Без крыльев, в белых халатах

      Юра просыпается медленно, с каким-то радостным, но ещё не ведомым ему предвкушением. Темнота под веками разгоняется серо-голубым, постепенно сменяясь зеленовато-бирюзовым. Глаза открывать пока не хочется. Выныривать из бессознательного спокойствия в реальный мир — тоже. Но веки уже подрагивают, пропуская сквозь ресницы радужные блики, и Юра силится сомкнуть их плотнее, увернуться от назойливых лучей солнца. И пытается сообразить на туманную голову, почему они с Отабеком не зашторили окна перед тем, как лечь спать? А потом чувствует, что что-то тут не так: свет не с того угла падает, и подушка не та, и бельё на кровати другое.       Он осторожно разлепляет веки.       Сначала видит размытую бежевую стену перед собой, которой тут быть не должно, пытается сфокусировать взгляд на незнакомом рисунке, но получается с трудом, даже зрачки болят от усердия, не понимая, расшириться им или сузиться. Проходят первые долгие и нерешительные секунды пробуждения, пока мозг пытается вспомнить, где тело, и ищет любую информацию для определения их местонахождения. Юра настороженно прислушивается к звукам, не шевелясь, будто боясь спугнуть. А вдруг всё — сон?       Где-то над головой открыто окно, и с улицы, совсем близко, слышно, как шумит разбуженный чужой город. Как он живёт и дышит. Голого плеча касается лёгкое дуновение из окна, и Юра счастливо улыбается. Нет, ему точно не снится, и он не дома.       А потом он резко перекатывается на спину и едва удерживает равновесие, поняв, что кровать кончается внезапно.       И Юра только теперь в полной мере осознаёт, где находится. И с кем. Сладко вытягивается под тонкой простынёй, улыбаясь и вспоминая последние события, несущуюся под колёса дорогу, ощущения невесомости от скорости, тёплую ладонь на бедре и торопливые поцелуи не скрываясь. Возвращается мыслями к снам. Но те уже полностью затёрлись, оставив после себя томление в теле, скопившееся внизу живота и тут же отозвавшееся в потяжелевшем члене.       Он оглядывается на соседнюю пустую кровать, пару секунд ещё медленно прогружается, а потом слышит едва различимый шум воды из ванной за стенкой. Вот чистюля. Мог бы разбудить, и приняли бы душ вместе. Одежда Отабека, вместе с Юриной, аккуратно сложенная, находится взглядом тут же, на краю его кровати, рядом с каким-то объёмным бумажным пакетом с завёрнутыми краями; в угол комнаты запинуты две пары кед. У стены разевают пасти их чемоданы, частично выпотрошенные. И неуловимо тянет откуда-то ванилью и выпечкой. С улицы что ли?       Юра хмыкает и подрывается, отбросив простынь и забираясь на кровать коленями. Падает животом на подоконник, запутавшись в шторе. Слепит так, что в окно смотреть невозможно. Но он толкает створку и глядит, высовываясь как можно дальше. Со второго этажа на вид на город, как с открытки, рассчитывать не приходится. Но он улыбается, щурясь на яркое облачное небо и высотки вдали, разглядывает проезжающие машины и проходящих по тротуару под окнами людей, цепляется за всё подряд — такое новое, необычное, интересное, и ощущает себя частью этого. Ловит носом запахи, как усевшийся на подоконнике кот, соскучившийся по весне, и не может продышаться, будто объёма лёгких становится внезапно мало. И восторг подпирает диафрагму, точно так же, как ещё вчера, на пассажирском сидении Отабекова хёндая, когда хотелось по пояс высунуться в окно и орать от восторга.       Сзади щёлкает замок, и Юра ныряет обратно в кровать, утыкаясь снова носом в стенку и собираясь дальше делать вид, что спит. Слышит мягкие босые шаги за спиной, задницей чует приближение и знает — долго притворяться не сможет. Раскусят, как пить дать. Юра прижимается лицом к подушке, чтобы не спалить свои растянувшиеся в улыбке щёки. Замирает, чувствуя, как подступает смех — сейчас точно рванёт. На висок капает что-то холодное, матрас в изголовье проседает под тяжестью, а потом сзади ложатся, тут же прижимаясь прохладным голым телом, по-хозяйски облапывают, дышат мятным в шею. И Юра несдержанно фыркает, заливаясь смехом, и возится в руках Отабека, прижатый спиной к его влажной груди, сдаваясь с потрохами. А как иначе?       — Блин, Бек, ты вытираться не пробовал? — задыхается он, понимая, что простынь под ними уже вся мокрая, а с кончиков чужих длинных волос продолжает не просто капать, а течь.       — Зачем? — низко рычит тот, закончив жадно и влажно выцеловывать шею и защипывая мочку уха. И он совсем не обращает внимание на такие мелочи, как отсыревшее бельё, налегает ещё сильнее.       — Затем, — ёмко отвечает Юра, тут же снова срываясь на смех, подставляясь под поцелуи и весь в мурашках обмирая от объятий, а Отабек уже разворачивает его лицо к себе за подбородок, присваивая его губы, раздвигая их языком. — М-м, подожди, я же ещё зубы не чистил!.. — невнятно, уворачиваясь и сжимая эти самые нечищеные зубы, пытается тот протестовать, с интонацией, которую можно было бы даже счесть за умоляющую. Но его не слушают, обхватывают пальцами под челюстью снизу и возвращают обратно к не терпящему возражений рту. Прихватывают за нижнюю губу, тычутся в стиснутые зубы, заставляя впустить. И Юра расслабляется, позволяет ему вести, с головой проваливается в этот поцелуй и сам тянется, выворачивая шею, чтобы прижаться к этим смешливым губам. Вкусным до безобразия. Умелым — до дрожи.       А Отабек, убедившись, что вырываться никто больше не собирается, и даже наоборот, ластится ещё теснее, скользит рукой по поджимающемуся Юриному животу и трогает спрятанный в трусах член, расчётливо мнёт через ткань, будто оценивая, одобряя, пока тот прижимается задницей к ещё более горячему и безумно твёрдому стояку. И в сочетании с ощущением сильного гладкого языка во рту, вместе со сбивчивым дыханием — это заставляет всё внутри утопать в жидком огне.       Они будто понимают друг друга, считывая сигналы тел, подстраиваясь без лишних слов, сливаясь. Тянутся друг к другу, и когда не сговариваясь Юра оказывается на спине, развернувшись на узкой кровати, Отабек уже накрывает его собой, задевая живот мокрым кончиком члена, и он выгибается дугой, ловя приход за приходом от его умелых рук, сладких поцелуев, обрывков фраз. Такой горячий… Блядь, так хочу тебя… Юра. Отабек переключается на его скулу, влажно скользя губами по коже, толкаясь кончиком языка в ямочку на щеке, немного щекотно, но очень возбуждающе, и не переставая трогает, трогает везде, не давая сосредоточиться на чём-то одном, не позволяя расслабиться. Целует за ухом, водя расслабленными губами вниз по шее до стыка с плечом, точно зная, как качественно у Юры от этого съезжает крыша, бессвязно шепчет, и тот закатывает глаза, распахнув широко рот и прижимая к себе Отабека за бритый затылок, не давая отстраниться, второй рукой шаря по его спине, дотягиваясь до крестца, до восхитительно круглых ягодиц, вжимаясь бёдрами, членом, всем собой. И Отабек послушно и самозабвенно целует, спускаясь ниже, ведёт ладонью по шее, к груди, целенаправленно задевая сосок и заставляя вздрагивать.       А потом — реальность резко искажается, будто помехи пускают по экрану.       — Блядь, ты чего! — и кожу на груди словно вспарывают, загнав под неё лезвие и натянув; Юра отталкивает от себя Отабека, отползая и привставая на локтях.       Непонимающе смотрит на него, чувствуя нестерпимое жжение, и прижимает ладонь к саднящей коже. Он, конечно, не против укусов, но не с мясом же теперь вырывать! Отабек сидит на пятках в его ногах и виновато глядит пониже его ключиц. И тягучее молчание заползает в уши, заполняя опустевшую голову.       — Блядь, я забыл совсем. Лежи, я сейчас.       Боль затухает волнами, и Юра вспоминает, откуда она. Он прижимает подбородок к ключицам, силясь разглядеть устрашающую гематому от ремня безопасности, перечёркивающую грудину наискосок, с росчерками царапин от лопнувших под кожей сосудов. Выглядит не очень, но Юра и пострашнее видал. Однако Отабек уже поднимается с кровати, светя голыми сжатыми ягодицами, которые он только что так сладко мял и тискал. Подушечки пальцев ещё помнят эти ощущения.       — Ну нет, ну куда ты, вернись, я только завёлся! Мне не больно совсем. Всё уже прошло, честно!       — А ты сам видел, что у тебя там? — тот на ходу оборачивается через плечо, выразительно скосив взгляд ниже, пока Юра старательно пытается не смотреть ему ниже пояса, но какое там?       — Ну видел, и чё? — вызывающе задирает он подбородок, после чего расплываясь в соблазнительной, как он думает, улыбке. — Ты меня таким не хочешь?       Отабек не отвечает, отворачиваясь к комоду, но тот успевает заметить дрогнувшие губы и смотрит, как он роется в их внушительной аптечке, за которой сходил ещё ночью, пока Юра был в душе. Он помнит, как они вместе её собирали; ещё ржал, что они едут не отдыхать, а болеть. Скоропомощная укладка и то полегче будет.       — Вот бы все врачи так ходили, я бы тогда та-ак болел! — протягивает он с ухмылочкой, покачивая согнутым коленом и глядя на приближающегося к нему Отабека с тюбиком мази наперевес. На его бесстыдно покачивающийся между ног член, ещё не совсем упавший духом. И значит, вполне можно спасти ситуацию. А Юриной улыбкой, наверное, можно осветить полрайона.       — Ляг, — безапелляционно заявляет тот и смотрит очень грозно.       — Я могу сам, дай сюда! — В него летит тюбик, который Юра даже умудряется поймать. И отсев поудобнее на сухое, он мстительно и от души выдавливает полоску пахучей гадости на пальцы и втирает в кожу, а тем временем мазь решает, что ей пора на волю, и продолжает сама радостно вылезать из вовремя не закрытого тюбика. — А-а-а, блин, ты куда? Бек, тебе не надо ничего помазать? Счас всё вытечет!       Он ржёт, только успевая поставлять ладонь и размазывать лишнее по груди, коленям, чтобы не испачкать жирным кровать и не извозиться самому. И делится с подбежавшим Отабеком, у которого на расчерченной чернилами коже такой же синяк, только чуть хуже виден.       — Закручивать сразу надо было.       — Охуенный совет! Салфетку, быстро!       — Спиртовые есть только.       — Медики, блядь, — смеётся Юра, увернувшись от летящего ему в лоб пакетика.       — При чём тут медики, это ты косорукий.       — Ещё скажи, что это я всё испортил.       Предотвратив катастрофу, Юра вытирает руки о живот и бёдра и падает обратно на подушку, глядя, как Отабек натягивает на свой красивый зад бельё и растирает волосы полотенцем. Собственный член опадать даже не думает, приподнятое настроение от их шуточных перепалок не сбавляет градусов, и он думает, как вернуть Отабека обратно в постель. Тот медитирует над своей вчерашней одеждой, видимо решая, сойдёт она ещё или безжалостно отправить её в стирку.       — Всё, я устал. Бек, давай останемся сегодня здесь и не пойдём никуда?       Тот оборачивается у своей кровати, насмешливо изгибая губы.       — Юр, а разве не ты говорил: ты что, не хочешь познакомиться с чужой культурой, узнать что-то новое, я всегда за любой движ?       — Ну Бе-е-ек! — Он переворачивается на живот лицом в подушку, забыв о том, что перемазан, и всем видом и телом выражая протест.       — Вставай давай, ленивая жопа. — За этим следует хлёсткий шлепок полотенцем по заднице, и Юра взвывает, перекинувшись обратно на спину. Дрыгает ногой, но не достаёт до обидчика. И ему остаётся лишь проводить взглядом его расписанную спину, распластавшись звездой и прикрывая неспадающий стояк простынью.       — Ты — тиран.       — Я справедливый и рациональный.       — Справедливый и рациональный тиран.       — Значит, без завтрака остаёшься.       — Во-от, ещё и жадный.       Отабек хмыкает и пропадает из виду, а Юра растягивается на кровати, с наслаждением напрягая каждую мышцу. Возбуждение звенит натянутой вдоль позвоночника тугой струной, и ему нравятся эти ощущения, он старается удержать их в голове. С улицы доносятся весёлые детские крики вперемешку с лаем собаки, звонко сигналят проезжающие под окнами велосипеды, ровным непрекращающимся гулом шумит автомобильный трафик. Солнце смещается, а значит, день в самом разгаре, и вставать действительно пора.       