Без крыльев, в белых халатах

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

      Юра ещё сквозь сон слышит громкое «да блядь!» и сигналы авто — звук врывается внезапно, будто наушники выдёргивают из ушей. Но он не успевает открыть глаза — его мотает влево, и сразу же — резко вправо, с размаху прикладывая лбом о боковое стекло, к которому он всё это время доверчиво прижимался. И Юру окончательно выталкивает из неглубокого сна, вынуждая с шипением схватиться за голову.       Музыка в динамиках приглушается до минимума, он даже не сразу обращает на неё внимание, решив, что это в мозгу звенит от удара.       — Прости, сильно ушибся?       Юра обиженно выпрямляется на сидении, опуская ноги на пол, усиленно моргая и проводя языком по верхним зубам, ощутив во рту несвежий вкус. Растирает отбитую бровь и хмуро щурится мутными глазами на Отабека; тот кидает на него мимолётный обеспокоенный взгляд и снова смотрит на дорогу.       И Юра медленно возвращается в реальность, где они всё ещё мчат по широкополосной трассе в потоке таких же спешащих куда-то и обгоняющих друг друга машин. Окно показывает смазанные пейзажи лесополос, успевшие смениться с картинки серого картонного мегаполиса; по небу расползается рваная туча, кое-где сквозь прорехи неохотно пропуская лучи солнца. Уснул всё-таки, и даже оглушительная музыка не помешала, а ведь держался до последнего.       Настроение от начавшегося так хорошо путешествия стремительно падает вместе с уровнем глюкозы в крови и пульсирует в расшибленной голове над правым глазом. А потом на бедро ложится горячая ладонь, пальцы на секунду сжимают его, тут же убирая, но оставляя растекающееся по телу тепло; обернувшись, Юра ловит улыбку Отабека — и становится чуть легче, будто кто-то подкрутил яркости.       — Чё случилось? — Он тянется за поллитровой бутылкой энергетика, катающейся по бардачку, но слишком резко дёргается вперёд, и ремень безопасности не успевает за ним, не пускает, больно врезавшись в грудь. Повторяет попытку плавнее и, с шипением свинтив крышку, как можно аккуратнее отпивает, стараясь не облиться.       — Да мудак один конченый поворотники включать не умеет. А ты уснул что ли? — Юра утвердительно мычит, набрав в рот сладкой колючей жидкости и прополаскивая. Сглатывает и нашаривает языком под верхней губой, задумчиво трогая чуть ощутимый шрам от давно зажившей ранки, напомнивший о драке. — А я думаю, чего ты так долго молчишь.       Он хмыкает и молча протягивает бутылку Отабеку; тот благодарно кивает, забрав её, не повернув головы, и Юра, вытерев рот тылом ладони, смотрит, как губы Отабека обхватывают горлышко. Как в пару глотков он ополовинивает бутылку, не сводя глаз с дороги. Юра разворачивается назад и лениво шарит в сумке в поисках пожрать. Но ничего, кроме рассыпанных по дну орешков, пустых пакетов и упаковок с невкусным печеньем, не находит. Быстро же они сточили свои запасы. Юра отворачивается к окну, зябко поёживаясь и проглатывая зевок, ещё не до конца оправившись от внезапного пробуждения. Подбирает ноги обратно на сидение, подперев коленями дверцу и держась головой подальше от окна.       — Скоро будет заправка, остановимся пожрать, и там сзади в аптечке есть лёд, приложишь. — Он кивает в ответ, хотя знает, что Отабек не смотрит. — Юр, ты чего притих? Всё нормально? Голова?       — Нормально, просто не проснулся ещё.       Он давит в глотке просящиеся наружу пузырьки газировки. Судя по времени в телефоне, проспал он совсем немного, но за пределы области они благополучно выехали, и довольно быстро. Да, спать он вообще-то не собирался. Но ранний час их выезда и весело проведённая в сборах без сна ночь накануне сделали своё дело.       Это в первые пару часов Юра ещё чувствовал себя бодрячком. В голове было потрясающе пусто, будто всё накопленное в ней вмиг слилось наружу — и это было восхитительное ощущение. Ничего не тревожило, не оставляло чувства незаконченных дел или сожалений. Чистая эйфория. Ему до последнего не верилось, что они и правда в отпуске, что это не сон и завтра им не надо на работу, и послезавтра — тоже; не верилось, даже когда они отъехали от дома и навигатор сообщил им: маршрут построен. Юру распирало и рвало на кусочки, а деть это было некуда, кроме как поддаться мощным приливам возбуждения, и он не замолкал ни на секунду, не в состоянии контролировать улыбку на лице, и взбудораженно ёрзал на сидении, борясь с желанием высунуться из окна и орать во всю мощь лёгких.       Вот только гнали они под сто шестьдесят. Хотя почувствовал он это не сразу.       Дорога при въезде на трассу М1 очень приличная, и хоть и была плотно забита с утра, но скорость практически не ощущалась. Отвлекал гремящий из колонок истеричный панк-рок, кипел в крови экстракрепкий кофе вперемешку с адреналином — и такой красивый Отабек, которому за рулём авто идёт не меньше, чем на байке, поднимал градус настроения ещё выше. Они смеялись, перекрикивали слова песен, делали ставки, въебётся ли вон то чёрное ауди вон в тот чёрный хаммер; Юра снимал на телефон их довольные рожи и мельтешащие кадры за пределами их машины. И осознание полной свободы приходило медленно, с каждым отматываемым назад километром, с каждым глотком сладко пахнущего вседозволенностью воздуха, пьянившего похлеще алкоголя всё сильнее.       А потом Юра случайно глянул на спидометр — и его будто переключило, намертво приклеило к креслу. Он быстренько свернул все разговоры, только тогда ощутив, как потеют ладони и как органы прилипают к позвоночнику, и Отабека старался больше не отвлекать, помня, что печень от удара на такой скорости разорвёт мгновенно, и зная, какая будет каша из металла и их плоти — лично видел такое не раз. Колени панически сводило, когда они шли на обгон машин и длиннющих фур; ему не было видно, что там за ними, и казалось, они сейчас вылетят в лобовое на встречку. А стрелка спидометра уверенным ходом всё клонилась вправо, и их не несло, их рвало вперёд.       Но видя то, как играючи Отабек ведёт и машину, и непринуждённые разговоры, Юра постепенно успокаивался. Тот ловко маневрировал между другими машинами, сильно криминально правил не нарушая, иногда матерясь на безголовых шумахеров, и казался полностью сосредоточенным на дороге, держа всё под контролем, быстро реагируя на любую потенциальную опасность и даже успевая пообщаться с голосовым приложением. А обогнав очередного ползущего в крайнем правом ряду, мчал дальше, сбрасывая скорость по подсказкам навигатора в закреплённом на панели смартфоне, засёкшему камеры, и на подъезде к населённым пунктам.       