторая ноль-два, приняли.       — Ну всё, сумасшедшая бабка была, иванмихалыч теперь, — громко выдаёт дядя Лёша, выруливая на трассу, — значит, ночка будет весёлая.       Доезжают очень быстро, и на подъезде видят, как у ворот кпп несколько человек держат под руки мужчину.       — И ни одной скамейки вокруг, — сетует дядя Лёша, останавливаясь в нескольких метрах от них. — Приличному человеку и переночевать негде.       — Что случилось? — спрашивает Отабек, выйдя из машины и идя навстречу компании. Мужчина лет пятидесяти, очень бледный и с трудом держащийся на ногах, фокусируется на прибывших медиках. Но на сердечника не очень похож, определяет Отабек в первые секунды. А вот коллеги мужчины с ним не согласны.       — Заплохело с сердцем, — объясняют они наперебой, — мы нитроглицерин дали, но ему всё хуже.       Отабек даёт знак загружать его в машину и сопровождает процессию сзади, а Руслан уже хватает его из салона за руки и помогает усадить на кушетку.       — Он вам сам сказал, что у него сердце болит? — спрашивает Отабек.       — Нет, он побледнел резко, заваливаться начал.       — А таблетки вы у него нашли?       — Нет, в аптечке у нас были, от кого-то остались.       — Ясно, — раздражённо отвечает Отабек, поморщившись. — В следующий раз, прежде чем давать какие-то препараты, выясните хотя бы, что у человека болит. Нельзя так просто бесконтрольно пичкать таблетками.       — Так мы спрашивали, он не отвечал, не мог ничего толком объяснить! Мы не знали, что делать, потому вас и вызвали.       — А дежурного фельдшера у вас нет что ли? — спрашивает Лена, стоя рядом.       — Она отказалась идти, сказала, раз мы скорую вызвали, то ждите. Ну мы пока ждали, и дали ему таблеток.       — Класс, привет вашему фельдшеру передавайте. Документы есть с собой? — спрашивает Отабек у плохо чувствующего себя мужчины, и тот молча кивает на одного из сопровождающих. Отабек забирает переданную сумку и заползает в салон. Лена садится следом и командует:       — Ложимся головой туда, ногами сюда.       — Степаныч, давай поправляйся! — успевают махнуть коллеги в закрывающуюся дверь.       — Мы с Вами договорились лечь. — Лена привлекает внимание немного дезориентированного мужчины, усевшегося на кушетке и тянущегося к своей сумке. — Давайте сумочку рядом поставим, вот она, у головы будет, никуда не денется. И ложи-имся-я! Доктор давление померит.       Нажав на плечи, насильно укладывает Степаныча на кушетку. Отабек садится сбоку, надевая на его плечо манжету тонометра и вдевая фонендоскоп в уши.       — Сейчас голова кружится? Нормально? — спрашивает он у мужчины, тот сначала заторможенно мотает головой, затем кивает. — У него просто давление упало резко, а они его ещё нитратами накормили.       Лена цокает языком, разматывая провода кардиографа и передавая Руслану ножные прищепы.       — И фельдшера совсем охренели, — ворчит она, — работать не хотят. Ладно, люди неграмотные, не знают, как обморок от инфаркта отличить, но эти-то…       — Тошнит? — Отабек задаёт Степанычу вопрос, тот снова мотает головой, вытирая платком пот с лица. — Если затошнит, скажете, слышите? Болит где-то?       Отабек дожидается результатов экг, отклонений не видит и смотрит на показания пульсоксиметра.       — Кислород — девяносто восемь. Пульс — восемьдесят, нормально, стабильный уже. Аллергия есть на лекарства? — интересуется у мужчины и, дождавшись отрицательного ответа, говорит Лене: — Мезатон на глюкозе медленно и кислород. Всё, поехали в больничку? — бодро сообщает он улыбнувшемуся мужчине.       В приёмном им приходится выслушать немало гадостей в свой адрес, мол, зачем привезли им простой обморок. Отабек не собирается ругаться. А что они могли сделать, если был такой вызов — плохо с сердцем? Он не раз убеждается, что очень часто люди просто врут по телефону, чтобы скорая побыстрее приехала. Некоторые даже в лицо это говорят не стесняясь.       Отабек представляет на месте дежурного врача Юру, тот бы разборок устраивать не стал. Если привезли — значит, посмотрим, а потом разберёмся, госпитализировать или нет. Юра однажды сказал, что доктор Алтын херни не привезёт. Ещё до того, как у них всё завертелось, и Отабек мог только мечтать о Юре, ловить его ответные улыбки, подмечая, как тот иногда зависал, зацепившись за него взглядом. Врачи в реанимации тогда спустились в приёмное и отказывались госпитализировать мужчину с неуточнённым диагнозом, которого привёз Отабек. И то, что он реанимировал его всю дорогу, не было для них показанием. Отабек уже хотел наплевать и уехать, но вмешавшийся Юра сумел настоять и убедить положить мужчину под наблюдение. Именно тогда он и произнёс ту фразу, жёстким звенящим голосом. А Отабек долго потом дрочил, вспоминая его задержавшийся на нём взгляд и то, как он произносил: доктор Алтын. Мечтал услышать, как Юра шепчет это ему в ухо, глубоко принимая в себя член своей дерзкой упругой задницей.       С наступлением ночи легче не становится, просыпаются те сердечники, что не успели в поликлинику днём. Хотя один вызов, к мужчине средних лет, с жалобами на усилившиеся боли за грудиной, оказывается серьёзным.       Они проходят в квартиру с тусклым освещением, долго не могут разойтись в тесном коридоре, сталкиваясь со стенами и гремя сумкой. А под ногами грозно тявкает что-то мелкое.       — Боимся, боимся, — смеётся Лена, застряв в дверях.       — Свет включите, пожалуйста, — просит Отабек, проходя первым за открывшим им мужчиной. — Ложитесь и рассказывайте.       — Был вечером у своего участкового терапевта. Давление подскочило, сто пятьдесят — нижнее, и пульс зашкаливал. Она экг сняла, сказала, что на инфаркт не похоже, таблеток выписала и сказала, что если станет хуже, вызывать скорую.       — Это Ваша кардиограмма? — Отабек видит на столе сложенную в несколько раз узкую розовую ленту, разворачивает, читает какие-то незначительные изменения на задней стенке миокарда, но нужно ещё раз убедиться. Лена понимает всё без лишних слов и уже расчехляет аппарат, начинает ловко распутывать провода.       — Какие ещё жалобы? — садится Отабек записывать. — До этого инфаркты были?       — Нет. Только кашель сильный сегодня был, как будто дышать тяжело.       — Курите?       — Нет.       — И не курили?       Мужчина отрицательно мотает головой, и они молча ждут, пока Лена снимает кардиограмму.       — Я Вас попрошу вдохнуть и не дышать. — Она переключает режим и доснимает последнее отведение, а Отабек отрывает шуршащую термобумагу с прочерченной ломаной кривой.       — Ну вот с инфарктом я тоже не согласен, — он внимательно изучает показания. — А стенокардия — может быть, впервые возникшая, тем более Вы говорите, приступы удушья были. Смотреть надо всё равно, так что собирайтесь, поедем. Вес ещё свой скажите.       Отабек высчитывает дозу тромболитиков на килограмм массы тела мужчины, они выдают ему таблетки и везут в приёмное, где его работники ещё раз переснимают кардиограмму. Отабек специально остаётся узнать результат. На переснятой ленте уже всё спокойно, и только тогда он выдыхает. Значит, эффект достигнут, у человека не будет рубцовых изменений на сердце.       Заполнив все нужные бланки, Отабек оставляет мужчину, которым уже занимаются другие врачи, в приёмном и уходит, не прощаясь.       — Какая неблагодарная всё-таки у скоропомощников работа, — вздыхает Лена, когда они в тишине едут на станцию. — Все шишки вечно валятся на нас, что долго ехали, что не так посмотрели, а ништяки потом врачам в отделениях достаются, хотя вот, пожалуйста, яркий пример. Мужик так и не понял, что это мы его от инвалидности спасли только что, а коньяк он потом потащит своему лечащему врачу. И где справедливость?       Никто не отвечает, все уже привыкли, что Лена постоянно выдаёт подобные пессимистичные мысли, и что дальше пойдёт нытьё, как ей всё надоело, что надо менять работу. Но все прекрасно знают, как она любит её и никуда не уйдёт. Эта кабала — на всю жизнь, вздыхает она по итогу.       А глубокой ночью их поднимают на вызов — двое парней нашли девушку на заброшке.       — Ну началось, — негодует дядя Лёша, заводя машину, куда они загружаются, отчаянно зевая по очереди, — давненько я по стройкам не лазил.       Через пятнадцать минут у полуразрушенного, зияющего провалами окон здания их встречают двое вежливых молодых людей с мощным фонарём, говорят, что проведут. Отабек настороженно осматривает их, больше похожих на задротов. Но на всякий случай держит их в поле зрения и прислушивается к посторонним звукам, пока они идут по коридорам с расписанными граффити стенами и стараются не оступиться на кучах мусора под ногами. Бывшая лаборатория какая-то, догадывается Отабек, увидев старую табличку на одной из сохранившихся дверей. Кое-где даже мебель осталась, раковины торчат из стен. И ветер гуляет насквозь, не встречая на пути преград.       — Я себя как на Битве экстрасенсов чувствую, — усмехается Лена. Она идёт прямо за Отабеком и периодически матерится, хватаясь за его куртку, когда неосторожно натыкается на камешки на полу. — А вы сами-то что здесь делаете? — интересуется она у идущих впереди и освещающих им дорогу парней.       — Мы — диггеры, исследуем разные места, такие, как это, — оборачивается один из них и с энтузиазмом продолжает: — Ищем всякие забытые вещи.       — Вот делать вам нехрен, диггеры, блин, я бы по-другому вас назвала, — перебивает она парня. — Здесь, в основном, одни торчки и колдыри виснут, вы не знали? Напоретесь когда-нибудь, искатели приключений на жопу, и потом вас уже другие такие же диггеры искать будут.       Отабек усмехается. А те уважительно замолкают, не решаясь спорить, и ведут их всё дальше вглубь. Отабек заглядывает в каждый проём по обеим сторонам от себя, чувствуя, как от напряжения сводит мышцы. Место, и правда, очень нехорошее, идеальное убежище для всякой нечисти, и под нечистью Отабек имеет в виду вовсе не вампиров или зомби.       — А мы потом выйдем отсюда? — спрашивает он, запутавшись после очередного поворота. Вроде само здание снаружи кажется прямоугольным, без наворотов и других пристроек. И это они ещё только по первому этажу идут.       — Выйдем, — беззаботно отзываются впереди. — Тут окна, если что, выбиты.       — Спасибо, в окно я ещё не выходила, — саркастично замечает Лена.       — Мы уже собирались на второй этаж идти, как услышали стоны, пошли на голос, нашли её и сразу вам позвонили. Вон она.       Парни расходятся в обе стороны, и они все выходят в коридор пошире, продуваемый из распахнутых настежь окон. Круг яркого света выхватывает из темноты скрюченную на ступеньках у стены девушку, уронившую голову на колени. Потревоженная голосами и светом, она медленно поднимает голову.       — Вот пизда на костылях, — ругается Лена. — Нашла где сдохнуть.       Они подходят ближе, Отабек натягивает перчатки и склоняется над девушкой. Внезапно луч света ныряет в сторону, Отабек резко разворачивается, готовый обороняться. И видит, как двое диггеров уже увлечённо рассматривают что-то в противоположном углу, направив фонарь в ту сторону.       — Мне свет нужен! — громко сообщает им Отабек, и оба испуганно поворачиваются, ослепляя его лучом. Отабек чертыхается, закрывая глаза ладонью.       — А, извините, да.       — Блядь, парни, — выдыхает Лена, держась за сердце.       Отабек снова поворачивается к девушке. Она щурит глаза от слепящего света и заторможенно поднимает руку, то ли оттолкнуть Отабека, то ли прикрыться от луча фонаря.       — Вставай на ноги, — приказным тоном произносит Отабек. — Слышишь меня? Ты идти можешь?       Та едва фокусирует на нём взгляд и пытается извлечь хоть какой-то звук, но язык не слушается.       — Что ты здесь делаешь?       В ответ снова раздаются нечленораздельные звуки, и за неё начинают говорить парни, нашедшие её первыми.       — Короче, она сначала лежала вот тут…       — Я не лежала, я сидела! — внезапно подаёт голос девушка, да ещё с таким возмущением, что Лена громко усмехается.       — Ты откуда тут появилась? — ещё громче спрашивает Отабек.       Та долго собирается с мыслями, прикрыв глаза ладонью, а потом выдаёт гениальную фразу:       — А вы — откуда?       — Я со скорой помощи появился! — Та вдруг протягивает ему руку, будто поздороваться. — Нет, давай сама на ноги вставай, без рук.       Девушка делает усилие и, раскачавшись и держась за стену, встаёт, продолжая что-то ещё бормотать на своём наркоманском. Вся грязная, чёрные джинсы и пальто изгваздано в извёстке или непонятно в чём ещё.       — Пошли на улицу, красотка, — Отабеку наконец удаётся разглядеть девушку поближе. И в принципе, на бомжиху она не тянет, короткие волосы подстрижены аккуратно, только что грязные, и лицо не опухшее, и одежда на ней приличная.       — Так, парни, давайте вперёд, с фонариком, чтобы мы видели, куда выводить её. — Отабек вместе с Русланом придерживает девушку, но та и сама неплохо держится, хоть и шатается. — Давай, переноси вес тела на левую ногу и пошли. Аккуратно, под ноги смотри.       — А где моя сумка?       — Твою мать, — ругается Лена, врезавшись в их спины.       Девушка уже почти разворачивается, но Отабек крепко держит её за воротник пальто и просит парней сходить принести. Те ржут, что не прикоснутся к ней, но идут выполнять после того, как Отабек поторапливает их.       — Ты где живёшь? — продолжает он допрос, когда они возобновляют движение по заброшенным коридорам.       После долгой паузы та поднимает на Отабека стеклянные глаза и называет адрес в соседнем районе.       — Ни хрена себе, а здесь что делаешь?       Девушка вдруг начинает страшно и неразборчиво кричать матом.       — Да не ори ты, нормально объясни!       — Х-холодно, мне просто было холодно, — едва шевеля языком, отвечает та.       — Так шла бы домой, там тепло. Или тебя притащили сюда?       — Меня притащили сюда!       — Что это за уроды?       — Виталя — нрмлный парень, — притихшим голосом отвечает она, послушно поднимая ноги над порогами и даже стараясь руку держать так, словно доктор её на набережной выгуливает под локоть.       — Нормальные Витали таких красивых девушек в кафе водят, а не по развалинам, — усмехается Отабек. Они почти выбираются наружу, когда девушка вдруг застревает в проходе и оборачивается, глядя на него. — Ну что ещё? Иди давай.       — А как ваззовут? — с претензией на кокетство спрашивает девушка.       — Виталя меня зовут, поедешь со мной кататься?       Лена громко хохочет сзади, а Отабек подталкивает девушку, пока она не опомнилась, держа её под локоть, чтобы не упала.       Общими усилиями её затаскивают в машину и, сняв перепачканное пальто, укладывают на каталку. Тощая, с ссадинами по рукам и голому впалому животу. Лена качает головой, глядя на это безобразие и бормоча, что девушка наверняка младше её, а выглядит на все пятьдесят.       — Вы пока не уходите, — говорит Отабек парням, которые даже не собираются никуда валить и с интересом заглядывают в салон. — Руслан, оформи её пока, опись сумки проведи за подписью свидетелей, ну ты и сам знаешь.       — Ага.       — Блядь, весь измазался, — Отабек ладонью стряхивает со штанов и куртки белое напыление, растерев ещё сильнее. Подходит к девушке и пальпирует пульс на левом запястье. — Что принимала?       — Пирацетам.       — Травма головы что ли была? Что-то беспокоит сейчас? — спрашивает он громче, пока она не начала думать над предыдущим вопросом и не зависла. Смотрит, как Руслан заполняет бланки, а девушка вдруг поднимает руку и начинает тыкать пальцем в то место, где он только что щупал пульс.       — А чё ты… — она с трудом пытается сформулировать мысль, подбирая слова, и настойчиво тычет пальцем, что-то показывая Отабеку. — Ты чё щаззделал? Вот щас… что этбыло?       — Я тебе свою энергию передал, — терпеливо дождавшись, отвечает Отабек, глядя, как Лена набирает шприц.       — Не-е-ет, ты вот щас… трогаешь мне руку… и мне плохо.       — Неправда, обычно всем хорошо, когда наш доктор их трогает, — смеётся Лена, вставая с другой стороны. — Разворачивайся давай, уколю.       Отвезя девушку в стационар, едут на станцию, и остаток ночи проходит более-менее спокойно и без приключений. Только под утро они бегают по кладбищу за учётной бабкой, которая ищет дерево, на каком бы повеситься. Осеннее обострение.       За час до пересменки, грустные, сидят втроём на кухне, хотя очень хочется прилечь, да просто вытянуть гудящие от ходьбы ноги, и отпаиваются кофе. Лена втыкает в телевизор, изредка комментируя новости, Руслан — в гаджет. А Отабек отсчитывает минуты. Юра уже отписался ему, что у него тоже ночка выдалась сумасшедшая. Еле успели вытащить из окна одного поехавшего кукухой, а Юру укусила в руку пациентка, когда он пришёл с утра осмотреть и промыть её трахеостому. Он тут же скидывает фото двух флаконов для процедуры, на одном из которых кто-то то ли в спешке, то ли по приколу написал маркером «трах», а на втором — «рот»: смари кто-то развлекается :DDD       Отабек усмехается, устраиваясь на диване поудобнее. Сонливость слетает моментально, и настроение стремится к максимальной отметке, стоит только подумать, что скоро он обнимет Юру, увидит его смешливую улыбку и яркие глаза. но это еще ничего по сравнению вот с этим сестра на столе у меня оставила       И присылает фото с пачкой бланков с анализами, к которым сверху прикреплена записка, где торопливо, но вполне разборчиво выведено маркером АНАЛ ПЛИСЕЦ ЮС. Отабек фыркает, забыв, что находится не один в комнате, и набирает ответ: Звучит как предложение иди в жопу ей 60 лет изврат А я думал это мне да бля Бек В О Т как звучит предложение :D       И скидывает вдогонку предыдущее фото, с прифотошопленным рядом со второй бутылкой знаком вопроса и с кучей подмигивающих смайлов. Юра-Юра, качает головой Отабек, улыбаясь. И думает, слабо было бы Юре предложить это ему в лицо. Он бы с ума сошёл. Могу заехать забрать тебя, если подождешь Если получится свалить пораньше ммм заманчиво а разве не ты вчера говорил? утром чтоб был у меня. в постели. голый :D Я Пока паркуюсь, зайдешь первый и сделаешь вид, что уже давно там как так и было :DD окей давай постарайся там не задерживаться а я пойду прививку от столбняка делать бля (((       Отабек улыбается, поглаживая гладкий экран и краем уха слушая, как Лена нараспев говорит, что у кое-кого кто-то появился, а ей так хочется погулять на свадьбе. Но он не реагирует. Открывает предыдущие фото с Юрой, но тут же закрывает, иначе скоро стояк будет очень сложно скрыть. А чуть позже приходит уведомление о новом сообщении, и на экран выплывает несчастное Юрино лицо. пиздец какая больная прививка D: полспины отвалилось не давай меня 2 дня в душ ходить мне буду грязным и вонючим и ты меня бросишь Ты меня еще не видел после смены Я по такой помойке ползал ночью ну разве мы не идеальная пара? :DDD       — Отабек, поделись, над чем там уже полчаса угораешь, — слышит он Ленин голос, — скучно, пиздец. И когда ты уже познакомишь нас со своей избранницей?       Тот воровато убирает телефон, стирая ухмылку с лица, и поглядев на часы, сбегает под предлогом заполнять ненавистные журналы. А за двадцать минут до конца смены не выдерживает, зная, что Юра его уже ждёт, быстро переодевается, но почти у самого выхода слышит голос их начальника:       — Отабек, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.       — Блядь, — цедит тот себе под нос и уже хочет сделать вид, что не слышал, и свалить, но разворачивается и смотрит на главврача, выглядывающего из своего кабинета, будто специально его поджидающего. — У меня рабочий день закончился.       — Ваш рабочий день заканчивается в девять ноль-ноль, а сейчас, — тот демонстративно смотрит на часы на запястье, — восемь сорок пять.       — Меня уже сменили.       — Отабек Фархадович! — повышает тот голос, видимо, рассчитывая впечатлить его этим. Отабек не впечатляется.       — О как, даже Фархадович.       — Вы хотите уйти отсюда с плохой характеристикой? — отсюда видно, какой злостью наливаются глаза начальника. Слишком молод и неопытен, долго не продержится.       — А он, наверное, хочет, чтобы мы ему тёмную устроили однажды, — шепчет Отабеку мимо проходящий врач.       — Я Вас не задержу надолго, — настаивает тот, прекрасно всё услышав, но не отпуская взглядом и приглашающе распахивая дверь кабинета.       Отабек тянет время, а потом перекладывает шлем в другую руку, подтягивает лямку рюкзака на плече и неторопливо шагает внутрь. Но отказывается от предложенного стула напротив начальского стола и остаётся подпирать дверь. Дмитрий Олегович пристально смотрит на него, сцепив пальцы рук перед собой на столе, а Отабек делает вид, как ему глубоко срать на то, что тот собирается ему сказать.       — Вы уже подыскали себе новое место?       — Да, — не раздумывая отвечает Отабек, прижимаясь лопатками и затылком к двери.       — Если не секрет, где?       — Следующий вопрос.       — Отабек, я…       — Фархадович.       Тот сдержанно улыбается, сжимая пальцы. Отабек красноречиво смотрит на настенные часы.       — Я Вас вызвал не для того, чтобы отчитывать или ещё что-то. У меня к Вам просьба. Не приказ, — уточняет Дмитрий Олегович, заметив, как дёрнулись у Отабека брови. — Именно просьба — поговорить с коллективом. Я просто не знаю, что мне делать со всеми этими заявлениями об уходе, и где найти новых сотрудников, — с сожалением кивает он на стопку бумаг на краю стола, пока Отабек пытается скрыть удивление и держать лицо. Совсем не такого разговора он ожидал. — Я понимаю, что с самого начала вёл неправильную политику. Но наша организация сейчас погрязла в огромных долгах, и поэтому мы находимся в такой экономической даже уже не яме, а жопе. Но я очень рассчитываю на то, что сумею всё наладить.       Отабек усмехается.       — А при чём здесь я? Почему Вы сами не поговорите об этом с работниками, а просто ставите их перед фактом?       — Да потому что мне уже не поверят, я же вижу, как все озлоблены на меня. А Вас здесь уважают.       Отабек ведёт плечом, молча обозначая своё отношение.       — Их расположение к себе Вы вряд ли уже вернёте, конечно, но я так понимаю, оно Вам не особо и нужно. Просто как говно себя не ведите и войдите в наше положение. Вы можете полишать людей премий в счёт долгов, но по-нормальному это объясните, а не так, что — денег нет, ну и идите нахуй, делайте, что хотите, а меня не ебёт. И штрафовать за то, что мы позволяем себе отдохнуть в перерывах между вызовами, это тоже пиздец.       — Я знаю, тут я перегнул, но дело не только в этом, Вы знаете. Многие собираются уходить в знак солидарности из-за Вас. Но поймите, что меня припёрли к стенке, и я вынужден был принять меры.       — Я понимаю, — холодно отвечает Отабек, не сводя с него прямого взгляда, и тот выдерживает, сам не отводит.       — И закрыть глаза на все Ваши нарушения, жалобы на Вас тоже не могу. Как и написать неправду в служебной характеристике. Я под Вас не копаю, но если ко мне придут с проверкой и попросят показать ведение документации по наркотикам, что я им покажу?       Отабек замирает, увидев перед ним на столе тот самый журнал приёма и сдачи наркотических средств, в котором за него расписался с вечера Никита. Он поудобнее перехватывает шлем, прижав его к животу, и делает взгляд ещё надменнее.       — Вы хотя бы в него заглядывали? — пытливо смотрит в ответ Дмитрий Олегович. — Сверяли количество ампул?       Отабек молчит, пристально глядя в глаза начальника, чувствуя, что ещё немного — и хладнокровие подведёт его. Он кусает щеку изнутри и понимает, что сейчас провалит проверку. Скажет нет — и привет, очередной штраф. Скажет да — а если это окажется подставой, и он сделает ещё хуже, и не только себе?       — Да, — твёрдо отвечает он, глядя точно в глаза.       — Прекрасно, — после длительной напряжённой паузы резюмирует тот, отпуская Отабека взглядом. — Это хорошо, когда есть напарники, которым доверяешь.       — Я Вас понял, — Отабек снова кивает на часы на стене. — Что-то ещё? До конца рабочего дня — четыре минуты.       — Так Вы выполните мою просьбу?       — А мне тоже можно будет остаться, если я это сделаю?       — Ну… — тот вынужденно опускает взгляд. Отабек усмехается.       — Расслабьтесь, я всё равно ухожу отсюда, и в характеристике на самом деле можете написать, что хотите, мне плевать. А с остальными я поговорю, с кем смогу. Но ничего не обещаю, от меня мало пользы будет, это Вам нужно с ними разговаривать.       — Спасибо, Отабек. Фархадович, — добавляет с улыбкой начальник.       — Да не за что, — равнодушно жмёт плечом тот. — Девять ноль-ноль, всего хорошего.       Он выходит из кабинета, по пути на улицу набирая Нику сообщение. И едет в больницу, увозя в мыслях странный разговор с начальником.       Отабек ещё никому не говорил, даже Юре, про своё новое место работы. Он разослал свои резюме на разные станции скорой, а позвонили с той, где начальником оказывается его бывший коллега. Тот с радостью и без вопросов обещает его взять, правда, пока на место временно отсутствующего в декрете работника, зато в том же обслуживающем районе, что не может не радовать.       — А там дальше оформим тебя ещё как-нибудь, не переживай, — уверяет он. И даже готов взять его без пройденной медкомиссии, но Отабек всё равно сдаёт все необходимые анализы. Это формальность, которую он делает больше для себя.       Он стоит, опираясь задницей на мот, и смотрит, как меняется выражение на Юрином лице с сонно-апатичного до радостного, когда замечает его. Видно, как старается не слишком палиться, но не может, не получается сдержаться. Любимые губы растягиваются в широкой солнечной улыбке, и их очень хочется поцеловать. Прямо сейчас. Отабек не обращает внимания на того, с кем мимоходом здоровается Юра, пока идёт к нему. Только на него смотрит, взглядом ведя по его телу и цепляясь за всё подряд. За дырку на джинсах, за голые лодыжки, подмечая, что слишком уж он легко одет; за трогательный бантик завязанного бинта на левой кисти и красную нитку на запястье. Чем ближе подходит, тем ярче становятся цвета, громче стук сердца в ушах.       — Привет.       Красивый, такой красивый, что сердце где-то не на месте. Юра волнуется будто, закидывая рюкзак за плечо и теребя за кончик бинта. Стягивает резинку с завязанных в пучок волос, чтобы надеть шлем. И Отабек усилием воли заставляет член улечься и сосредотачивается на дороге, а не на коленях, то и дело прижимающихся к его бёдрам. На руках, касающихся его плеч на поворотах.       Он тормозит за двести метров до дома, Юре пешком — минуты три.       — Я тебя здесь высажу, дойдёшь сам? А я в магазин ещё заеду, дома холодильник пустой.       Тот безропотно ссаживается, вынимается из шлема, встряхнув волосами и выплёвывая их изо рта, и Отабек ещё с минуту наблюдает за его походкой, удаляющейся ровной спиной и маленькой круглой попой в узких джинсах, обтянувших стройные ноги. И это всё — моё, думает. От переизбытка нахлынувшего и от предвкушения слишком крепко сжимает рычаг сцепления, и Юра оборачивается на звук взрычавшего движка. Улыбается, поднимая вверх большой палец. Отабек отвечает ему тем же.       Поехавший, какой же он поехавший.       А чуть позже, затащив пакеты домой, раздевается на ходу, ныряет под одеяло к Юре и натыкается там на него, ещё не заснувшего и — совсем не голого, как договаривались.       — Это что ещё такое? Юр, — рычит ему в ухо. — Я, по-моему, ясно сказал тебе быть голым.       — Счас вообще уйду, — бурчит тот, отпихивая его плечом и вцепляясь в край одеяла, — раскомандовался, блядь. Ты окно забыл закрыть, у тебя дубак, пиздец.       — Я тебе уйду. — Он целует трясущегося, пытающегося согреться Юру и сразу ныряет ладонью в трусы, нащупывая мягкий нежный член. — М-м, привет.       Юра перестаёт уворачиваться, хмыкает, толкнувшись ему в руку, и отвечает стоном в губы, возится под одеялом, накрывая их обоих с головой, притискиваясь дрожащим прохладным телом, и уже сам стаскивает с себя лишнее, даётся в руки, ласкается, так искренне и несдержанно реагируя на прикосновения. И Отабек с ума сходит, оглушённый, обезоруженный, прищемляет кожу на ключице зубами, приласкивает языком вставшие острые соски и покрытое мурашками плечо, целует запястье рядом с бинтом. Юра тут же руку убирает, пытаясь зубами разорвать бинт. Отабек останавливает его, шепчет, не надо, и залепляет его подвижные губы поцелуем. Опрокидывает на спину — и направляет взгляд вниз, где аккуратный член Юры пачкает его подрагивающий живот. Замирает, давая себе насладиться зрелищем, пока тот не начинает нетерпеливо ёрзать под ним. А в глазах — столько мольбы.       Одеяло летит в сторону, Юрины прохладные ягодицы вминаются в простынь.       И позже, отходя от полученного собственного удовольствия, Отабек получает удовольствие не менее острое, наблюдая за сладко вздрагивающим Юрой. Член дёргается в спазмах, пачкая его кулак. А все перебираемые мысли в голове упорядочиваются. И наступает звенящая тишина.       Будто заканчивается песня, а финальный аккорд ещё долго звучит в ушах.       Юра уносится ближе к вечеру, выспавшийся и абсолютно размякший после их секса при пробуждении. Никуда не торопящийся Отабек наблюдает с разворошенной постели за мельтешением его лохматой башки и голой задницы из ванной в комнату и на кухню, и смеётся, что лучше бы ему уйти сейчас, иначе он запрёт и не выпустит эту задницу за пределы квартиры. Юра тычет ему из-за плеча средний палец, пританцовывая у плиты, варя кофе и одеваясь одновременно.       В ожидании курьера с заказанными расходниками для татуировок и материалами для ремонта, Отабек готовит ужин, периодически возвращаясь мыслями к Юре и его тонкому отзывчивому телу в руках. Тот и сам не даёт о себе забыть, написывая в свободное время, пока занят своими делами.       А вечером Отабек заступает на смену в автомастерской Киры, перед этим заехав, как и обещал, к Свете в больницу.       Последняя смена на скорой, как назло, выдаётся самой трэшовой. Юра жалуется на то же самое и говорит, что это какая-то закономерность, или вселенский заговор против отпускников. Весь день с утра они отлавливают и развозят постоянных своих клиентов-алкоголиков. А перед обедом поступает вызов: в парке напротив госучреждения кто-то обнаруживает тело и просит, чтобы его забрали.       — А чё сразу нас вызывают, а не полицию? — недовольно ворчит Лена, подкрашивая в машине на ходу губы. — Подошли бы сами, разобрались, может, ему уже не нужна помощь. А они в окно его увидели и давай нам сразу звонить.       Они тормозят у входа в парк, но проезда дальше нет, приходится выйти и прогуляться пешком в поисках обозначенного тела. В это время парк пустует, это частная охраняемая зона, и насколько хватает взгляда, никаких тел нигде не наблюдается. И они просто прогуливаются втроём по дорожкам, осматриваясь и дыша воздухом, воспользовавшись передышкой.       — Отабек, как я тебе завидую, последняя смена, ещё и до вечера, — стонет Лена, повиснув на его плече. — Как мы без тебя будем? И так все нормальные врачи разбежались, одни пенсы остались. Руська тоже уже на рельсы встал, да?       — Да пока ещё нет, — пожимает тот плечами, — поработаю, а там посмотрим.       — Куда, кстати, отмечать пойдём, а?       — Сейчас если никого не найдём, поехали где-нибудь посидим, — осматриваясь, отвечает Отабек, — обед за мой счёт.       — Ты, конечно, лапушка, Отабуся, знаешь ведь, как я люблю пожрать и не откажусь от халявного бургера, но сам же понимаешь, что я имею в виду не совсем обед, — смеётся та, подтыкивая его локтем в бок. — Точнее, совсем не обед.       Отабек, переставший слушать уже после нового производного от своего имени и начавший смеяться, клятвенно обещает напоить после смены всех шампанским, а потом видит идущего им навстречу молодого человека в костюме. И их смех тут же прекращается.       — А вы не торопитесь, — недовольным тоном произносит тот. — Полчаса вас уже жду.       — А к кому Вы нас вызвали?       — Пойдёмте, он там, — тот машет рукой за спину, зовёт следовать за собой и приводит к скамейке, не заметной за кустами. На земле, положив на сиденье ноги, лежит мужчина в похожем костюме. Отабек надевает перчатки и вместе с Русланом, поставившим сумку с медикаментами на скамейку, подходит ближе. Глаза мужчины закрыты, но цвет лица нормальный. Отабек прикладывает два пальца к сонной артерии — пульс есть, немного ослабленный. Наклонившись ещё ниже, поднимает веко — зрачки неестественно расширены и на свет сужением не реагируют. Принюхивается, чувствуя характерный запах. Он хлопает его по щекам, а потом подаёт Руслану знак помочь, хватает за пиджак и усаживает на скамейку. Мужчина начинает приходить в себя.       — Вы его знаете? — спрашивает Отабек молодого парня, стоящего в стороне и наблюдающего за ними с долей отвращения.       — Нет.       — Но он у вас здесь работает? Не мог же он такой нарядный из другого места прийти. — Отабек пытается заглянуть в глаза мужчине и поймать его блуждающий пустой взгляд.       — А какая разница? Увезите его отсюда — и всё. — Отабек не разгибаясь оборачивается к нему.       — Зачем? Ему и тут, по-моему, неплохо. Да? — спрашивает Отабек у мужчины, который наконец фокусирует на нём взгляд и бездумно улыбается. — Что-то болит?       — Вы издеваетесь? Это вообще нормально, что человек тут лежит?       — А в другом месте ему можно лежать? Рус, поднимаем.       — Пиздец, скорая помощь называется, — не угомонится всё костюм. — Что за государство такое?       — Что за люди, в первую очередь, такие, — отвечает ему Лена, не выдержав, — при чём тут государство?       Тот что-то возмущённо начинает отвечать, но Отабек не слушает. Они ставят мужчину на ноги и пытаются вести его, едва переставляющего ноги, придерживая с трёх сторон. И никуда не торопясь, идут к выходу из парка по дорожке. А вызвавший скорую идёт перед ними и снимает на смартфон, попутно комментируя, и у Отабека очень чешутся руки.       — Ты бы хоть горизонтально снимал, блогер, блядь, — со смешком произносит он.       — Я знаю, как снимать!       — Вот не дай бог твоей маме наша помощь понадобится, — громко говорит Елена, — а такие, как мы, в это время будем такого, как этот, вытаскивать. Вы, наверное, все думаете, что бессмертные?       — Лен, — Отабек привлекает её внимание и движением головы показывает, что не надо, не связывайся. Под прицелом камеры они доводят волочащего ноги мужчину до машины, загружают его и садятся сами.       — Пиздец, как же заебали такие ублюдки! — ругается Лена, как только задвигает дверь в салон, отсекая назойливого парня с его телефоном. Отабек уже измеряет давление, а после начинает расстёгивать пуговицы на его рубашке, чтобы снять экг.       — Почему к нам такое отношение? — спрашивает Руслан, разматывая провода портативного аппарата. — Мы же им помощь оказываем.       — Какой ты ещё маленький, Руська. В том-то и дело, — горько усмехается Лена, отламывая верхушки с ампул и вскрывая упаковки со шприцами, — по их мнению, мы им не помощь оказываем, а услуги, причём на государственном уровне, то есть по сути, мы для них не лучше чиновников, и зарплаты получаем соответствующие. И значит, всем им должны. Вот так.       Отабек ждёт, пока Руслан присоединит электроды, нажимает на пуск, равнодушно следя за выходящей из аппарата лентой с выведенным частоколом линий, повторяющих дёргание чужого сердца.       — Ну чего там? Как обычно?       — Да, тахикардия — двести. Давай, катетер ему вгони сразу, пока спокойный… Бля-адь, держи его, — Отабек едва успевает отскочить, когда мужик внезапно приходит в себя и, свесившись с каталки, начинает обильно блевать на пол. Его держат за плечи, не давая упасть.       — И обоссался. Ну класс.       — Дядь Лёш, рацию, — просит Отабек в окошко кабины. — Это вторая ноль-два, мы на дезинфекцию.       — Вторая ноль-два, принято.       — Можно я в машине на дезинфекцию останусь? — стонет Лена. — Душ уже не поможет. Сглазили, блядь.       — Праздник что ли какой? Я не понял, чё все бухают, а мы — нет? — возмущается дядя Лёша за рулём на очередном выезде.       — Обычный вторник, — смеётся Руслан.       Это уже четвёртый вызов на «лежит на улице без сознания» и «пил, плохо». Они только отмыли машину от угашенного госслужащего, как приходится спасать такого же, что сначала бегает от полиции вокруг машины скорой, пока его не скручивают. После вопроса Отабека, с кем он поедет — с весёлыми ребятами в серой форме и с пистолетами, или с ними, но с иголками, — тот выбирает второй вариант. А после всё равно сбегает, едва его довозят до приёмного. Потом они пытаются утихомирить на улице голого деда, кидающегося на них с бутылкой.       А ещё чуть позже встревают в серьёзные разборки.       Они везут эпилептика, забранного из торгового центра, и посреди дороги он выдаёт клиническую смерть.       — Дядь Лёш, тормози! — орёт Отабек, удерживая с Русланом мужчину на каталке. Выключает звук на истошно пищащем мониторе, сигналящем об остановке сердца.       Водитель реагирует мгновенно, мягко качнув машину, и они не сговариваясь распределяют роли. Лена оперативно готовит адреналин и шприцы, Руслан кидается в изголовье с мешком Амбу, запрокидывая мужчине голову и осматривая горло. И одновременно Отабек начинает качать сердце, встав в полный рост над каталкой. Он отсчитывает ритмичные нажатия на грудную клетку и делает паузу, во время которой Руслан пытается нажать на мешок с кислородом. Безуспешно. Проходимости воздуха мешает что-то, застрявшее в глотке.       — Давай я, а ты качай, — Отабек быстро меняется с ним местами за секунду, лезет пальцами в перчатке в рот мужчине, вычищая остатки рвотных масс, ставших причиной удушья. А потом прилаживает маску к лицу, подтягивая вверх нижнюю челюсть, чтобы сохранить герметичность, и два раза нажимает на мешок, загоняя в лёгкие воздух. Грудная клетка тут же раздувается.       Они слышат длинный автомобильный сигнал где-то совсем рядом, резкие хлопки дверей, свист и громкие выкрики снаружи. Не обращая внимания, продолжают реанимировать, Отабек ждёт, пока Руслан снова отсчитает тридцать раз, и вдувает воздух снова. Лена ждёт указаний, когда можно будет поставить катетер и двигаться в стационар.       За спиной вдруг раздаётся оглушительный удар в бок их машины, в сопровождении с агрессивными воплями с матом.       — Это чё ещё такое? — испуганно пригибается Руслан, сбиваясь с ритма.       — Не останавливайся! — рявкает Отабек. — Продолжай!       — Приехали, блядь, — ругается Лена, для верности дёргает внутренние замки, проверяя на прочность. Снаружи слышно, как наглые голоса орут «э, слышь, машину убери, проехать надо!» и стучат по стеклу.       — Я не могу отъехать сейчас! — орёт в окно дядя Лёша. — У нас человек в машине умирает!       — Звони диспетчеру! — перекрывая канонаду усиливающихся ударов кулаками и ногами, кричит Отабек. — Лена, ставь сейчас и поехали!       Та вскрикивает, когда по стеклу с её стороны хлопают со всей силы рукой. Но стекло удар выдерживает.       — Да они, блядь, совсем ебанулись?!       Грохот усиливается, будто несколько ног и рук одновременно со всех сторон колотят в обшивку, сотрясая и раскачивая салон. Дядя Лёша орёт в рацию о нападении на скорую. Лена изловчается в несколько секунд ввести в вену трубку, Отабек кричит водителю уезжать, и машина резко сдаёт с места с включившейся сиреной. Времени дожидаться патруль у них нет, их не преследуют — и ладно. Отабек меняет Руслана, продолжая энергично продавливать грудную клетку и глядя в безжизненное лицо мужчины, на его дёргающуюся голову. Качает, не обращая внимания на немеющие в неудобном положении плечи. Не останавливается до самого приёмного, куда они передают реанимированного, только после выдыхая.       И плевать уже на то, что все они могли пострадать, и спасибо им за это никто не скажет, и даже в новостях их имена не промелькнут, оставшись в криминальной хронике как очередное безымянное происшествие посреди дня в центре Москвы. Ничего необычного.       — Охуеть, — произносит Руслан, сидя прямо на полу салона и разминая руки. Отабек его понимает. Однажды они наглухо застряли в пробке, и Отабек полтора часа качал сердце. Он не чувствовал рук к моменту приезда в больницу. Того парня так и не вывезли.       — Пиздец, мне надо срочно выпить, — выдыхает Лена. — Отабек, как хочешь, дорогой, но мы сейчас едем на ёбаную дезинфекцию моего организма через ближайший алкошоп. А то я коня, блядь, двину, пока ты проставишься!       Отабек не возражает. Им всем необходимо успокоиться. И заведя машину в гараж, они устраиваются прямо в салоне, распив на троих бутылку коньяка. А дядя Лёша долго ходит, сокрушаясь, вокруг своей малышки, как он называет свой форд, и любовно гладит её поцарапанные и побитые бока.       Ближе к вечеру, после ещё нескольких алковызовов и очередной внеплановой дезинфекции машины, Отабек созванивается с Юрой. Смертельно уставший, слушает в динамике его взволнованный голос, обмирая от каких-то новых, волнующих его хрипловатых интонаций, а тот радостно делится, что его отпустили во внеплановые отгулы. Отабек улыбается, прижимая телефон к уху и радуясь за него, и понимает, как чертовски сильно соскучился. Слабо надеется, что за несколько часов до конца их бригаду не побеспокоят, и собирается скоро приехать. Увезти Юру домой и не выпускать из рук, пока силы не покинут, и уснуть рядом.       Но планам сбыться не суждено. Он уже почти готов выезжать к Юре, как поступает вызов на автодорожку, а все бригады как назло заняты.       По пути на место происшествия Отабек два раза нажимает в инстаграм на красивое Юрино сэлфи у входа в приёмное. А потом в глаза бросается яркая россыпь смайлов в последнем комментарии от некоего ILya_69, и у него непроизвольно дёргается губа. Не слушая разговоры в салоне, заходит на чужой аккаунт и хмуро листает фотографии смазливого парня в сером костюме пожарного, многочисленные зеркальные сэлфи с голым торсом, фото с отдыха с доской для сёрфа, на каждом снимке — с улыбкой в пол-лица; касается экрана, включая звук на видео с учениями, где тот же пожарный, перемазанный сажей, в каске, и всё равно красивый. А потом возвращается на Юрин профиль и под каждым его редким постом находит комментарии от него. Хмыкает, уставившись перед собой в лобовое стекло на ускользающее под колёса полотно дороги. Смотрит на загорающиеся в вечерних сумерках уличные фонари.       Спустя какое-то время заходит снова, отправляя Юре сообщение, и замечает, что комментарий под последним постом исчез.       А потом становится не до этого. Сначала ждут приезда спасателей, чтобы те вытащили пострадавшую женщину из заблокированной от удара об отбойник машины. А везя её в приёмное, Отабек показывает Руслану, как выпустить скапливающийся воздух из лёгкого, когда нет специальной иглы.       — Если нет переломов, то можно завести руку пациента за голову, так легче будет попасть, — он демонстрирует это на женщине, лежащей на каталке. — И если у тебя нет пункционной иглы, бери обычную, для капельницы. Держи её посередине, чтобы ввести не всю. Нам всю не надо, нам достаточно только воздух выпустить. И смотри, — Отабек двумя пальцами нащупывает середину ключицы женщины и соскакивает с неё на первое ребро, — вот здесь, в межреберье. Попробуй сам, ты должен почувствовать это пространство. И вводи, прям не бойся, втыкай, услышишь свист — это воздух выходит, и значит, попал.       Получается с первой попытки, и довольный и весь вспотевший Руслан радуется успеху, павший духом после неудачного прочищения дыхательных путей у пациента с клинической смертью, перед самым нападением на их машину.       Заезжая с каталкой в приёмник, Отабек сталкивается взглядами с Никифоровым, про которого с таким воодушевлением рассказывал по телефону Юра. Тот искренне улыбается ему во весь рот, будто они лучшие друзья и находятся не на рабочем месте, а где-то на светском рауте, и на нём не хирургический костюм, а по меньшей мере троечка от Тома Форда.       — Отабек, здравствуй! Рад тебя видеть.       — Виктор, — Отабек не может сказать того же, но сдержанно кивает, помогая закатить привезённую пациентку в смотровую и переложить на стол, быстро докладывает данные о её состоянии, а потом протягивает Виктору планшетку, пока тот ещё не занят и ждёт, когда женщину приготовят для осмотра. — Распишешься?       — С удовольствием.       Тот ставит размашистую подпись внизу документа, странно поглядывая на Отабека.       — А Юра только что уехал с Милой, — словно между прочим сообщает он. — Они тут неплохо бухнули и уехали куда-то дальше кутить.       Отабек кивает на пациентку.       — Я в курсе, я как бы по делу приехал. — А сам очень старается не выдать разочарования, потому что ни черта он не в курсе и вообще-то рассчитывал, что Юра уже ждёт его дома. В телефоне — пропущенный от него, который он не слышал, пока был на месте происшествия, а в Юрином сообщении ничего не разобрать, и Отабеку это очень не нравится.       Он задерживается на посту, заполняя нужные бумаги, и уже собирается возвращаться сдавать свою последнюю смену, что давно закончилась, а внутри разворачивается клубок ядовитых предчувствий, когда его окликает освободившийся Никифоров:       — Отабек, пойдём покурим?       Тот долго смотрит на него, мрачнея с каждой секундой, прежде чем ответить:       — Ну пойдём покурим, — и они доходят почти до дверей на улицу, как их догоняет сестра с трубкой внутренней связи в руке:       — Виктор Михайлович, Вам с оперблока звонят!       — Да блин, — тихо ругается тот и смотрит на Отабека, уже взявшегося за ручку двери. — Подожди меня, пожалуйста, на улице, если не торопишься. Мне, правда, очень нужно с тобой поговорить.       И возвращается, на ходу недовольно спрашивая у сестры, кто и зачем звонит. Отабек смотрит ему в спину, смотрит на молоденькую медсестру, что-то ему объясняющую и впихивающую телефон в руку. А потом отворачивается и толкает дверь приёмного покоя.       Он отпускает свою бригаду, сказав, что подъедет позже; Лена очень душевно обнимает его, будто видит в последний раз. И Отабек остаётся один перед входом, рядом с той скамейкой, на которой делал утреннее сэлфи Юра. Он набирает ему, но в последнюю секунду сбрасывает. Пытается расшифровать его послание. В строке уведомлений висит обновление в инсте — Мила выкладывает сторис с Юрой у входа какого-то клуба, и у Юры очень, неприлично пьяные глаза. Отабек знает это его состояние. Он закуривает, разглядывая фото, название клуба ни о чём ему не говорит. Заходит в приложение карты и вводит в поисковик название. Проложенный маршрут выскакивает сразу, и это оказывается не очень далеко. Отабек медленно и глубоко затягивается, выдыхая дым в экран, на котором — уже новая сторис с красивым коктейлем и бутылкой водки на фоне мерцающих разноцветных огней и громыхающей музыки.       Сзади хлопает дверь, и Отабек убирает телефон, глядя на приближающегося Виктора. Смотрит, как тот прикуривает от зажигалки тонкую сигарету с чёрным фильтром, пахнущую чем-то кофейно-шоколадным, и начинать разговор не торопится.       — У тебя ко мне какое-то дело, Виктор? — первым не выдерживает Отабек через минуту напряжённого молчания.       — М-м, и да, и нет, — нерешительно тянет тот, улыбаясь и глядя как-то слишком проницательно. — Я просто не хочу лезть не в своё дело и боюсь, что ты дашь мне в рожу и будешь прав.       — Я завязал с этим, — холодно отвечает Отабек, косо глянув на него и затягиваясь.       — И это несказанно радует! — с преувеличенным энтузиазмом восклицает тот, мгновенно просияв, но тут же сникает. — Ладно, извини, сразу к делу. Про Юру ходят нехорошие слухи. Я всего полдня работаю, но за это время очень многого наслушался. Я, конечно, сплетням не верю, про меня и не такие ходили, я и сам половину из них подтверждал своими поступками, — смеётся Виктор, но не найдя поддержки, подытоживает. — Но в целом, суть сплетен о нём я уловил.       Отабек сжимает челюсть и не смотрит на Виктора, возвышающегося над ним почти на голову. Они никогда не стояли так и не разговаривали один на один. Не то, что о личном, даже по работе почти не сталкивались. Но отчего-то кажется, что Виктор видит его насквозь и понимает намного больше, чем кажется. Потому Отабек и не смотрит на него, уставившись перед собой.       — А тебе какая печаль? — спрашивает он, и выходит почти равнодушно.       — Мне — никакой. Но Юра — мой протеже, и я ему желаю только добра, но меня он слушать не захотел, ты же его прекрасно знаешь, ему сказать ничего нельзя, — слышит он улыбку в голосе Виктора и последующий вздох. — Скучаю по тем временам, когда он был моим учеником и безоговорочно меня слушался. И уважал меня больше.       — Не думаю, что сейчас он уважает тебя меньше, — жмёт плечом Отабек, поднося сигарету к губам. — Наоборот, он переживал за тебя, когда ты улетел… куда ты там летал.       — Правда? — Виктор даже подходит ближе заглянуть ему в лицо, и Отабек видит в его глазах немалый процент удивления. — Он переживал за меня? Нет, погоди, стой, не отвечай, — тут же машет он перед ним руками, — я не тот вопрос задаю. Юра. Обсуждал. Меня. С тобой? — роняя паузы после каждого слова, спрашивает тот.       — Да, раньше он очень много говорил о тебе, — равнодушно отвечает Отабек, снова отворачиваясь и желая поскорее закончить этот разговор. Пока не рассказал, как Юра хотел лететь его возвращать.       — Ого, — Виктор пару раз глубокомысленно затягивается, и Отабеку, правда, очень хочется дать ему по лицу. — Ну, это потому, что я крутой врач, Отабек, но как мужчина я его не интересую, поверь мне. Может быть, сначала имела место быть легкая влюблённость, восхищение, но это нормально у молодых ординаторов, которые учатся у своих наставников, каким я был для него, он не отходил от меня, глотал буквально каждое слово, — он хихикает, выделив последние слова, прекрасно понимая, как двусмысленно звучит; небрежным движением головы картинно отбрасывает чёлку с лица. — Но не более. Он ничего себе не позволял, ни единого намёка не было на что-то большее, ни с моей, ни с его стороны. Юра не в моём вкусе, хотя он и очень, обалденно красивый мальчик. А ещё влюблён в тебя по уши, как кошка. Ты можешь ревновать, но у нас тут не Либерти-авеню, где, куда не ткни членом, попадёшь в гея. У нас никто не палится, ну кроме меня, конечно.       — Три вокруг него точно есть, — говорит Отабек прежде, чем понимает, что лучше бы ему уже заткнуться, и затягивается до самого фильтра, чтобы временно занять рот.       — Ты меня два раза посчитал? — усмехается Виктор, но по виду становится понятно — раскусил. Хотя откровений от Отабека не ждёт и сам вынюхивать не будет. — Нда, тяжело тебе, наверное, с этим жить, — докуривая и туша сигарету о перила, резюмирует он в возникшей паузе. — Серьёзно, Отабек, повторяю, лезть к вам в постель я не собираюсь, не моё это дело. Жаль только, что остальные этого не понимают, а у нас, знаешь ли, при всей процветающей толерантности, народ очень злой и, ну ты понял. Юра нравится очень многим, половина женского коллектива мечтает затащить его в койку, и я уверен, у нас есть даже самые отъявленные гетеросексуалы, которые частенько заглядываются на него и не отказались бы вдуть. А как устоять перед ним? Я бы клюнул в какой-нибудь из альтернативных своих вселенных, если бы не… — Виктор закашливается, проглотив окончание фразы, и начинает следующую. — И вам обоим повезло, что это сокровище досталось тебе. С зубками, с когтями, конечно, но ты хорошо влияешь на него, он очень сильно изменился рядом с тобой. И очень на самом деле напоминает мне меня, мне тоже было срать в своё время на мнение остальных, но мне и терять было нечего. А у Юры — большое будущее, он очень умный мальчик и крутой врач, он правда многое делает для того, чтобы стать лучшим. И даже когда он делает вид, что ему на всё поебать — ему не поебать, ему важно, что о нём думают. Поэтому хочется, чтобы он был аккуратнее, вы оба. А ещё ему вряд ли понравится, если он узнает, что я разговаривал с тобой об этом, — заканчивает Виктор в своём стиле.       — Это всё, что ты хотел сказать? — Отабек собирается развернуться и уйти, если это правда всё.       — Вы даже разговариваете одинаково, — усмехается тот. — Да, это всё, Отабек. Спасибо, что выслушал и не набил морду, а то у меня завтра свидание, хочу блистать.       Отабек кивает, не сводя пристального взгляда.       — Я тебя понял, Виктор, счастливо, удачного дежурства.       — Ой, да ну тебя! — Отабек уже не видит, зато слышит за спиной яростное тройное отплёвывание и едет на станцию сдавать дежурство. У него ещё нет ощущения, что он больше не придёт сюда, будто собирается после отпуска вернуться. Да и Лена обиженно говорит, что пока он не проставится, официально считаться уволенным не будет. Но настроения нет совершенно, и Отабек едет домой.       И не может найти там покоя.       Ходит из угла в угол.       Курит одну за одной прямо в квартире, неряшливо рассыпая пепел по полу.       Ждёт звонка, но набирает первым сам и слышит его пьяный голос, перекрикивающий музыку, вопли Милы, их смех. У Отабека к нему так много вопросов.       Кто этот Илья и как близко вы с ним знакомы?       И — зачем ты удалил его комментарий?       И ещё — он сейчас там с вами?       Юра его не слышит, потому что читать мысли не умеет. Он так просит приехать, и сопротивляться очень сложно. И плевать бы даже на планы на завтрашнее утро. Но Отабек не хочет быть тем, кто обламывает другим людям отдых. Снова и снова убеждает себя, что Юра заслуживает право отдохнуть.       Снова и снова обновляет ленту, следя за всё более пьяными сторис Милы. И если в первых ещё фигурировал Юра, то в последних его уже не видно.       Отабек делает выдох, остановившись перед зеркальными дверцами пустого стенного шкафа. Поднимает глаза, уставившись на своё отражение.       Вам обоим повезло, что это сокровище досталось тебе, Отабек.       Юра очень, обалденно красивый мальчик.       Он нравится многим… не отказались бы вдуть.       Он влюблён в тебя по уши, как кошка.       Отабек смотрит в глаза себе. А потом коротко замахивается и врезает кулаком по своему отражению, глядя, как от удара в стороны разбегаются паутиной ломкие трещины. Бьёт ещё, пробивая зеркало и тонкую дверцу насквозь. Бьёт, не обращая внимания на саднящую боль, на то, как осколки, осыпаясь, ранят его. Ломает хлипкий материал, отрывая дверцы с мясом и добивая ногой, растаптывая в крошево из стекла и щепок. Крушит до тех пор, пока не остаётся ни единого целого куска.       Закуривает, присев на край кровати напротив и глядя на содеянное. Рассматривает сбитые костяшки, руку в ссадинах и занозах. В висках ноет от стиснутой челюсти.       Он снова звонит Юре. Пускай ещё погуляет, не надо, чтобы он увидел это, а он потом что-нибудь придумает, свалит на ремонт. Но Юра уже не берёт, и Отабек снова слушает длинные гудки и последующую тишину в эфире, борясь с желанием разнести что-нибудь ещё. Вместо этого поливает руки хлоргексидином и вытаскивает крупные занозы.       А после выносит сломанные доски и стекло, заметая следы своего срыва.       Нажимает всё на тот же номер.       Несколько раз останавливает себя у входной двери, уже одетым, заставляет себя раздеться и снова достаёт сигареты из ополовиненной пачки, и курит, курит до тех пор, пока не начинает тошнить. И проблевавшись и смыв тяжёлые мысли в унитаз, принимает кое-как душ и идёт в кровать.       …Он не знает, сколько времени проходит с момента их разговора по телефону, в котором Юра уверяет, что скоро будет. Лежит, уставившись в мутный потолок, когда слышит неуверенные ковыряния ключа в замке. В первую секунду подскакивает, но ложится обратно. И делает вид, что спит, хотя от грохота, с каким Юра раздевается, кидает сапоги и матерится в коридоре, проснулся бы мёртвый. Отабек слышит, как тот сначала замирает, будто не решаясь пройти в комнату, а потом скрывается в ванной и ещё какое-то время там чем-то гремит, что-то роняет.       