Юра дотягивается до смарта на тумбе, отсоединяя его от зарядки, и вдруг поймавший вай-фай телефон начинает сыпать уведомлениями. Он пролистывает их без интереса, ничего важного и сверхсрочного — все подождут, он в отпуске и в роуминге. Отписывается дедушке, что доехал. А потом поднимает телефон в вытянутой вверх руке и делает «себяшку», второй рукой прикрыв половину лица, оставив одни глаза. Разметавшиеся в беспорядке по белой подушке волосы смотрятся красиво, темнеет выбритым висок. Налепив стикеров и разбавив парочкой фильтров, он отправляет фото в сторис, поздно спохватившись, что у него торчит сосок, но забивает на это. Кому там сдался его сосок? И пока лениво листает ленту, получает несколько сообщений в директ: ты точно в Европу уехал или заперся с Отабеком дома? ЮРСЕРГЕИЧ срочно пришли смайл, если он насильно удерживает тебя в постели! #спасемплисецкого #скажемнетсексуальномурабству #юраживи #казахскаяпленница симпатичный сосочек ;D       Юра громко хохочет над казахской пленницей, отбрасывая телефон на подушку, и поднимает голову в поисках Отабека, только вышедшего из ванной на его смех.       — А ты чего меня сразу не разбудил? — спрашивает его.       — Ты так сладко спал, мне было жалко тебя будить, — улыбается тот, садясь у чемодана вполоборота к Юре и перебирая свои сложенные вещи. — И бредил ночью. Такой забавный.       — Меня так быстро выстегнуло, я даже не помню, как уснул и что мне снилось, — хмурится он и добавляет с угрозой. — Но если узнаю, что ты снимал меня на телефон…       — А если снимал, то что? — косится тот с этой своей полу-улыбочкой.       — То, — веско отвечает Юра. — Всё, что случилось в Европе, должно остаться в Европе. Кому покажешь — убью.       Отабек не отвечает, выуживая со дна чемодана серые джинсы и футболку. Следом — какую-то толстовку, Юра такой у него не видал ещё, и — какая нахрен толстовка? На улице жара. Тот мыслей Юриных не слышит и критически рассматривает вещи, подняв на уровень глаз. А потом встаёт и, кинув всё на свою кровать, подходит к нему, выглядя очень убедительно в своих татуировках, с многозначительно выпирающим бугром в трусах. Юра протаскивает тело по кровати ближе к стене, натягивая простынь до подбородка. Но не отступая, вовсе нет.       — Покажи, чё ты там наснимал, — очень стараясь не заржать, требовательно говорит он.       — Да ничего я не снимал, успокойся. — Отабек смотрит, мягко улыбаясь, и присаживается на край кровати, откинув ещё влажные волосы со лба назад. — Но пока я тебя рукой не придавил, ты бредил про какие-то знаки, вертелся. Прямо как раньше. Ты всегда беспокойно спал, после тебя простыни были — будто на них трахались всю ночь.       — А ты мог бы не тупить, и уже тогда трахались бы. — Юра устраивается на боку, подперев рукой голову и прижав зад к стене, и крепко держится за свой край простыни, глядя, как опасно сузились глаза Отабека и дёрнулся уголок рта.       — Я, значит, тупил, — улыбается тот, на миллиметр подавшись вперёд. Юра внимательно следит за его руками, съезжая башкой от его взгляда. И ему очень нравится их игра.       — Ну не я же, — фыркает он.       — А неприступную феечку тоже я из себя строил? Один твой взгляд — и всё было бы.       — А за феечку счас кто-то огребёт с утра. — Юра высовывает пятку из-под простыни и беззлобно пинается, попав по бедру. Отабек смеётся, схватив его за лодыжку и ласково поглаживая по косточке у пятки, присмиряя.       — С утра, ага. Ты знаешь, который час?       — Догадываюсь. — А сам понятия не имеет, только если примерно, потому что вспоминает, что время на телефоне он даже не глянул. Вот всегда так.       