И Юра окончательно расслабился, хоть отвлекать пока не решался, односложно отвечая на вопросы. Развлекал сам себя, но на однообразный вид смотреть вскоре наскучило, и он занялся съёмкой, ловя в объектив своё лицо и серьёзный профиль Отабека, его проглядывающие в дырках джинсов колени, руки на руле и рычаге коробки передач, крупным планом — широкий серебряный перстень на безымянном, и тонкий золотой — на мизинце правой. Юра раньше не замечал у него таких. Но все эти фото — для личного архива. А в сторис попала зацикленная «бумерангом» запись Юриного улыбающегося лица, подставленного рыжему утреннему солнцу и ветру из приспущенного стекла.       А когда адреналин от быстрой езды схлынул и в глазах примелькалось от проносящихся мимо машин и дорожных знаков, его начало укачивать под монотонный шум колёс об асфальт, и решив на минутку прикрыть глаза, он не заметил, как провалился.       Ещё пока Юра шёл на поправку, почти всё свободное время они проводили в горячих спорах за планированием их отдыха. У Отабека уже были идеи и несколько мест с проложенными необычными маршрутами на выбор. И Юре они все очень нравились, старания он оценил. Но одним вечером, накатавшись на коньках до дрожащих ног, саднящих ладоней и отбитых колен, не имея сил ни на что, кроме тупого листания каналов, они наткнулись на старую добрую комедию абсурда про путешествия — и решение пришло само.       Но прежде Юре пришлось за час пройти все пять стадий принятия неизбежного. Только в обратном порядке. От депрессии, что об отпуске в горах придётся отказаться, — к торгам, что его ослабленному организму необходима как минимум неделя бездвижного анабиоза на песке под жарким солнцем где-нибудь поближе к экватору, на берегу любого водоёма, и чтобы никто не трогал, — до гневного отрицания, что нет, ему не надоест.       После чего, смирившись, он с энтузиазмом включился в рисование кривой схемы движения по Европе. Сначала, правда, выбирал города скромненько, не углубляясь далеко. Но узнав, что их бюджета хватит на месячное проживание в любой из столиц, ни в чём себе не отказывая, стесняться перестал.       — Слушай, может, Кирилл и меня на работу к себе возьмёт? Я тоже хочу столько зарабатывать, — сказал Юра, когда они ездили выбирать чемоданы в дорогу и спорили — взять один большой или два маленьких.       — Ты зарабатываешь больше меня, не пизди.       — Я живу не по средствам, — вздыхал он, думая, что чемодан надо повнушительнее, чтобы уместить весь свой шмот, включая обувь, а ещё мечтая о новых беспроводных наушниках, увиденных в соседнем отделе. Почему, когда денег нет, ты точно знаешь, чего хочешь? А когда на карточку упало, ты мечешься в поисках, а по итогу покупаешь совсем не то. — И мне нужна машина, поэтому подработку всё равно искать придётся. А то после отпуска, как обычно, хуй буду сосать.       — Мой только если, — тихо фыркнул Отабек. Юра в ужасе оборачивался на скучавшего за стойкой продавца, пока не проявлявшего к ним интереса.       — Я, блядь, образно, — шипел он, — а тебе бы только подъебнуть.       — А в чём проблема? Не трать все отпускные сразу — и всё.       — Нет, я хочу в отпуске гулять и ни в чём себе не отказывать, — упрямо заявлял тот, — я не для того год пахал, как лошадь. Я серьёзно, Бек. Если нам ещё хотя бы двух врачей в приёмку дадут, как обещают, то можно на полставки в соседнюю больницу устроиться. Или в поликлинику на осмотры какие-нибудь, тоже неплохо. У нас так все работают. Милка вообще на трёх успевает. Я бы давно уже устроился куда-нибудь, если бы не график в последнее время.       — Всех денег не заработаешь.       — Ты, блин, как мой дедушка, он так же говорил. Всех не заработаешь, но можно попытаться. На высшую категорию сдам и стану главврачом, вот увидишь, всех подвину, — Юра важно задрал нос и тут же получил по нему щелчком пальцев от смеющегося Отабека.       — Ни хрена у тебя амбиции.       — Это не амбиции, это мои планы. А у тебя какие планы?       — До тридцати дожить с такой работой.       — Скучно, — сморщил Юра пострадавший нос, а потом по-идиотски ухмыльнулся и толкнулся локтем. — Когда стану главным врачом, будешь моим замом или нет? О, давай вот этот! — не дождавшись ответа, Юра уже тыкал пальцем в усыпанного леопардовыми пятнами гиганта на колёсиках. — Его точно ни с кем не перепутаем.       — Для этого чехлы есть, Юр, и мы же не самолётом летим.       Но Юра слышать ничего не хотел, уже выковыривая чемодан из ряда и расталкивая остальные.       Определившись со списком городов и днём отъезда, они принялись рассчитывать время пребывания в каждом из них, с учётом всех возможных в дороге форс-мажорных обстоятельств. Остроты добавляло то, что они нигде ничего заранее не бронировали, превращая путешествие в приключение. А останавливаться в пути договорились по минимуму, пока не проедут Беларусь, чтобы меньше чем за сутки уже быть в Польше, первой стране из их списка.       Дедушка помог в кратчайшее время решить вопросы с визами и с просроченным Юриным заграном, который он оформил ещё студентом, но так ни разу им не воспользовался. Не растерял деда нужных связей, которыми обзавёлся в своё время, будучи заведующим в хирургии. Многие высокопоставленные чины шли к нему лечиться. Но не коньяком и деньгами принимал он благодарности, а в счёт будущей помощи. Не всегда справедливо, как считали многие. Зато никогда не знаешь, когда может понадобиться их помощь, любил он повторять.       С Шушей дедушка тоже помог, забрав её себе, и та даже попрощаться с Юрой не захотела и сразу уползла на шкаф. Он вздыхал, что она ему ещё припомнит это предательство в самой извращённой форме.       Но грузиться этим было некогда, времени оставалось всё меньше. Отабек взялся за техническую сторону подготовки, Юра — за теоретическую. Не имея такого же большого опыта путешествий на дальние расстояния, он черпал любую информацию из форумов, скачивал путеводители по всем отмеченным на их карте городам, разговорники. Чтобы не опиздюлиться, говорил он. Законы же везде разные. Делился и советовался с Отабеком, и половину информации тот отсеивал сразу как устаревшую. Случалось, и спорили, не сходясь во мнениях, горячо отстаивая свои собственные. И компромиссы находились не сразу.       Самый серьёзный спор возник с вписыванием Юры в страховку, когда тот настаивал на том, чтобы меняться за рулём. До Варшавы ехать не меньше семнадцати часов, и ему казалось нерациональным вести всю дорогу одному.       — Это лишний гемор с документами, — возражал Отабек, вещая из-под капота, по пояс скрывшись под ним и ковыряясь в нутре движка, что только зад торчал. Они тогда заказали в гараж пиццу и просидели там до поздней ночи. Отабек заканчивал последние приготовления с машиной, а Юра подавал инструменты и откровенно пялился на его оттопыренный зад в сползших джинсах, так, что виднелась резинка от белья и ямочки на вспотевшей пояснице.       — Так и скажи, что не хочешь доверить мне свою машину, что я не умею водить.       — Я доверяю, Юр, но ты ни разу не ездил на такие расстояния.       — У нас не марш-бросок, мы отдыхать едем.       — Я пару лет назад шесть дней подряд на моте провёл, и ничего.       — Кто бы сомневался, мистер железная жопа, — пробурчал недовольный Юра, когда аргументы у него закончились, и не устояв, от души дал шлепка по заманчиво выставленным ягодицам. А потом спасался от разъярённого Отабека по всему гаражу вокруг машины, когда тот от неожиданности ёбнулся головой о крышку капота. И отплатил Юра тогда сполна.       Так и гасился каждый их конфликт. Или переводом в шутку, или несерьёзной дракой, или сексом, и трахались они так же горячо, как и ругались — со вкусом и громко.       Прав менять друг друга за рулём Юра тогда всё-таки добился.       — Говорят, если хочешь проверить отношения, съезди с человеком в отпуск или начни совместный ремонт. Мне вот интересно, где мы проебёмся? — спросил он после очередного разбирательства, на этот раз по поводу времени отъезда. Отабек предлагал выехать до рассвета, чтобы не стоять в пробках и к вечеру быть уже в Варшаве. Выспятся ночью — и весь день их.       Юра настаивал на том, чтобы выспаться заранее и выехать днём, чтобы быть на месте рано утром и успеть там всё посмотреть. Но Отабек ночью ехать категорически отказывался. Да и смущало Юру, что их первый день в Европе выпадает на выходной, а как он вычитал на форумах, если это не праздник, то делать там будет нечего.       — Ты думаешь, я буду спорить с тобой из-за цвета обоев, или что? — сердился Отабек. — С нашей семейной жизнью два через два, мы можем посраться разве что из-за того, кому спать с краю кровати, чтобы второго не разбудить, когда на дежурство вставать будет.       И Юра тут же забыл о ссоре, смеясь, что в их квартире кровать будет стоять посередине комнаты, чтобы никому не было обидно.       В последнюю ночь перед отъездом, в перерыве между сборами вещей и тисканьем друг друга у любой поверхности, Юра лежал на кровати и натыкивал в гугле интересные места, куда можно сходить в каждом из городов в их списке. Отабек лежал рядом на животе, читая в очках книгу, и Юра прислонялся виском к его твёрдому плечу, правую стопу пристроив на его заднице, обтянутой мягкими тонкими штанами. Он вдыхал ещё витавший после сытного ужина пряный запах мяса, прислушивался к дыханию Отабека и умиротворяющему шелесту много раз пролистанных страниц старой книги — и иногда неосознанно принимался постукивать пяткой по упругой половинке. Та приятно пружинила, и он увлекался, до тех пор пока Отабек, не оборачиваясь, молча отмахивался от него рукой, как от назойливой мухи. На какое-то время Юра переставал, но потом снова забывался — слишком уж округлая попа у Отабека.       — А давай поделим города? — произнёс он позже задумчиво, подтягиваясь чуть выше по подушке и не отрываясь от экрана смартфона. — Например, в одном городе ты выбираешь развлечения, в следующем — я.       — М-м, мне нравится, а давай, — тот отложил раскрытую книгу корешком кверху, снял очки и повернул голову набок, проехавшись носом по Юриным волосам и задев ухо. — Но если что, Амстердам я забил.       — Ну понятно, забил он, — Юра тоже повернул лицо, столкнувшись с Отабеком носами, и расплылся в хитрющей ухмылке. — Флю-гер-хаймер хочешь там, да? Извращенец.       Он шлёпнул всей подошвой стопы по заднице — звук получился сочный. Отабек молниеносно извернулся, поймав его за лодыжку, и Юра заголосил и запросил пощады, умоляя не щекотать. Схватка была на равных, но мстительную ответку он всё-таки получил. Но когда Отабек, от души нахлестав ему по жопе, лёг обратно, обняв подушку одной рукой, а вторую положив поперёк Юриного живота и притянув к себе, тот снова расположил пятку на прежнем месте. Ещё и пальцы подпихнул под резинку штанов, и с восторгом не обнаружив под ними белья, умостил их кончики в расщелине между тёплых половинок. Отабек ягодицы напрягал и далеко продвинуться не давал.       — Во-первых, флюгегехаймен, а во-вторых, ничего тебе не понятно, — выровняв дыхание, говорил он, прижимая Юру к себе и не давая двигаться, — тату я хочу там сделать, уже договорился с местным мастером.       — О как, а где ты его нашёл?       — Он русский, и у него один из лучших тату салонов в Европе.       — А что будешь набивать? Где?       — Не скажу, — сказал Отабек в ухо завозившегося в его руках Юры и укусил за раковину, поцарапав пробивавшейся щетиной.       — Я тоже хочу!       — Ну вот, сам себе весь сюрприз и испортил.       — Оке-ей, — смеялся Юра, — давай короче так, друг другу о сюрпризах не рассказываем. — Отабек согласно угукнул и отпустил его, возвращаясь к книге. А Юра продолжил гуглить, отвернув от него экран, машинально подползая пальцами ноги под резинку его штанов и не замечая, что почти полностью стащил их с задницы. — Так, что там у нас интересного в Варшаве?       — Думаю, там мы мало что успеем, — не отвлекаясь от книги, отвечал Отабек.       — Ну целый день у нас есть, всё равно хоть погулять надо. Блин, если правду говорят, что Европа закрывается в восемь вечера, что мы там делать будем? Как они вообще там живут? Спать все ложатся что ли?       Отабек молча пожимал плечом, а Юра вдруг коварно захихикал, добавляя найденную страницу в закладки.       — О, а я знаю, куда мы пойдём в Праге!       — А что там?       — Ничего! — Он уронил смарт на грудь экраном вниз и залюбовался видом Отабека в очках и его частыми ресницами, когда тот попытался подглядеть. — Читай, что ты там читаешь. И даже не смей гуглить, Прага — моя.       — Ладно, ладно, — засмеялся тот, пытаясь одной рукой натянуть на зад штаны. Безуспешно, легче — сразу снять. Юра упрямо ногу не убирал, пригревшись кончиками пальцев между ягодиц. И забрал себе заодно ещё и Барселону, заприметив там очень красивый парк с видом на город.       — Слушай, а в какое время Октоберфест проходит? Мы успеем на него?       — Нет, он где-то в середине месяца, мы в Берлин приедем позже. Но зато в честь Хэллоуина в этом году там будет какой-то рок-фестиваль, я уже узнал.       — Всё, Берлин тогда мой! — тут же засуетился Юра, только что придумавший идеальный подарок на Отабеково день рождения.       — Ни фига, — безапелляционно заявил тот, даже не глядя на него, — я его себе первый забил.       — Когда это? Я первый сказал!       — Не спорь. Это будет мой день, и я решаю.       — Тем более! Твой бёздник, и значит, это ты должен получать подарки, а не сам дарить их!       — Я уже всё решил. Блядь, Юр, отъебись, ты мне жопу отморозишь своими ледышками!       Тот специально продолжал бесить его, пихаться ногами и руками.       И книга полетела в одну сторону, телефон — в другую.       Настроение их последнего домашнего вечера изменилось в секунду.       