И когда Юра ложится к нему под одеяло, от него пасёт просто пиздецки. Смесью чего-то термоядерного, что неудачно попытались перебить мятной пастой и гелем для душа. Но всё-таки он дома, он пришёл, его пьяное чудовище, и лежит сейчас здесь рядом с ним, притихший, сопящий так громко, трясущийся то ли от холода, то ли от отходняка.       И Отабек не выдерживает.       Его Юра, такой горячий, возбуждённый, такой охуительно пьяный.       И так неумело врёт, скрывая раны, трогательно смущаясь голого Отабека перед собой, искренне раскаивается, и Отабек чует ответное желание. Несчастный, побитый, уставший, нервно облизывающий свои губы, с топорщащимся привлекательным бугорком в трусах. Такой, сука, желанный, как только сам не понимает?       Трахаться хочется очень сильно.       И как же охуенно трахать Юру без презерватива.       У Отабека просто нет никакой возможности подумать о них. Чёрт, даже если бы последних «чистых» анализов не было у него на руках, он бы всё равно сделал это. Вряд ли планировал так скоро. Но — какого хуя?       И сорвавшись в это своё состояние, с отключившимся мозгом, он уверенно направляет себя меж ягодиц Юры, прямиком внутрь, не медля, пока тот осознает, что происходит. Но Юра не сопротивляется, Юра стонет и просит ещё, и Отабек сильнее двигает бёдрами, плотнее вжимаясь в стройное, податливое тело, проникая глубже мелкими рывками, слыша, как сбивается Юрино дыхание от того, как ему хорошо, видя, как отдаётся тот наслаждению, напрягая мышцы ануса так правильно, что Отабек уверен — тот без труда скоро научится получать анальные оргазмы.       Отабек всегда любил смотреть, как чужие, даже непредназначенные для этого, отверстия принимают объёмы его плоти. Это завораживает, вид того, как член растягивает тугие дырки, распаляет сильнее. И в презервативе он мог только ощущать сглаженное трение о стенки. Без него — всё совсем по-другому. Отабек чувствует, как чуть не скрипит от нажима анус, впуская его, как двигается кожица на члене под действием плотно сжимающих его мышц, чувствует каждую морщинку, видит, как его ствол выворачивает наружу колечко сфинктера на особо жёстких фрикциях. Юра кричит, но он и сам возбуждён до предела — его твёрдый эрегированный член свидетельствует об этом. И не соображая, что творит, помогает Отабеку, сам растягивая себя для него. И просит, просит ещё, подначивает толкаться вглубь, в уютную тесную теплоту, вводя своими невыносимо прекрасными стонами и криками в подобие транса. И выдыхает, выругавшись и так сладко сжав его внутри.       И когда Отабек полностью вдавливается в Юрино тело, его накрывает мощным оргазмом. Он бьётся в спазмах внутри него, чувствуя, как хватается Юра за его шею, слышит его крик. Крепко держит его, не давая отвернуться, вглядываясь в искажённое лицо. И запоздало видит лужицу спермы на Юрином животе, и то, как мнёт тот свой член, глядя на Отабека шалыми глазами.       Они приходят в себя, в сгущающемся в комнате тяжёлом запахе их выделений, член Отабека всё ещё внутри Юры, сжатый тугим кольцом мышц. И Отабек трахнул бы его ещё раз, не умолкающего ни на секунду, ненормально горячего своего маленького обманщика.       Утром он встаёт первый, не осмелившись будить Юру и стараясь не шуметь. Впрочем, тот спит крепко, пахнет сонным теплом и алкогольными парами, и выглядит таким сладко выебанным, чему-то улыбаясь во сне, что чувство вины немного притупляется. Отабек готовит завтрак и уезжает в больницу. А на вечер у него запланирована встреча с ребятами у Кирилла в автомастерской. Отменить не может, он же не знал ещё неделю назад, что Юра будет в отгулах.       А ещё Юра простывает, и оставлять его одного, пусть и с запасом лекарств, не очень хочется. Но он обещал откатить его машину в ремонт и покормить Шушу. И убедившись, что Юра принял все лекарства и из кровати в ближайшее время выползать не собирается, прибитый страшным бодуном, едет к нему домой.       Его никто не встречает и, пройдя внутрь, он сразу идёт открывать все окна. Осматривается в поисках спрятавшейся кошки и замечает Юрину не собранную постель. Маленькая узкая кровать будто ожидает прихода хозяина после смены. На дверце шкафа висят несколько его вещей, и в солнечных лучах танцуют встревоженные пылинки, осевшие на раздёрнутых шторах. Без Юры здесь всё кажется необжитым и неуютным. И Отабеку почему-то становится тоскливо.       В поисках кошки он проходит на кухню. В раковине сиротливо стоит вытряхнутая пепельница, а коробка с кормом обнаруживается в нижнем шкафчике, но на её встряхивание Шуша не выбегает. Наверное, такой рекламный ход, думает он, а на самом деле кошки не ведутся на эту ерунду. Взгляд падает на торчащую из розетки зарядку, и Отабек уже тянется её вытащить, а потом слышит какие-то звуки в ванной.       И застывает на её пороге, встретившись со взглядом огромных голубых глаз сидящей на унитазе Шуши, растопырившей все четыре лапы по ободку.       — Извини, — фыркает он и быстро выходит, закрывая за собой дверь и идя обратно на кухню. Точно не показалось? Надо было сфотографировать и Юре послать. А то, может, зря он ей лоток меняет. И думает, что если ещё услышит, как она за собой смывает, точно обалдеет. Но Шуша выходит через минуту, задрав хвост и оставляя за собой на полу мокрые следы от лапок.       — Привет. А ты ноги мыть не будешь?       Шуша садится на пороге кухни, смотрит на него, как на идиота, а потом принимается вылизывать подушечки.       — Понял, — кивает Отабек. Он чувствует себя немного глупо, разговаривая с кошкой, у него их никогда не было. Но наверное это нормально. — Есть будешь?       Насыпает ей корм в помытую миску, и Шуша подходит ближе, бодает его лбом в руку. Отабек тянется почесать между чёрных ушек, но та ловко выворачивается из-под руки, ощерившись, и ещё лапой замахивается для острастки.       — Ты обалдела, подруга? Вся в хозяина, оба дикие, — усмехается он, нисколько не обидевшись. И смотрит, как она щурится, отойдя на безопасное расстояние, и жмётся боком к косяку, выжидает, пока он отойдет, и только после этого принимается за еду. Отабек меняет воду и, на всякий случай — наполнитель в туалете. А то мало ли, какие у неё там свои кошачьи дела с сантехникой, помимо физиологических.       А после едет к стоянке больницы и забирает Юрину машину на станцию техобслуживания Киры, куда ещё утром откатил байк, пересев на внедорожник.       Он на самом деле очень соскучился по парням и их обыденным посиделкам в гараже за бутылкой пива, как раньше. Редко теперь когда удаётся собраться всем вместе. И Отабеку, правда, необходимо развеяться. Без задней мысли и не расценивая это как месть, он перестаёт на время думать о Юре, о том, как тот вчера развлекался без него, и о своём ночном срыве; об их охуительном сексе, при воспоминаниях о котором яйца сжимаются.       Хотя насовсем о Юре забыть не получается. Осматривая прогнившее днище его машины, Кирилл охеревает, как тот жопой ещё асфальт не скребёт с такой дырой.       — Не знаю, братан, можно, конечно, попробовать мастикой замазать, но я бы даже мараться не стал. Заебётся потом каждую неделю ездить к нам подмазывать. Легче продать на запчасти и купить подержанную.       — Ладно, я с ним поговорю.       — Если что, я могу подогнать недорогую. Нет, конечно, если он захочет, могу и понтовую, — изменившимся тоном тянет Кирилл, подмигивая и усмехаясь в бороду, — хаммер какой-нибудь. Ну а что? У мужика должен быть охуенный конь. Ну и что, что из-за руля не будет видно.       Отабек уже не злится на безобидные шуточки и уговаривает себя расслабиться, и немного пива помогает ему в этом. Он вливается в их привычные разговоры, поражаясь, сколько всего произошло у ребят за это время. Слушает, как Ольгин брат, Клим, недавно вернувшийся из Пятигорска, с увлечением рассказывает о поездке к ней в клинику и о том, что Олю скоро выписывают и везут домой. Она очень скучает по ним всем и передаёт привет, и Отабек безумно рад это слышать.       Он звонит Юре, когда понимает, что если поддастся уговорам остаться и выпьет ещё немного, то пробудет тут до утра, а его телефон уже выключен, и Отабек поздно вспоминает о забытом у Юры дома заряднике. Отмахнуться от дурных мыслей не получается, и спустя недолгое время в мрачном предчувствии он едет домой.       Раздеваясь в коридоре, зовёт Юру. Тот не отзывается, и Отабек шутит:       — Не притворяйся, что спишь, ты же весь день дрых. — И слышит упорное молчание в ответ.       Он проходит в полутёмную комнату, склоняется над Юрой, прислушиваясь к его какому-то беспокойному дыханию. А потом заползает в кровать, накрывая своим телом, желая разбудить Юру, потому что соскучился очень, и тот что-то бормочет в ответ. Он целует его в щёку и понимает, что Юра ещё горячее, чем был ночью. И только сейчас замечает тяжёлый запах, повисший в комнате. Запах, какой бывает, когда дома кто-то болеет. Отабек прижимает ладонь к Юриному лбу, всему в липкой испарине, после чего закапывается рукой под одеяло и под его тело, обнаруживая, что простынь мокрая насквозь.       — Блядь, Юра.       Отабек рывком раскрывает его, вскакивая с постели, а Юра ещё и сопротивляется, даже уже будучи без сознания, цепляется за одеяло и мычит что-то протестующе. Он приводит его в чувство, заставив выпить таблетку, и тот с минуту смотрит на него прояснившимся взглядом, с трудом проталкивая лекарство по пищеводу, зубами стучит о край чашки с водой и содрогается в ознобе. Потом раздевает его полностью, прижимая трясущееся тело к себе, быстро меняет постельное и укладывает вытертого насухо Юру под простынь, и он тут же сворачивается под ней в позу эмбриона, поджав колени к груди. И колотит его так нещадно, что под веками печёт от собственной беспомощности. Потому что теперь — только ждать эффекта от жаропонижающего, других, более сильнодействующих лекарств у него нет, а одного Юру он не оставит.       Когда через два часа температура всё ещё не желает опускаться ниже тридцати девяти и девяти, перепуганный Отабек звонит Нику. И пока диктует ему адрес, слышит тихое Юрино:       — Бек, не отдавай меня, не хочу в больницу, я не поеду в больницу. — И ещё десятки его бессознательных «пожалуйста», от которых разрывает сердце к хуям.       Никита приезжает довольно быстро с нужными лекарствами. И когда Отабек наконец делает Юре укол, они выходят на балкон покурить, хотя его снова мутит после первой же затяжки.       — Хуёво выглядишь, чувак. — Отабек отмахивается, и Никита кивает на запертую дверь балкона. — Давно болеет?       Тот смотрит туда, сквозь стекло, на очертания тела под одеялом, на растрёпанную белокурую макушку, торчащую из-под него.       — Два дня примерно, но я не обратил сразу внимания, думал, так, простуда, он и сам не жаловался.       — Не переживай, сейчас ему от укольчика похорошеет, заснёт, и ты поспи нормально. Эй, ты чего? — Ник смотрит на него удивлёнными глазами, дотрагиваясь до плеча. — Ты же людей из такой жопы вытаскивал, по кускам собирал. И его вытащишь.       — Это… — выдыхает Отабек прежде, чем признаться, — не совсем обычный человек… для меня.       — Я понимаю, — кивает тот, даже не изменившись в лице, — близких лечить — хуже всего. Но всё хорошо будет. Если что-то надо будет, звони, я там тебе в сумке всё оставил. Антибиотики нужны какие? Аллергия у него есть на что-то?       — Вроде нет. — Отабек понимает, что вообще-то очень мало знает о Юре. Знает каждую морщинку на его теле, родинку, вкус, форму, запах и цвет. А о том, чем он болел в детстве, есть ли непереносимость лекарств, не знает.       — Тогда начни с широкого спектра, — отвлекает его Никита от мрачных мыслей. — Дольше, зато надёжнее.       — Спасибо. — Он молчит, обдумывая появившуюся мысль. — Слушай, Ник, окажи ещё услугу. Мне надо съездить вещи кое-какие забрать, пока Юра тут будет. Можешь посидеть с ним буквально час?       — Да, давай, не вопрос, конечно, посижу. Я уже договорился, меня подменят, если что.       Отабек только куртку сверху накидывает поверх домашнего и вдевает босые ноги в кроссы, на ходу набирая Кириллу и удивляя его странной просьбой.       — Ты кота решил завести? — смеётся Кир, отдавая ему свою переноску. — А моих чудовищ не хочешь забрать?       Шуша добавляет ему царапин на руках поверх уже имеющихся, но он с боем отлавливает её из-под дивана и заталкивает шипящую тушку в корзинку, тесноватую для неё. Из всех щелей сразу же вылезает шерсть, Шуша трётся по углам, отчаянно воя всю дорогу на заднем сидении. А дома сразу уползает под ванну и первое время сидит там, отказываясь от еды.       Температура у Юры держится на высоких отметках долго, он мечется, иногда ненадолго приходя в сознание и проваливаясь снова в спящий режим. А Отабек не спит, сидя рядом с кроватью на полу и прислушиваясь к его дыханию в полудрёме. Не может спать. Нельзя. Не может себе позволить. Однажды дремлет с краю, а среди ночи просыпается на сотрясающейся кровати, и Юра смотрит на него горячечным взором:       — Бек, а тебя чего так трясёт?       Отабек едва крышей не едет, понимая, насколько у того подскочила опять температура.       Снова меняет простыни и наволочку. Держит Юру под чуть тёплым душем, и после, завёрнутого в одеяло, несёт в кровать, кладёт рядом с собой исхудавшее ломкое тело, нижнее бельё даже уже не пытается надевать. И видит, какая тонкая внизу живота кожа, что пропускает рисунок голубоватых вен. И выцветшие засосы так готично смотрятся на ней.       Из подручных средств сооружает стойку для капельницы и держит Юру за локоть, чтобы тот не дёрнул случайно рукой, пока вливает растворы.       Он лежит рядом, стараясь не слишком близко прижимать горячее тело к себе, а ноги всё равно остаются холодными даже в носках.       Ночью Юра просыпается от повторного приступа, зовёт Отабека в темноте и жалуется, что сейчас блеванёт.       И всё — по-новой.       Хорошо хоть опасения насчёт пневмонии не подтверждаются — Отабек прослушивает его принесённым Никитой фонендоскопом несколько раз, а горло Юра не даёт посмотреть даже в бессознательном состоянии, уворачиваясь и сжимая челюсть.       Отабек понимает, что скоро сам свалится, когда обнаруживает себя заснувшим над шипящей джезвой на залитой плите. Домашние штаны не держатся на бёдрах. А сам Отабек держится только на кофе.       Пару раз заезжает Кирилл с продуктами, обеспокоенно оглядывая его, но ничего не говоря. Мила звонит и охрипшим голосом, будто сама простывшая, спрашивает про Юру, извиняется за тот вечер, за то, что потащила того с собой в клуб, хотя знала, что он уже болел.       — Отабек, только пожалуйста, не предъявляй ничего Юре, он не виноват, это всё я.       — Мы разберёмся, Мил. Ты сама как?       — Охуенно, как всегда, — преувеличенно бодро отвечает та. Отабек не верит, но он слишком устал.       — Макс не беспокоит тебя? — спрашивает он, зная, что тот в принципе и не должен сейчас высовываться. Мила с темы съезжает и заканчивает разговор, пожелав побыстрее выздоравливать.       Отабек слоняется без дела, меряя шагами комнату, или сидит на одном месте, зорко следя за Юриным состоянием и то и дело возвращаясь к нему, спящему. Не дышит сам, пока замирает над ним, вглядываясь в осунувшиеся черты. Выдыхает, только когда замечает, как дрожат его ресницы, и когда улавливает тихое дыхание. Тормошить его очень сложно, но необходимо — уколы строго по расписанию. И Отабек с состраданием смотрит в слезящиеся Юрины глаза, не понимающие в первые несколько секунд, что от него хотят, но постепенно наполняющиеся осознанием, болью. И со стонами раненого, но он покорно подставляет тело, туго сжимает похудевшую свою попу, задерживая дыхание и тихо скуля в подушку. Больно, Отабек как на себе чувствует всё, и гладит, гладит его, сминая под бельём нежные округлости, видя, как сладко засыпает после этого Юра, прямо так, лицом в подушку, и верит, что он идёт на поправку. Ведь Отабек, и правда, столько людей вытаскивал и по кускам собирал. С ангиной что ли не справится?       А потом, понимая, что так с ума сойдёт на своём наблюдательном посту, и убедившись, что кризис миновал, занимает себя заброшенным ремонтом и домашними делами. Расчищает место, где стоял стенной шкаф, чтобы оно не выглядело, как погром. Виснет в интернете в поисках мест, куда можно поехать в отпуск. Отабек помнит про Юрины мечты о горах, но в ближайшее время ему это не светит, и думает над другими вариантами. И как-то натыкается на объявление о продаже квартиры в соседнем спальном районе. Небольшая трёшка, без ремонта, и Отабек смотрит фото, уже размечтавшись, как одну, с отдельным входом комнату переоборудует под мастерскую. И он всерьёз задумывается над покупкой. Может быть, не сейчас, потому что цена пока для него заоблачная, но если срастётся с новой работой и продолжить подрабатывать у Киры, то всё реально. А если ещё отремонтировать его квартиру и продать подороже…       Он оглядывается на спящего, мирно посапывающего носом в подушку Юру. Вспоминает его маленькую квартиру, где всё напитано его присутствием и одиночеством, и может понять, почему Юре так нелегко принять решение. И готов, чёрт возьми, ждать ещё хоть миллион вечностей. А может взамен предложить что-то и лучше.       Шуша, принюхиваясь и осторожно ступая по ворсу ковролина, выходит из ванной, когда Юра впервые за эти четыре дня спит спокойно. Чует хозяина и сразу идёт к нему, а у подножья кровати долгим взглядом окидывает Отабека, замершего за ноутом у окна. Щурится, подрагивая кончиком хвоста, и наконец запрыгивает в ноги к Юре.       Ещё одна маленькая победа. Отабек улыбается и, наконец, может расслабиться.       Шуша осваивается быстро, важно обходит новые владения, заглядывая и обнюхивая каждую поверхность, запрыгивает на подоконник, заваленный медикаментами, и расчищает себе место поближе к окну. Притихает под закрытой дверью, шевеля ушами, но пока не наглеет. А потом возвращается к хозяину в ноги и принимается вылизываться, сев к Отабеку спиной — значит, чувствует себя в безопасности.       Он трёт воспалённые от недосыпа глаза под очками, сильно надавливая на веки. И идёт приготовить еды, потому что Юра должен скоро проснуться. И он видит, что болезнь и правда отступила, а ещё видит так чётко читаемое беспокойство в Юриных глазах, и его неозвученный вопрос: а с тобой-то всё в порядке, Бек?       Абсолютно точно нет, и Отабек только падает всё глубже, вляпываясь, как муха в паутину.       Юра хоть пациентом оказывается капризным, но стойко терпит над собой процедуры и постепенно идёт на поправку; вскоре просится на улицу и смеётся над своим охрипшим голосом, но Отабеку нравится, как сексуально он стал звучать, несмотря на появившийся по ночам храп как побочный эффект. Возможно ли хотеть Юру ещё сильнее? Он убеждается — возможно. Будто он и так не хочет его без перерыва двадцать четыре на семь. И игнорировать иногда такие неумелые Юрины попытки в провокацию получается с трудом, когда тот, светя полуобнажёнными участками тела, выходит из душа. Или вскользь упоминает их недавний, совершенно безбашенный незащищённый секс. И фантазия Отабека мгновенно проецирует в голову полную картину той ночи, вспоминая которую, хочется непременно подрочить, потому что встаёт исправно, как по команде.       Секс, он очень важен, особенно когда ты молод и живёшь с кем-то таким, как Юра, от которого не оторвать взгляда, и пахнет он по-прежнему, и тоже хочет Отабека. Он буквально ощущает волны желания, исходящие от его кожи. И это желание так же отчётливо читается на его лице.       Но глупо думать, что сон в одной постели не приведёт к сексу, Отабек это и не отрицает. Он внезапно перестаёт пытаться обогнать самого себя. Буквально ощущает зуд в кончиках пальцев, просыпаясь рядом с Юрой, по привычке прислушиваясь в тишине к его ритмичным выдохам. А тот сопит всхрапывая под боком, белокожий, обнажённый, ярким пятном выделяющийся тонкой фигурой на тёмных простынях.       И после прогулки, во время которой было так весело и пьяно от свежего воздуха и жадных поцелуев, глядя в горящие глаза Юры, которые умоляют о большем, понимает — не выдержит дольше. Ещё только зайдя в отапливаемую квартиру с улицы и тиская его под ягодицами, знает — Юра сам возьмёт своё.       Тот забывает закрыть за собой дверь, или делает это специально, и Отабек знает, что подсматривать нехорошо, но не может запретить себе. Смотрит на подрагивающие от движений правой руки круглые ягодицы, прилипшие к голове волосы. Юра не видит его, сосредоточенный на получении собственного удовольствия, всё убыстряя движения кисти, и хочется немедленно ему помочь. И Отабек присоединяется, сразу беря буквально всё в свои руки, так, чтобы не напугать, не сбить, и Юра даже не сопротивляется, вздрагивая от новых сладких прикосновений и срываясь в короткие беспорядочные вдохи, и Отабек сжимает крепче, двигая кулаком жёстче, другой рукой прихватывая сосок, сжимая его, теребя и добиваясь стонов. А после, в постели, выбивая их из него, смотрит, как Юра жмурится от долгожданной мужской ласки и свергает Отабека на самое дно ада — и оттуда сразу выдёргивает назад.       Каждое утро встречает их теперь пустотой в яйцах и зацелованными до потери чувствительности губами. Отабек не выпускал бы его из постели до конца отпуска, да что там — до конца жизни, каждый божий день прижимал бы у любой поверхности, видя, как регулярно Юра кончает под ним, сытый и размягчённый ласками, утомлённый после оргазмов, охрипший от криков ещё сильнее, и льнёт к Отабеку, просясь под руку, и тот держит его, довольного и опустошённого, что хочется сжать сильнее, убаюкивая в объятиях.       Иногда хочется и по-другому. Не нежничать, а отодрать, просто спустить штаны на бёдра и нагнуть, засунув пальцы одной руки в рот, а другой — в задницу, и трахать, трахать без подготовки и остановки. Потому что Юра — не хрупкая кукла, и можно не бояться что-то ему сломать. Потому что тот и сам любит спровоцировать и развязать шуточную потасовку, меряясь с Отабеком силой, кусаясь и толкаясь, ударяясь с ним локтями и коленями. Это может начаться где и когда угодно — во время перекрашивания стены или после проигрыша в приставку, утреннего пробуждения или готовки. Но всегда предвосхищает умопомрачительный секс и заканчивается на полу. А Отабек даже не думает поддаваться, оказываясь прижатым лопатками к полу и придерживая член у основания, пока Юра опускается на него сверху.       