Юра вытирает кончиком простыни уголок рта, убирает лезущие в лицо волосы и смотрит не отрываясь. На его выпирающие под матовой кожей ключицы, провалившийся в лунку между ними кулон, вызывающе торчащие тёмные соски с аккуратными ареолами — и анус начинает волнительно поджиматься. А Отабек улыбается, глядя на него с самым сытым выражением лица, а потом опускает взгляд вниз и ведёт ладонью от его лодыжки вверх. Под простынь не подлезает, трогает за Юрино колено через неё. Трогает легко, кончиками пальцев, поглаживает, надавливая подушечками пальцев. Но для Юры эта ласка — мощнее разряда тока, слаще самого интимного прикосновения. Тот не спеша шагает двумя пальцами от колена выше по бедру, и шлейф мурашек следует за ними, выше и выше, и Отабек следит взглядом за своими передвижениями, пока Юра не отрываясь продолжает пялиться на него, едва ли дыша. Смотрит, как лимонный свет из окна падает на его лицо, отбрасывая тень ресниц на скулы. Как раздуваются крылья носа, будто у хищника, почуявшего добычу, как подрагивают в улыбке губы. А Отабек добирается до бока и шагает дальше, наклоняясь всё ближе, огибает бедро, приласкав выступающую кость таза, съезжает по ней к рёбрам, пересчитав каждое, как по лестнице взойдя. И Юра ведёт плечом, пока тот проходится по нему, цепляет пальцем край простыни — и наконец, они встречаются глазами. Отабек стягивает её вниз и, приблизив лицо, целует в нос мягкими губами.       — Вставай давай, — шепчет он, пока Юра пытается поймать его ускользающий рот, — а то ничего не успеем. Ты голодный? Завтракать будешь? Я принёс кофе с пирогами, остыло уже всё, наверное.       Он зачем-то в слове пироги ставит ударение на о. Перегрелся что ли? Но от одного лишь этого странного слова у разобиженного Юры начинается такое слюноотделение, что один первобытный инстинкт сменяется другим, не менее сильным.       — Когда ты всё успел? — восхищённо протягивает он, впрочем, не спеша вставать следом. Взметнувшаяся было ухватить за резинку белья Отабека рука падает, свесившись с кровати.       — Спать меньше надо.       — А ты опцию отпуск не активировал что ли? Или тебя кто-то чересчур бодрый укусил с утра?       — Зато у тебя режим тюленя не выключился до сих пор.       Юра издаёт соответствующие звуки и придурошно машет ластами. Всеми четырьмя. Отабек с улыбкой качает головой.       — Отпуск на тебя как-то странно действует. Ты вроде всегда такой активный.       — Я просто ещё не проснулся.       — Ну так взбодрись.       — Спасибо, блядь, — показушно хнычет Юра и заворачивается в простынь, отвернувшись к стене и нарочито громко принимаясь бубнить. — Сам подрочил без меня в душе, и довольный, а Юрочке — хуй.       — Или тебя, может, взбодрить?       — Да! — Он оборачивается, резво взмахивая простынёй, как супергерой — своим плащом, и вмиг оказывается на руках Отабека. — Не-е-ет! А-а-а, не смей!!! Только попробуй! Пусти!       Он сцепляет пальцы на его затылке, рывком опрокидывая на себя, и они с громким смехом падают обратно на кровать, чуть не расквасив друг другу носы. Юра не даёт себя схватить, пыхтя и упираясь коленями в его грудь. Но Отабек с лёгкостью сбрасывает его руки, раскидывает колени в стороны и придавливает весом к кровати, прижав запястья над головой, улыбаясь и дыша ему в губы, и Юра сдаётся, пойманный в эту сладкую ловушку. Он дорвался, наконец, и до стыдного хочет снова кричать от жадных толчков внутрь и не помнить потом, что стонал в порыве возбуждения. Бёдрами он крепко обхватывает Отабека, прогнув поясницу, и тот моментально пользуется этим. Секунда — и Юра снова на руках, уверенно подхваченный под ягодицы, прижимается всем телом и довольно смеётся в такие же улыбающиеся губы напротив.       — Первый день в отпуске, и уже разгромили номер. Мы — блядские рок-звёзды! — Юра с разбегу падает на кровать Отабека, потому что до неё ближе, чувствуя, как сонная лень отступает под натиском бодрящего душа. И не менее бодрящего секса, разогнавшего кровь не хуже. Ноги до сих пор трясутся, и горит укус на шее сзади. И он устраивается на кровати по-турецки, с трудом сведя концы маленького полотенца вокруг бёдер. Отабек входит в комнату следом, встряхивая вновь мокрыми волосами.       — Полку сам приделаешь обратно, рок-звезда, — усмехается он, извлекая новые трусы из чемодана. Прежние сохнут после того, как упирающийся Юра затащил Отабека под душ вместе с собой. И он очень надеется, что его оглушающих криков не было слышно по всем этажам, когда тот сначала зафиксировал его у влажной стены за разъезжающиеся бёдра, принимаясь сосать, и не теряя времени, скользил пальцами меж ягодиц, растягивая под себя. А после брал его, развернув к стене в полицейской стойке, брал жёстко и сильно, будто отыгрываясь, держа за поясницу, как Юре того и хотелось, и было больно, но совсем немного. Терпкое и жгучее удовольствие перехлёстывало боль, и хотелось ещё, сильнее, глубже, и он просил, умолял, кричал об этом. Упирался лбом в стену, чтобы не ударяться о неё, легко подстроившись под движения бёдер Отабека, сжимая прижатые к кафелю его ладонями пальцы. И кончил, едва тот только обхватил в руке его член вместе с яйцами, продолжая целовать плечи и хрипло шептать о том, какой Юра потрясающий. Конечно, какое ему было дело до какой-то полочки с посыпавшимися с них шампунями, когда ему было так хорошо?!       — Это нечестно! — отвлекается он от горячих воспоминаний, от которых щёки до сих пор печёт.       — А по-моему, всё честно. Кто ломал, тот и чинит.       — Тоже мне, борец за справедливость, можно подумать, ты не участвовал. А это что? — Юрино внимание привлекает забытый на краю кровати бумажный пакет, и он топит нос в его шуршащем нутре. Так вот откуда несёт выпечкой! — Боже, как пахнет! Где ты это взял?       — Пока ты дрых, я пошёл узнать, что там с завтраком, он же включён в стоимость, но мы его проспали, и я пошёл искать дальше и нашёл лавку на первом этаже, там хозяева булочной сами пекут пироги, они их тут «пиро́ги» называют, — Отабек ставит рядом невесть откуда взявшуюся картонку со стаканчиками кофе и садится рядом, подогнув под себя ногу. — Я не знал, какие взять, и набрал всего и побольше. С мясом, со свининой, по-моему, ещё есть с грибами и капустой. И с картошкой ещё, они тут русскими называются.       Юра уже не слушает. Он выуживает из пакета нечто ещё тёплое, увесистое, восхитительно пахнущее, в тонкой бумаге с пятнами масла, и когда разворачивает обёртку, не глядя, кусает тающее тесто. И пропадает. По виду похоже на вареник, и мясной начинки так много, что Юра раскрывает рот шире и ловит языком, чтобы ничего не вывалилось на колени, после запихивая всё полностью и мыча от удовольствия. Как же он проголодался! А потом слышит своё имя и поднимает лицо с вопросительным «М?», встречая улыбающиеся глаза Отабека напротив, наблюдающего за ним. Юра чуть не давится от смеха и с набитым ртом пытается что-то спросить, но бросает попытки, махнув рукой и решив прежде проглотить.       — А как ты с продавцами общался? — спрашивает он после, тут же берясь за следующий. Тёплые! Как такое возможно?       — Никак, просто пальцем показал, что мне нужно всё, — Отабек тоже откусывает сразу пол-пирога, напрочь лишаясь дикции, и Юра хмыкает, ни разу не сомневаясь в возможностях его рта. — Там на самом деле всё понятно.       По-хомячьи раздув щёки, тот пытается в свободное место во рту залить остывший кофе. А потом обалдевшими глазами смотрит, как Отабек, жестом попросив подождать секунду, словно по волшебству достаёт бутылку шампанского из тумбочки, которая оказывается мини-холодильником.       — Вау, ты прям фокусник!       — Игристое для игристого настроения, — подмигивает тот, ловко срывая фольгу с горлышка пузатой бутылки и утраивая атмосферу неназванного праздника.       — Шампанское на завтрак? Мы с тобой точно рок-старс, надо обязательно ещё плазму разнести и голыми по коридору пробежаться, иначе не канон.       — Ну а хуле, — смеётся Отабек, расшатывая пробку в зажатом у горлышка кулаке. — Гулять так гулять.       — Блюдо такое есть грузинское, такахуле называется, слышал? Блядь, давай ещё кровать зальём и окно выбьем, за всё же уплачено, — с опаской глядя на упирающуюся пробку, ржёт Юра и ищет глазами, из чего они будут пить. А тот, с тихим хлопком открыв бутылку и не пролив ни капли, уже чокается ею с Юриным пирогом.       — За наш отпуск, — и отпивает прямо из горла, после передав Юре и снова заползая в пакет.       — Увидимся в Москве, — хихикая, салютует тот и аккуратно прикладывается к горлышку. Холодное! Охуенно! — Я разжирнею, если буду так каждый день есть. А это мы ещё в Чехии не были, с их сосисками и пивом. Или сосиски в Берлине? А свиные рёбрышки где едят? Ну короче, домой приедем с вот такими пузами.       — Я тоже, — кивает Отабек, усиленно работая челюстями. — Будем вместе потом сгонять.       — Угу, — скептично мычит Юра, отпивая ещё и поддёргивая полотенце, — прямо счас и начнём. Ещё немного шампанским сверху шлифанём — и точно никуда не пойдём, я уже в говно.       Отабек давится смехом, соглашаясь, и они передают друг другу по очереди тяжёлую бутыль, стараясь не облиться, и заедают пирогами, обмениваясь взглядами, улыбками и дурацкими шутками.       Ну разве не идеальное начало утра?       Они таки выбираются на улицу, когда Юра наконец определяется с одеждой, а потом ещё зачем-то заворачивает с собой в рюкзак остатки пирогов, не уместившихся в их желудки. Он бы ещё и недопитое шампанское прихватил, если бы можно было. И снаружи всё оказывается не таким бесячим, как думалось вчера по прибытии, и город выглядит гораздо круче и приветливее. То ли дело в здоровом сне или полученном взаимном оргазме, то ли в обалденном завтраке или распитом на двоих с подходящим человеком алкоголе, — Юра не знает, но настроение стремится к максимальной отметке, щекочет в животе, и улыбка намертво прикипает к губам.       Хотя он ещё не до конца осознаёт, что находится в чужом городе. Вроде всё то же самое, как и везде — смесь Москвы с любым другим крупным городом; те же дорожные знаки, и названия магазинов встречаются знакомые, как и соседствующие со старыми постройками сверхсовременные дома, да и люди — как и везде, ничем не отличаются. Но если вглядеться, отличия всё-таки бросаются в глаза, помимо непривычной расстановки букв на вывесках. Больше пространства, не забитого высотками, больше воздуха и неба, ярких пятен на крышах домов, необычных архитектурных сооружений, и — на контрасте, меньше машин. А Юра ещё на подъезде к городу заметил, какое здесь всё чистое, ровное, как по линеечке, аккуратное, и компактное, в сочетании с широкими центральными улицами, но не давящее абсолютно.       Всё ещё прохладно, не такая и жара, как кажется из окна отеля, хоть солнце и печёт, и он не жалеет, что послушал Отабека и в последний момент прихватил толстовку. Ещё и потому, что футболка под ней мятая, а искать в отеле утюг уже не было времени.       Строгого маршрута у них нет, и они выходят на Новый Швят, как со знанием дела вещает Юра, скачав себе приложение-гид и узнав об этой главной улице заранее. А ещё решив произносить все названия именно с акцентом, как положено. Улица напоминает ему Новый Арбат, только пошире, и людей не так много. Но самое главное — она ведёт к Замковой площади, а именно с площади, как он считает, должно начинаться покорение любого города. Отабек смеётся над его формулировкой, когда Юра делится этой мыслью вслух, и тот пихает его в плечо, обвиняя в несерьёзности. Он-то как раз к делу подошёл очень ответственно. И они идут вперёд, комментируя всё подряд. Точнее, комментирует один Юра, будто надышавшийся чем-то, разлитым в воздухе, и заражая этим Отабека. Он крутит головой, стараясь поймать в объектив телефонной камеры всё сразу. Чтоб всякие Никифоровы, Бабичевы и Поповичи потом не говорили, что Юра ничего не видел и нигде не бывал, кроме постели. Широко раскрытыми от восторга глазами он оглядывает старинные фасады невысоких домов, стоящих впритык, будто собранные из