Смех оборвался на вдохе…       Юра отвлекается от воспоминаний о сборах, когда при пересечении границы с Беларусью навигатор начинает сигналить о смене скоростного режима. Порядки здесь строгие, а штрафы — непомерно высоки, и приходится ждать, когда они вырулят на очередной автобан, чтобы нормально втопить. Как в гэ-тэ-а Сан Андреас, смеётся Юра, который уже привык к скорости и даже начинает скучать по этим ощущениям, когда кажется, что высунь они оба руки из окна — и взлетишь.       Обстановка сменяется с промзон на бескрайние поля, сливающиеся с небом, машины всё чаще встречаются с непривычными глазу номерами. Перед ними расстилается бесконечная прямая дорога, упираясь в горизонт и превращаясь в точку. Тяжеловесная туча остаётся позади, пролившись ленивым дождём и уступив не по-осенне яркому солнцу, и скоро они доедут до первого пограничного поста, перекусят по-человечески, и Отабек передаст управление.       Юра открывает в телефоне дошедшие только сейчас уведомления и видит висящее в директе сообщение в ответ на его сторис: «Ты выбрил виски?! Псих!!!»       Он усмехается, убирая отброшенные ветром на лицо волосы, пальцы наталкиваются на состриженное над ухом. Голова кажется раза в два легче, хотя это иллюзия — не так много Отабек ему и сбрил накануне ночью, поддавшись на уговоры. Долго не соглашался, но Юра же пристал намертво, перегородив ему выход из ванны. Никакие отмазки, что им скоро вставать, а они ещё не ложились, не помогли. И довольно поглядывая теперь на своё отражение в боковом зеркале, он смотрит, как причудливо укладывает ветер верхние отросшие пряди.       Непривыкший зад, кажется, уже принимает форму кресла от долгого сидения в одном положении, и Юра перестраивается на левое бедро, садясь почти на бок и прижав ухо к подголовнику, хотя очень хочется откинуть спинку и вытянуть затёкшие ноги на бардачок, вопреки всем правилам безопасности. А ещё выставить руку в окно и ловить встречный ветер, как в каком-нибудь роуд-муви. Но не знает, одобрит ли это Отабек, и на всякий случай пока не наглеет.       Зато так удобнее разглядывать его самого. Хотя тот уже раз предупреждал Юру не пялиться — это отвлекает посильнее разговоров. А не пялиться очень сложно. Но теперь, когда на дороге становится свободнее, можно делать это не скрываясь. Новый прилив восторга захлёстывает с головой, и он бы ещё переполз обниматься ему на колени, между его рук на руле. И укусил бы за это маленькое торчащее ухо — зубы буквально чешутся.       И облапать всего, везде, убедиться, что он тоже хочет Юру, так же сильно.       Юра рассматривает его профиль, испытывая непреодолимое желание поцеловать эти уже выученные наизусть губы. Улыбается тому, как Отабек постукивает по рулю в такт музыке и беззвучно подпевает. Панк-рок надоедает, и он просит голосовое приложение переключить на хэви-метал. Электронный помощник слушается беспрекословно. И под надрывно визжащие соло и высокие голоса вокалистов Юра жадно ловит каждое движение Отабека, смотрит, с какой небрежной расслабленностью тот ведёт, уцепившись за низ руля одной рукой, другой двигая рычаг переключения скоростей.       А в голове яркими красками взрываются фантазии, одна шальнее другой, и у Юры в планах осуществить их все.       — Ты опять пялишься, Юр, со стояком очень сложно ехать.       Его развезло от собственных мыслей, и он не сразу понимает, что Отабек говорит это именно ему, изогнув губы в улыбке, но не сводя глаз с дороги. Взгляд помимо воли опускается на его ширинку, и хотя там всё пока спокойно, но румянец уже ползёт по Юриным щекам, стремительно теплеет между ног. И он думает, насколько реально осуществить самое распространённое киношное клише. Не то чтобы он не знает о риске минета на полной скорости за рулём, но мысль о грязном сексе на заднем сидении или в туалете заправки не покидает его с самого начала планирования всего путешествия. Потому что когда ещё, как не в отпуске вдали от дома? Когда, как не здесь и сейчас?       — Зато сможешь держать им руль, — дерзит Юра в ответ. — Хэндс-фри гарнитура.       Отабек громко хохочет, глядя почему-то в зеркало заднего обзора.       — Ты мне льстишь.       Юра оборачивается назад. На хвосте у них сидит ярко-жёлтый «жук» с хмурой девушкой за рулём.       — Юра, даже не думай, — угрожающе произносит Отабек, и тот фыркает, садясь обратно. Вытягивает ноги, складывая их на бардачок, как того хотел, и буквально ощущая, как пробегает холодок в затёкших конечностях от схлынувшей крови. В последний момент ловит обалдевший взгляд Отабека и делает виноватые глаза. Что-то среднее между «извини» и «можно я уже положил сюда ноги?»       — Машину будешь сам мыть. И хватит так лыбиться.       Юра ничего не может с собой поделать, но отворачивается к окну и, прикусив нижнюю губу, чтобы не разулыбаться, как придурок, сосредотачивается на лицах водителей в обгоняемых машинах.       Он старается отвлечься и таращится в окно на проматываемую назад местность, видя себя словно со стороны, будто это не он, не с ним. И мечтает, чтобы дорога никогда не кончалась, чтобы ехать так вечно, орать песни во всю глотку до хрипоты, смеяться над креативными баннерами и высовывающимися из окон проезжающих машин собаками.       Успеть поймать за хвост убегающее от них лето.       Перезагрузить голову.       Делать абсолютно то, что хочется, без оглядки на окружающих.       Им несказанно везёт на дороге. Даже гаишники особо не жестят, лишь несколько раз тормознув для проверки документов и аптечки, но придраться им не к чему — у Отабека с этим всё в порядке. И водители попадаются на удивление адекватные, если не считать одного долбоёба, обгонявшего по встречке и едва успевшего перестроиться, пролетев на скорости буквально в полуметре перед их носом. Юра даже испугаться не успевает, только, по ощущениям, остаётся вмятина между рёбер от жёсткого ремня, когда Отабеку приходится резко втопить в пол тормоз. Осознание, что могло случиться, накрывает чуть позже, когда они, тормознув у обочины и включив аварийку, выходят перекурить. Сердце — как у той-терьера, и майка на спине промокшая насквозь, а взглядом внешне спокойного Отабека физически отталкивает, когда тот злобно желает вслух, чтобы у того мудака тормоза отказали. Юра ничего на это не отвечает, хотя думает, что никому нельзя желать подобное. Таких уродов не жалко, пускай себя гробят, если не уважают других водителей. Но чаще от их лихачеств страдают невинные.       — Хорошо, что никто не пострадал, — говорит он, машинально растирая ноющую грудину. — Не хотелось бы оказаться единственными врачами на дороге.       — Я вообще собираюсь делать вид, что никакого отношения к медицине не имею, мне одного раза хватило, — мрачно отвечает Отабек, отведя глаза от его груди и провожая взглядом проезжающие мимо машины. — Максимум — скорую вызову и рядом постою.       — На телефон поснимаю, да? — шутит Юра в попытке разрядить атмосферу. — Тогда надо придумать нам легенды, кем мы будем. Только не слишком радикальные. А то представлюсь кем-нибудь, не знаю, — он щёлкает пальцами, вспоминая профессии, — менеджером, а сам нихуя не понимаю, чем они занимаются.       — А зачем что-то придумывать? Я не собираюсь ни с кем там знакомств заводить.       — Значит, будем просто суровыми немыми русскими, — неловко смеётся Юра, глядя на сжатые губы Отабека, и тихо вздыхает. Вообще-то он тоже не собирается ни с кем знакомиться и хочет провести всё время с ним, и никто ему больше не нужен, но при всём желании запереться вдвоём в отеле на целый месяц, он понимает, что так не получится.       Выкинув щелчком недокуренную сигарету, Юра садится обратно в машину. Бездумно смотрит перед собой пару секунд, а потом ныряет под сиденье в поисках телефона, выскользнувшего из рук в момент экстренного торможения. Рёбра разнылись от движений, и сев прямо, Юра задирает майку, пытаясь разглядеть на светлой коже быстро намечающуюся гематому. Чешется и саднит нестерпимо.       Щёлкает дверца, впуская свежий воздух и шум улицы, машина качается влево — и обратно.       — Покажи.       — Бек, выдохни, — раздражённо отвечает Юра, опуская низ майки, но тот его опережает, и осторожные прикосновения почему-то непривычно холодных пальцев успокаивают, мысли разваливаются, как брошенная на землю охапка цветов. — Всё нормально. То есть нихуя не нормально, мы оба устали, на нервах, голодные и не выспались. Приедем, поедим по-человечески, поспим, вот тогда будет нормально, — он измождённо улыбается, проведя Отабеку по затылку и забыв ладонь на его шее, поглаживает, замечая, как пульсирует сбоку артерия.       Отабек обхватывает его, оставив нагревшиеся ладони на пояснице под майкой и крепко прижав к себе. И Юра прекрасно знает, какие мысли тот не озвучивает вслух.       — Нам с тобой ещё больницу с колен поднимать, ты помнишь? — произносит он, почти не дыша от объятий, и на секунду прикасается к его сжатым губам. Слышит тихий смешок напротив. — Давай заводи.       — Тут пишут, что через двадцать кэ-мэ — затор, колонна с фурами, а ещё дальше — ремонтные работы. Если не успеем, тащиться будем за ними неделю, — сообщает Юра позже, читая комментарии по навигатору, когда они обгоняют, видимо, отставший трейлер с лопнувшим колесом. И шутить про то, что гружённая брёвнами фура напоминает ему «Пункт назначения», уже совсем не хочется.       Отабек перестраивается и, сбросив скорость, выруливает к заправочной станции с зелёной крышей, где стоит один бензовоз. Машина послушно тормозит перед колонкой, мягко качнувшись, и замолкает.       — Успеем, я только заправлюсь и пожрать чего-нибудь возьму, а то я сейчас покусаю кого-нибудь.       И Юра с ним полностью согласен.       Они видят весёленькую вывеску с огромной нарисованной шаурмой. И в тишине заглохшего двигателя тут же отчётливо раздаются призывные вопли их голодных желудков, где только энергетик одиноко плещется.       — Взять шаурмы? — отсмеявшись, спрашивает Отабек и вынимает ключ из замка. — Ты будешь?       — Конечно! Мне две возьми, погоди, сча, за бензин ещё, — Юра съезжает с кресла вниз, пытаясь пролезть в карман узких джинсов за мятыми купюрами, пока Отабек тянется на заднее сидение за курткой.       — За бензин разве твоя очередь платить?       — Я не помню, всё равно возьми, орешков мне ещё купи.       — Я от твоих орешков с прошлого раза салон очистить не могу, — сурово отвечает тот, чуть не заехав Юре в ухо, когда вдевается в рукава куртки.       — Я буду аккуратно, — виновато улыбается тот. Качая головой, Отабек забирает его деньги и пихает в карман. — А я пока в туалет, — и он придурочно дёргает бровями дважды. Отабек смотрит осуждающе, но Юра же всё видит. Юру не обманешь.       — Юр, если мы будем останавливаться на каждой заправке, мы так с тобой до ночи не успеем, а ехать по темноте или ночевать в машине я не собираюсь.       — А кто говорит о каждой?       Отабек усмехается, а потом берёт его за подбородок, и Юра уже приоткрывает губы, оперевшись на его бедро и подаваясь вперёд за своим законным поцелуем. Он так чертовски соскучился. Но его лицо разворачивают влево и осторожно прикасаются тёплыми пальцами к шишке на лбу, о которой он уже забыл.       — Хорошо приложился. Возьми в аптечке лёд, я пока схожу заправлюсь.       И пока надувшийся Юра бурчит про великого наебатора, тот цепляет за уши «авиаторы» и, вытащив из-под куртки капюшон толстовки, выходит из машины. Вздохнув, Юра вываливается со своей стороны, разминая затёкшую шею, провожая взглядом его спину и потягиваясь всем телом. Безумно хочется поприседать и помахать ногами, но стесняется перед проезжающими мимо машинами. И сделав вид, что завязывает шнурки, складывается пополам, не сгибая колен, и касается ладонями носков кед. Мышцы задней поверхности ног приятно натягиваются, и он чуть не стонет от удовольствия. И стоит так с полминуты, уперевшись лбом в колени, пока вся кровь не стекает в череп. А потом распрямляется и бодро шагает к багажнику, щурясь от солнца. Но за очками возвращаться неохота.       Аптечку они собрали внушительную, сверх положенного нормой списка; на её дне Юра находит гипотермический пакет и, с третьей попытки раздавив его ударом о колено, прижимает к брови, тут же через мягкую пластиковую оболочку чувствуя холод от высвободившегося из капсул реагента.       — Там объявление висит о пропаже собаки, — издалека сообщает со смехом Отабек, вернувшись через пять минут с кофе и водой, когда Юра уже не чувствует правой половины лба, пригревшись на солнце и залипая в одну точку, — я бы не стал у них ничего покупать.       Кинув ему бутылку и разместив кофейные стаканы на крыше авто, Отабек вставляет пистолет шланга в бак, а Юра, свернув крышку, делает освежающий глоток и рассеянно наблюдает за ним, прижавшись задницей к бамперу.       — А…       — Взял я тебе орешков. Наверное, единственное, что там есть безопасного. Найдём нормальное кафе и там поедим.       — Так хочу жрать, что и с собакой бы съел, — разочарованно вздыхает Юра, уже было размечтавшийся о сочной шаурме. — Как будто уже неделю едем.       — Ты точно за руль хочешь? — Отабек скептично глядит на него поверх очков.       — Хорошая попытка, но нет, — фыркает Юра, отнимая остывший пакет от лица и ощупывая занемевшую бровь. — Я же не жалуюсь. А если не пустишь, всю дорогу буду Лободу тебе петь, и ты сам из машины первый выпрыгнешь.       — Серьёзная угроза, я впечатлился.       — Смотри у меня, — Юра отдаёт бутылку и машет использованным пакетом. — Пойду выкину. Кофе не забудь забрать.       И зыркнув на Отабека, он разворачивается в сторону уборных, успев заметить, каким взглядом, весящим целую тонну, тот окидывает его. И довольно ухмыляется всю дорогу, пьяный от избытка воздуха и тяжести на дне этого взгляда. Шагает на негнущихся ногах, а странно твёрдый асфальт под кедами так и норовит увести куда-то в сторону.       