Такой раскрывшийся, вдруг повзрослевший и переставший стесняться, но ещё смущающийся своих неловких формулировок Юра, и Отабек мечтает, как однажды тот произнесёт вожделенное «давай отсосу?» или проявит инициативу и молча сам примется за дело. Отгоняет невовремя возникающие в голове образы сидящего у его ног Юры, полуопущенного овала его лица с глубокими ямками втянутых щёк, до основания вобравших член, протолкнутый до горла, и как он сосёт, держась за его колени, или дёргая собственный стояк. И подгоняемый фантазиями, Отабек представляет, как бы стонал Юра с его членом во рту, как бы смотрел из-под упавших на лицо волос. И как бы сам получал удовольствие от того, что делает. Его, такой способный мальчик.       Отабек давно перестаёт разделять любовь к нему и похотливую составляющую их отношений и, глядя на то, как вписывается Юра в его жизнь, как гармонично смотрится у него дома, неважно — в его постели или помогающий приколачивать шкафы, продолжает удивляться тому, что обыденная рутина с одним и тем же парнем будет настолько желанна.       В один из ленивых вечеров, валяясь на диване, утомившись двигать мебель и надышавшись краской, Отабек предлагает продолжить работу над Юриной татуировкой. Закончить её, потому что у того уже горит глаз на новые, и он советуется, не в состоянии выбрать что-то одно и желая все сразу. И когда ни о чём не подозревающий Юра ложится кверху попой на кушетку в мастерской, из которой предварительно выпроваживают Шушу, Отабек исполняет давний сон Юры. Работы с татуировкой немного, и привыкший Юра расслабляется, лёжа на животе и отвернув к стене голову. В начале только заинтересованно окидывает его взглядом, когда Отабек натягивает перчатки. И взгляд этот на корню уничтожает все попытки вести себя пристойно.       Отабек думать ни о чём не может, кроме как о своей непреодолимой тяге потрогать его там, растянуть своими пальцами, посмотреть, как Юра будет расслабляться на них. Он так хочет его неподготовленным. И наверное, Юра тоже что-то чувствует, ближе к концу сеанса начиная ёрзать и сжимать ягодицы, каменно напрягая их. А Отабек ждёт, специально тянет время, распределяя после гель по худой спине с изящной змейкой позвоночника, отсчитывая родинки, ощутимо проходится по плечам и лопаткам и, с нажимом доводя ладони до ямочек на пояснице, наблюдает, как ломает Юру, как прогибается он под его руками и стонет, стыдливо пряча лицо.       Отабек надевает новую пару под голодными, всё сразу понявшими взглядами из-за плеча, чертит плавную линию вдоль позвонков, обрывая касание у копчика, и Юра возится, одной рукой пытаясь стащить бельё с задницы. Раздвигает на узкой кушетке бёдра, сгибая колени, и ему наверняка неудобно лежать. Но он не пожалуется, он весь дрожит от жажды неизведанного, и Отабек молча склоняется и целует его в шею. Юра тихо выдыхает и успокаивается.       А он любуется оголившейся светлой кожей с темнеющим оттиском от собственных зубов, проводит по ней пальцем. Разделяет сжавшиеся на секунду незагорелые половинки, натянув тонкую кожу меж ними, гладит промежность по шву, и проникнув в приоткрытую щель, находит и трёт маленькое сжатое отверстие, цепляя сухие морщинки подушечками пальцев. Не пытаясь проникнуть насухую, а только поглаживая. Господи, как отзывается на это Юра, сладко сжимаясь, сдвигает бёдра, будто не знает, куда себя деть, и ведёт плечами, весь покрытый мурашками.       Отабек едва заставляет себя оторваться и набрать смазки, чтобы распределить по нежным, чуть набравшим крови краям, слыша, как тихо матерится Юра. Он мягко вдавливает большой палец внутрь ануса через сморщенный вход, придерживая поджавшуюся мошонку остальными, другую ладонь умостив на крестце. Входит почти беспрепятственно, и он смотрит, как чёрный матовый латекс погружается между ягодиц всё глубже, и там так горячо и туго. Он проникает медленно, до основания. Извлекает и вводит в расслабленный зев средний, глядя, как отверстие почти со скрипом поддаётся напору, как натягивается тоненькая розовая кожа. Отабек никогда подобного себе не позволял, но ему очень нравится доводить Юру до изнеможения, смотреть, как он пытается то ли сжаться, то ли сняться.       Тот тихонько хнычет, пролезая рукой под животом, приподнимая бёдра и обхватывая себя, самостоятельно нанизываясь на его пальцы. И когда в нём уже три, Отабек едва может разобрать среди его всхлипов и стонов всё, хватит, Бек, не могу больше.       И не выдержав, Отабек поспешно стаскивает его с кушетки, ставя нетвёрдыми ногами на пол, хватает под коленом, поднимая бедро на кушетку, и вставляет второпях смазанный член, двинувшись сразу глубже. Обнимает Юру поперёк живота, не давая упасть и прижавшись лбом меж его лопаток, чувствуя бешеное сердцебиение за грудной клеткой. И только краем уносящегося в оргазм сознания поразившись хорошей Юриной растяжке.       С ума его сведёт.       — Мила не хочет со мной общаться, — грустно сообщает Юра, убирая телефон на кушетку, и подставляет лицо под свет лампы, а Отабек садится напротив, собираясь снять швы на брови. Он смотрит в его растерянные глаза, замерев со скальпелем и пинцетом в руках, и в голове ураганом проносятся не самые приятные воспоминания, которые хочется затолкать поглубже. Это его решение — не ебать Юре мозг, потому что это также и его загоны, и ещё потому, что значение имеет всё — Юрина улыбка, смех, глаза, которыми тот смотрит на него. Которым Отабек безоговорочно верит.       — Да брось, она скорее всего просто занята сильно. Можем в гости к ней сходить, — предлагает он, поднося лезвие к его лбу и сосредотачиваясь на манипуляции.       — Не, не надо, может, потом как-нибудь, — морщится Юра, стискивая ладони между коленями, — у них там с Дашей не всё хорошо, она из-за этого и позвала меня выпить. Кто знал, что так закончится? А я не мог отказать.       — Ты хороший друг. Волосы, Юр.       — И ужасный бойфренд, — хмыкает тот, убирая выбившуюся мешающую чёлку.       — Нет, с этим ты тоже хорошо справляешься, — с улыбкой говорит Отабек, встречая Юрин скептичный взгляд. — Ты просто совсем не умеешь пить.       — Это генетика. Я серьёзно, чё ты смеёшься? — недовольно косится он на хмыкнувшего Отабека, срезающего завязанные в узелки тонкие нитки. — Отец одно время пил по жести, когда мы с мамой ещё все вместе жили. Приходили его лучшие друзья с работы, бухали у нас на кухне, ругались, курили, до утра могли просидеть, если мама была на дежурстве. Они меня задабривали, чтобы я ей не звонил и не сдавал, угощали или денег давали, а она всё равно как-то узнавала. Звонила дедушке, он приходил, всех разгонял. Папа потом остановился, а друзья его все уже умерли от синьки. Как раз, когда первый умер, он и завязал. Дяде Валере сорока ещё не было, классный был травматолог. Пожелтел резко, не успели даже до реанимации довезти. А дяде Серёже было тридцать пять, как Никифорову счас. И этот тоже бухает, как не в себя.       — Не обязательно, что тебя то же самое ждёт, — Отабек стряхивает с пинцета прилипший кусок нити.       — Не обязательно, — эхом вторит Юра, следя за его руками и одновременно пытаясь поймать взгляд. — Вот с тобой нормально пить, ты не дашь натворить дел.       — Это плохое оправдание, Юра, — смеётся Отабек. — И я — плохой пример. Я раньше сам часто срывался, когда было совсем хуёво, — они обмениваются долгими взглядами, а потом Отабек откладывает инструменты и обрабатывает тонкий шрам. Юра внимательно смотрит в его лицо, чуть хмурясь. — Спать не мог, кошмары снились. Они до сих пор иногда возвращаются, редко, но бывает. И вообще-то никакие установки, типа, пока ты сам не поймёшь, что превращаешься в алкоголика, то справиться не сможешь, — на самом деле не помогают. И про генетику — это тоже чушь.       — Дохуя оптимистично, доктор Алтын, — со смехом произносит Юра и притягивает Отабека за ворот футболки к себе, чтобы поцеловать. — Спасибо, было совсем не больно.       — Не за что, больше не дерись ни с кем, — усмехается тот, а Юра затыкает его новыми поцелуями. Они заказывают пиццу, потому что готовить ужасно лень, под возмущённые Юрины возгласы о том, что Отабек поддерживает его генетический алкоголизм, открывают пиво и устраиваются на полу перед плазмой с включенным фильмом, периодически отгоняя выпрашивающую кусочки колбасы Шушу. А потом Юра расслабленно и сыто говорит, лёжа головой на вытянутых ногах Отабека:       — Давай сходим куда-нибудь?       — Вдвоём? — Тот смотрит в его подсвеченное экраном лицо, которое Юра поднимает к нему, смахивая со лба чёлку. А Отабек протягивает руку и запутывает пальцы в мягких волосах на макушке, ещё немного влажных после душа, прочёсывает длинные пряди, прихватывая у корней и царапая ногтями кожу головы.       — Ну да, — блаженно жмурится Юра в ответ на незамысловатую ласку. — А то чё мы как эти? Может, в боулинг? Я ни разу не играл в боулинг, а ты? Хотя надо для толпы кого-то ещё звать, тогда нахуй боулинг. Или — о, слушай! — Он подскакивает, чуть не оставив в кулаке Отабека клок волос, и садится на полу, подбирая колени. — А каток уже, интересно, открылся? Вроде сезон начался. Пошли на каток? На ночной! А? Будет очень круто! Знаешь, как там красиво ночью? Они наверняка уже украшают к новому году.       Не переставая болтать, Юра дотягивается до смартфона и утыкается в него, загугливая ближайшее место. И Отабек взгляд оторвать от него не может, следя за его шевелящимися губами и загоревшимся от идеи лицом.       А потом тот поднимает глаза от экрана и замирает.       — Ты чего так смотришь?       Отабек мотает головой и делает вид, что собирается встать и убрать коробку из-под пиццы, но не тут-то было. Юра уже хватает его за руку, заставляя сесть обратно.       — Ну говори, чего ты?       — Люблю тебя, — вырывается у него.       Юра смотрит долгие секунд пять, а потом фыркает, да ну тебя, и пихнув его в плечо, снова пялится в телефон.       Но Отабека не обмануть. Даже в мерцающей темноте видно, как красными пятнами на Юрином лице собирается смущение, и улыбка расползается по лицу. Он вновь поднимает невозможные глаза свои, смотрит исподлобья.       А потом произносит тихо-тихо:       — Я тоже тебя люблю.       Но слова эти — громче разрывного снаряда, пробившего только что насквозь голову Отабеку.       Он смотрит на счастливо улыбающегося Юру.       И больше не боится. _____________________________ ¹ Дэпница, от аббревиатуры ДЭП — дисциркуляторная энцефалопатия, тяжёлое поражение головного мозга, на поздних запущенных стадиях выражающееся слабоумием, психическими расстройствами; иначе говоря, человек не понимает, что творит, говорит. ² Кубитальная вена — вена в области локтевого сгиба с внутренней стороны предплечья. ³ Браунюля — другое название внутривенного катетера, кажется по фамилии его создателя Брауна или Брауни, могу ошибаться. ⁴ Бабочка — вид венозного катетера, состоящий из тончайшей иглы с трубкой для вливания и гибких крылышек для фиксации, отсюда и название, используется при невозможности постановки катетеров в крупные вены.