И он уже почти ничего не ждёт, домывая руки в пустом и относительно чистом на первый взгляд туалете, как вдруг слышит звук защёлкивающейся сзади двери и поднимает взгляд в зеркало над умывальником.       — Я уже думал, ты без меня уехал, — улыбается он, встречая напряжённый взгляд Отабека. Очки висят в вороте толстовки, и рукава куртки небрежно закатаны до локтей.       — Я почти это сделал.       — И что случилось? Совесть замучила? Она та ещё сука.       — Ага, хорошо, что у тебя её нет, — произносит Отабек, отлипая наконец от двери и медленно направляясь к нему. — Ты потерпеть не можешь?       — А я чё, — невозмутимо ведёт плечом Юра, не разрывая их пересечённых в зеркале взглядов. — Мне поссать уже нельзя? А ты что там себе надумал?       Отабек неодобрительно качает головой, закатив глаза, и скрывается в одной из кабинок, пока Юра безуспешно пытается скрыть гаденькую улыбочку, завесившись волосами. Их привычные подъёбы, в которых серьёзности — ни на грамм, только сильнее распаляют. Его начинает потряхивать, будто от холода, и он делает воду в кране погорячее. Как будто это поможет.       — Я весь зад отсидел, — жалуется он, повторно намыливая руки, чтобы хоть как-то занять себя. Или утихомирить расшалившиеся нервы.       — Как я жил без этой информации? — слышит из-за дверцы насмешливый голос. — Можешь полежать на заднем сидении.       — Ты серьёзно?       — А что ты предлагаешь?       — Ничего я не предлагаю, — тихо отвечает Юра, даже сам себя едва услышав. И продолжает ждать. Мокрыми пальцами зачёсывает волосы назад, собрав на затылке и обнажив сбритое. Выглядит очень рок-н-ролльно, особенно в сочетании с этой рваной майкой с глубокими вырезами подмышками. Но волосы перевязать нечем, и они ссыпаются обратно на шею, потеряв поддержку.       — А знаешь, какая у меня мечта? — И не дождавшись ответа, продолжает: — Искупаться ночью в море голышом. Думаешь, реально? Наверняка же будем проезжать хоть какое-нибудь озеро. А если повезёт в море, то это будет просто...       — Тебя на экстрим потянуло вдруг? Неделю назад ты хотел просто валяться и ничего не делать.       — Не начинай, я всегда за любой движ. А ты купался голым?       — Да.       Юра прищуривается в отражение, мысленно выругавшись. Вот так легко: да, купался голышом, да, ночевал в мансарде у Киры на даче, водил туда тёлок и трахал их там до потери сознания. Ладно, такого Отабек не говорил, но очевидно же, что не звёзды они там рассматривали в окно на потолке. Зато честно. Юра вздыхает, понимая, что мысли о голом Отабеке в ночном море отзываются внутри приятным будоражащим жаром. Оборачивается на защёлкнутую задвижку на двери. Вроде заперто надёжно.       Отабек выходит мыть руки, встав у соседней раковины бок о бок и не сводя в отражении внимательного взгляда, оставляющего на Юре ожоги.       Тот опускает глаза, заметив его приподнявшуюся ширинку и обрисованный чёрной джинсой член, и думает, не тяжело ли было ему ссать, чуть не спросив это вслух и не заржав. Вместо этого в третий раз набирает мыла из дозатора, наблюдая за собственными руками под струёй воды из-под крана, а щёки горят от наглости. Он чувствует, как встаёт буквально каждый волосок на теле от близости касающегося его локтя Отабека, как фонит от него сумасшедшим теплом и переменившимся настроением. В штанах стоит тоже, крепко и без шуток. Их тела так быстро и однозначно реагируют друг на друга, что уже даже не смешно. Подскочивший пульс сходит с ума от одной только мысли о напряжённых мышцах Отабека, о том, с какой силой тот всегда держит его, как заставляет выгибаться под ним. О том, что снаружи — день в самом разгаре и в любой момент кто-то может зайти, Юра думает тоже. Совсем немного. И он кусает губы, не смея поднять глаза, потому что в них — всё.       А потом чужая рука нажимает на смеситель, выключая воду в Юрином умывальнике, и его разворачивают к себе, сгребая в объятия. Тепло прошивает вверх по позвоночнику, и он приникает грудью и бёдрами, встречая на полпути, мокрыми руками хватает за затылок. Вслепую тянется к губам, выпрашивая поцелуй — и сразу наталкивается на язык Отабека, и дрожит, дрожит всем телом, чувствуя чужое нетерпение и ответное навязчивое желание. Как же охуенно вызывать эти эмоции! Быть таким желанным. Он жмётся ближе, чтобы и тот прочувствовал то же самое в полную силу. И жмурится от невыносимой ласки, выдыхая в поцелуй, когда Отабек сжимает его сзади, стискивая в ладонях. Так хорошо.       Сладко до дрожи.       То, что нужно.       Очки едва не ломаются под напором между их трущимися друг о друга телами и отправляются на столешницу, поцелуи становятся требовательнее, и каждый борется за первенство — о, Юре очень нравится целоваться. Поочерёдно укусив за обе губы, Отабек подлезает языком под верхнюю, нащупывая шрам, и его простреливает от этого в самые яйца. Голова едет, и пол под ногами зыбко проваливается.       — Юра.       — Давай, — теряя голову, шепчет он и подталкивает к себе, одновременно пытаясь усесться на столешницу раковины, — пожалуйста, Бек.       И тот сдаётся, тянет его вверх, подхватывая под ягодицы. Мнёт пальцами сквозь джинсы, разгоняя застоявшуюся в мышцах кровь и до исступления доводя касанием губ и языка.       Они изнурительно целуются, горячо и ощутимо прикусывая губы, пока Юра несдержанно и торопливо лезет за пояс джинсов Отабека, скорее добраться до желаемого, получить, присвоить. Но слишком туго, и страшно, и сладко, и пальцы дрожат от нетерпения, и он сжимает Отабека, такого невозможно твёрдого, в своей ладони через джинсы, глотая его вымученный выдох.       — Юра… Юр, потерпи, ещё немного осталось. Я сам очень хочу тебя, — шепчет тот и в доказательство прижимается пахом к его, смотрит так, будто у него пылает сердце, будто Юра даёт ему то, что никто никогда не давал. — У нас целый месяц с тобой, я где захочешь трахну тебя, хоть на капоте.       Юра не слушает.       Он смотрит на его двигающиеся губы — и не слышит.       А Отабек колеблется ещё секунду — а потом заталкивает в ближайшую кабинку, захлопывая хлипкую дверцу и прижимая к стене, и Юра уже ничего не соображает. Все мысли отшибает напрочь, и он цепляется за влажную от пота шею Отабека и слышит, как грязно ругается тот, вырывая пуговицу из петлицы на его ширинке, и сдёргивает узкие джинсы вместе с бельём, едва ли преуспев. И наконец — о да, блядь! — обвивает пальцы вокруг ствола вместе со своим. И когда только успел вытащить?       Юра громко стонет, забывшись; на рот тут же ложится горячая ладонь, прижимая затылком к стене, и он прерывисто дышит носом, балдея от ощущений касания колец к нежной кожице члена, к головке. Не зажмуривается, потому что есть в этом что-то — смотреть в глаза человеку, который беззастенчиво лезет к тебе в трусы. Или ты — в его, неважно. И Юра сдавленно стонет, понимая, что ему нужно совсем немного, пока Отабек в голодной спешке ласкает оба их члена в широкой ладони — быстро и грубо. А потом убирает руку ото рта и, прижавшись лбом к его лбу, обжигающе-горячо дыша в губы, запускает пальцы за пояс Юриных джинсов сзади и толкает к себе.       И Юра глядит в зажмуренные веки напротив с чёрными иголками ресниц, на сведённые к переносице брови и сомкнутые губы, на стекающую каплю пота по шее и на пунцовые пятна на скулах — господи блядь, такой красивый в своём возбуждении! А на дёргающуюся внизу руку смотреть сил нет. И он лезет целоваться, тычась в твёрдые губы, сплёвывая попавшие в рот волосы, и отчаянно двигает бёдрами, толкаясь в кулак Отабека.       И они теснятся в узкой кабинке, где запахи смешиваются и звуки отражаются от стен, оглушая. Нервные окончания покалывает от терпкого удовольствия, мышцы сфинктера сжимаются, готовые принять член, и Юра чувствует, как неотвратимо подступает оргазм. Отабек чувствует то же, задышав тяжелее ему в шею, ускоряясь и сжимая пальцы кольцом плотнее, задевая плоть прирученным тонким металлом — и кончает первым, вымазав Юрин член собственным семенем. И этого хватает, чтобы самому спустить следом, дёргаясь в его руках в освобождающем спазме, замирая и издавая пересохшим горлом протяжный хриплый стон, толчками изливаясь в его руку.       Он смотрит на расслабленную, восхитительно искусанную нижнюю губу Отабека. На то, как разглаживается морщина меж его бровей. Как проясняются открывшиеся глаза и сужается зрачок. Только сейчас чувствует впившиеся в ягодицы пальцы, когда Отабек отпускает его, напоследок проведя ребром ладони между ними.       — С ума, блядь, сведёшь меня, — разомкнув и облизнув губы, произносит он.       Он отматывает от рулона и вытирает руку, после промокнув член и выкидывая скомканную бумагу в корзину. Юра отрывает кусок бумаги себе и краем сознания думает о том, как же здесь будет вонять спермой, пока мусор не вынесут.       — Я только хотел немного снять напряжение, — жмёт он плечом, не глядя в глаза.       — И как, доволен? — Отабек выглядывает за дверцу кабинки и выходит. Даже если бы кто-то и входил, они бы вряд ли услышали, как бы Юре ни казалось, что он всё контролирует.       — Не совсем, но на первое время хватит, — хмыкает он, заправляя член в трусы и застёгивая джинсы подрагивающими пальцами. Слышит, как в умывальнике вновь включается вода и выходит следом. Отабек бросает на него взгляд, гораздо более спокойный, улыбается ему.       — Поехали, неугомонный, а то меня начинает развозить. Заслужил свои орешки.       — В смысле? Ты же сказал, что купил их!       — То, что я купил, ещё не значит, что я разрешу опять загадить мою машину.       — Вот ты упрямый хер! Ставлю Владивосток, что на следующей заправке ты сам не вытерпишь и полезешь ко мне.       — Меньше, чем на Хабаровск, даже спорить не буду.       — Полегче, у меня нет столько налички. А сколько это в евро?       — В евро будет ещё дороже. Курс, знаешь, какой сейчас?       За очками, забытыми на раковине, приходится возвращаться, потому что вспоминают о них уже на выезде с заправки.       Начинает потихоньку, но неуклонно темнеть, и лучи только ещё готовящегося закатиться солнца окрашивают всё в едко-оранжевый, когда они наконец пересекают польскую границу, довольно быстро проехав первые посты, но застряв на последнем. Усталость и раздражение сказываются очень сильно, несмотря на урванное кратковременное удовольствие; от тела пахнет нестерпимо, и хочется скорее в душ и на свежее постельное бельё, и ещё кое-кого, горячего и страстного, под бок, а уровень кофеина в организме настолько превышает норму, что начинает действовать в обратном порядке, и в сочетании с перманентным голодом это не самое приятное ощущение. И пока они стоят в длинной очереди, Юра решает сгонять найти более-менее нормальной еды и, обнаружив в ближайшей забегаловке автомат с убийственно вкусным капучино с плотной горкой ореховой крошки, обещает себе, что это последний на сегодня кофе. Настроение заметно ползёт вверх даже от такой мелочи, как выданные для картонных стаканчиков «шарфики», чтобы не обжигать пальцы. Отабек насмешливо фыркает, когда он возвращается в машину с двумя добытыми чизбургерами и вслух радуется этому.       — Что, — жмёт он плечом и показывает язык, — я называю это шарфиками. У тебя какие-то проблемы с этим?       Отабек смеётся ещё сильнее. Зато больше не молчит и не хмурит опять свои красивые брови.       И Юра растекается по сиденью, поочерёдно вытягивает внизу ноги, крутя стопами, смотрит, как последние лучи потухают в небе, и расплывчатый силуэт солнца расползается по горизонту, — и становится так невыразимо кайфово, что даже дотошный пограничник на паспортном контроле не раздражает, с пристрастием расспрашивая, куда они едут и сколько денег с собой везут.       А потом начинается закат, кровавый и красивый, будто рана, затягивающаяся постепенно тёмно-сапфировой пеленой, пока не остаётся лишь алая полоска шрама. Закат неуловимо быстро стекает за горизонт, ждёт, когда ты перестанешь на него смотреть, чтобы исчезнуть окончательно. И что-то первобытное поднимается изнутри, заставляя представлять, как миллионы лет назад их предки разжигали костры на этих полях, ну или что тут было до них миллионы лет назад?       — Слушай, а ты инглиш хорошо знаешь? — спрашивает Юра, когда они, съехав с закольцованной эстакады, выруливают к мигающей издалека красным неоном вывеске с надписью BAR. Судя по навигатору, там должно быть кафе, самое первое при въезде в Польшу.       — Вообще да, но в Европе не везде на нём говорят, так что вряд ли он вообще нам пригодится.       — Мне вот дедушка тоже рассказывал, он в Польше когда-то давно бывал на конференциях, и говорил, что поляки хорошо понимают русский и разговаривают на нём, но делают вид, что не знают. То ли лень, то ли из своих каких-то принципов. И посоветовал выучить хотя бы базовые фразы, потому что там всё на польском, и на инглише они тоже неохотно разговаривают.       — Думаешь, есть смысл? Мы там всего на один день.       — Не знаю, мне кажется, есть. Всё равно пойдём же куда-нибудь, в то же кафе, например.       — Ну, а для чего тебе тогда переводчик? Взял да загуглил.       — Тебе разве не интересно с чужой культурой познакомиться? Что-то новое узнать?       — Какой ты зануда, оказывается, — смеётся Отабек, кружа вокруг трёхэтажного светлого здания в поисках парковки.       — Чё?! Это я зануда? — Юра даже не сердится, засмеявшись над тем, как тот вжимается в дверцу от несильного тычка в плечо. — Посмотрим, как этот зануда будет свободно общаться с местными, а ты будешь ходить, уткнувшись в свой гугл.       — Я и так всё пойму, у нас похожий язык.       — Но у них всё наоборот. Овощи по-польски — это фрукты. Пенсия — это зарплата. Урода — красота. О, а знаешь, как скорая помощь будет по-польски? Каретка, — хохочет Юра в голос на весь салон, оглушая сам себя. — Звонишь такой в скорую, а там: каретка, слушаю вас, что случилось? Мне плохо, пришлите мне каретку.       — Хватит ржать над чужими языками, — Отабек сам улыбается, и глядя на его губы, Юре снова хочется их поцеловать. — Пошли, у тебя уже крыша едет от гипогликемии.       На деле BAR оказывается обычным кафе, пустым в это время, для таких же случайно проезжающих мимо путешественников, как они, с типичной обстановкой, напоминающей школьные столовки, и даже запахи те же. И поэтому ощущения, что они в чужой стране, пока ещё нет.       — Блядь, отдамся за горячий суп, — бормочет Юра вполголоса, войдя внутрь, осматриваясь и вдыхая ароматы домашней еды.       — За тебя много не дадут, — надменно, как только казахи умеют, глядит Отабек с ухмылкой, задрав подбородок, так, что и глаз почти не видно.       У Юры сил нет даже отшутиться — уснёт сейчас стоя, и он обречённо машет рукой и ищет глазами туалеты.       — Закажи мне, я буду всё, кроме макарон, а я пока в туалет. Там не надо узнавать код от двери? — Юра уже собирается пристать с этим вопросом к работнику за стойкой.       — Юра, это не сабвэй, иди уже.       Всё происходит как во сне, и Юра ощущает себя не в своём теле, двигаясь практически на автомате. И вернувшись к заставленному подносами с едой столу, с аутентичными скатертями с газетным принтом, Юра чуть не стонет от одного вида блюд. Что уж говорить про запахи.       — Ништяк, — с полным ртом вещает он, напихав туда всего, что видят глаза, похоже на гуляш с картофельным пюре, и запивая чем-то сладким, отдающим лимонным алкоголем, ему всё равно. — Я не знаю, что я ем, но это пиздецки вкусно.       Они оба едва не залипают за едой, почти не разговаривают, и желание уснуть за столом слишком велико.       А потом Отабек наконец передаёт управление, и Юре, приободрившемуся после позднего ужина, взявшемуся за нагретый руль, чёрный и рифлёный, на ум почему-то приходит ассоциация с секс-игрушками. Нет, не утолила всё-таки жажду быстрая дрочка в туалете.       — Так, а газ слева или справа? Шучу!       В Варшаву въезжают около десяти вечера под покровом густеющего синего неба с такими яркими звёздами, каких Юра ещё не видел. Или он просто привык, что в Москве небо кромсают на куски и лоскуты высотки, мешая его истинный цвет с загазованными выхлопами.       И вот, казалось бы, добро пожаловать в Warszawa, но из-за усталости никто из них радости пока не испытывает. Только облегчение. Ещё бы, почти полторы тысячи километров на двоих за семнадцать с лишним часов.       Город выглядит молчаливо и неприветливо, неохотно принимая их в свои стены, и Юра почтительно огибает узкие улочки, следуя маршруту навигатора в поисках хостела. Приключения начинаются сразу. По первому же адресу оказывается, что хостела там давно нет. И вообще не понятно, жилое это здание или в нём уже все спят. А на пустых улицах даже спросить не у кого.       — Да ладно, вписаться можно куда-угодно, — стараясь звучать оптимистично, заявляет Юра. — Я готов хоть где, лишь бы можно было лечь и ноги вытянуть.       Но в другом хостеле оказывается свободна только одна комната, и в ней уже заселено несколько человек. Хозяин по-русски с ними разговаривать отказывается, хотя в его речи и проскальзывают русские слова. И это начинает раздражать. Но они настолько устали, что становится похуй.       И только ближе к полуночи они находят гостиницу, уже чуть не решив заночевать в машине. Комната им достаётся хоть и маленькая, но уютная. В бежевых тонах, с полосатыми шторами на больших окнах, и двумя узкими кроватями с тумбочкой между ними.       — Я сплю на этой, — тут же вяло заявляет Юра, указывая на ту, что у окна, и с трудом удерживается от того, чтобы сразу не упасть на неё. А ещё в номере — два туалета, в одном из которых есть душевая, а во втором — умывальник. За двести двадцать злотых на двоих, включая завтрак, вполне неплохо.       Отабек сразу начинает раздеваться посреди комнаты, скидывая одежду прямо на пол, пока Юра сидит на краю кровати, уставившись на его спину и двигающиеся лопатки. И только сейчас понимает, насколько чудовищно устал.       Тот длинно вжикает молнией своего чемодана, поменьше, чем Юрин леопардовый, и вынимает чистую одежду и полотенца.       — Я в душ, — а полминуты спустя кричит уже оттуда: — Мы тут вдвоём поместимся.       Юра не отвечает. Мозг плывёт, он улыбается, ему так хорошо и так странно, и он ещё не может понять, нравится ему Варшава или нет; надо выспаться — и тогда решит. Перед глазами до сих пор мелькают синие дорожные знаки и серое дорожное полотно, голова кружится, и он падает спиной на кровать, но тут же вскакивает — касаться грязным ничего не хочется. Слышит, будто откуда-то издалека, как шумит в ванной вода, но сил присоединиться нет. И Юра ставит севший телефон на зарядку, обнаружив розетку за тумбочкой между кроватями, из-за которой сдвинуть их не получится. Находит пульт от кондиционера и щёлкает кнопками, поставив попрохладнее — в комнате душно. За окном — непроглядная тьма и где-то вдалеке лают собаки. И такая умиротворяющая тишина спящего города.       Юра прикрывает веки, впитывая в себя новые ощущения.       Он не замечает, когда шум воды прекращается.       — Ты меня заморозить решил? Сделай потеплее. Юр, всё нормально? Иди сполоснись, станет легче.       Юра оборачивается, стоя у окна. Полотенце сползает, когда Отабек наклоняется поставить на зарядку свой смарт, и Юра без стеснения разглядывает выглядывающий кусочек задницы, смотрит, как тот энергично вытирает волосы, на капельки воды на спине, покрывшейся колкими мурашками. Но еле шевельнувшееся возбуждение не успевает оформиться во что-то большее. Он сбрасывает свою майку, и взгляд Отабека сразу опускается на его грудь.       — Надо обработать, я схожу за аптечкой в машину.       Юра равнодушно кивает и плетётся в душ, захватив из чемодана полотенца — и обалдевает от наслаждения, встав под комфортную горячую воду и смывая усталость, пот и грязь. Из последних сил, едва поднимая ноги, выбирается в комнату, где включена только лампа на тумбочке. Отабек уже спит. И натянув трусы, Юра падает на кровать лицом в подушку, чувствуя, что уснёт ещё в полёте до неё.       А потом уплывающим сознанием чувствует, как сзади ложатся и плотно прижимаются всем телом, перехватив вокруг живота.       — Эй, мы сделали это, — шепчут ему в шею, обдавая горячим дыханием, а потом жадно втягивают воздух за ухом.       И Юра улыбается, запоздало думая, что ему сейчас вообще не до секса, и засыпая под умеренный стук сердца в спину, продолжает видеть под сомкнутыми веками, как проносятся мимо дорожные знаки.