конструктора лего, причём из разных наборов, не похожие друг на друга, вместе создающие разномастную мозаику. Из одних окон слышится музыка, а из других торчат пугающие куклы. Рассматривает вблизи странные плоские деревья, похожие на огромные лопаты, будто наделанные на три-дэ принтере и натыканные прямо в тротуар. Едва не попадает под колёса красно-жёлтого трамвайчика, словно сошедшего со страниц детских сказок, когда Отабек тащит его, замешкавшегося, за локоть через перекрёсток по зебре. Даже алкаши, что сидят под дорожным указателем, — и те, со своим колоритом. И Юра влюбляется без памяти всё сильнее — в этот город, в людей, во весь мир, в Отабека, поддерживающего его в любой херне, что он несёт, и хочет делиться своей любовью с каждым.       — Ты как будто угашенный, тебе нельзя с утра пить, я понял, — смеётся тот над ним, когда Юра надолго застревает у памятника чуваку с книгой и придумывает самую нелепую историю его создания.       — Алкоголь не при чём, здесь воздух такой, — легко оправдывает он свой неиссякаемый поток сознания, отправляя в память телефона ещё пару гигов фото, и тащит Отабека уже в следующее место. — А дороги, оказывается, здесь не везде хорошие, — замечает он, когда они проходят мимо многоступенчатой широкой лестницы с перилами, ведущей к арке — идеальному споту для роллеров, и Юра жалеет, что не взял с собой ролики. — Особо не покатаешь, колесо застрянет в трещине — и всё, улетишь. О, смотри, аренда великов! Давай возьмём? Там как раз два стоят.       — Один, по-моему, уже заказан, видишь, красным горит? Или, может, неисправен? — Отабек указывает на красную лампочку на стойке с кнопочным циферблатом, к которой приставлен велосипед. Юра дёргает за него, но тот стоит намертво. Вторая стойка горит зелёным, но тут ещё надо разобраться. Он подходит к большому стенду с инструкцией, вчитываясь в буквы, и на удивление разбирается без переводчика.       — Так, ага, тут написано, до двадцати минут — бесплатно. До часа — один злотый. А дальше я не понимаю, но вроде не так и дорого. А, блин, тут же на инглише есть! — Он пробегается глазами по уже более знакомым словам. — Короче, надо зарегаться на сайте, ввести номер телефона, приходит смс с кодом, ты его вводишь и забираешь велик. Всё понятно. А вернуть надо именно сюда? Я за час могу в соседний город дёрнуть.       — Там же можешь и оставить у любой стойки и оплатить сверху, если надо.       — Блин, когда у нас уже такие штуки сделают? Круто же. Жалко, только один велик свободный. Ладно, в другой раз прокатимся. А вон там, это что? На МГУ похоже, — тут же переключаясь, тычет Юра в здание вдалеке, возвышающееся над остальными. — Это дальше того места, куда мы идём?       И лезет сверяться с гидом, обнаруживая, что это Палас культуры и науки. Палас — это типа дворец, гордо заявляет он Отабеку, видишь, как я уже шарю. И хватая его за тёплую ладонь, тащит дальше, трещит без умолку, вслух читает все таблички, не парясь о том, правильно или нет произносит. И ржёт, что полиция акцента сейчас его экстрадирует за это. Снимает на телефон, забив на то, что выглядит, как типичный турист. Если бы Юра мог, он бы заходил в каждый дом и стучался бы во все двери — интересно же, как люди здесь живут. Потом на секунду его отпускает, когда он решает, что наверное уже заебал Отабека своей неуёмной болтовнёй. Но тот продолжает смотреть на Юру так же тепло и скоро сам подхватывает его настроение, и от очередного снимка не отказывается.       Когда они, наконец, выходят на площадь, у Юры на время теряется дар речи от её размеров и величия. Хотя он видел её на фото и всегда полагал, что все площади мира похожи друг на друга — огромный плац с памятником по центру, и здания вокруг него, ничего особенного. Но он застревает на полушаге, поражённый до глубины души, задирает голову, пытаясь охватить панорамным взглядом всё сразу — и не получается, пока Отабек не тянет его к самому центру, где несколько ступенек ведут к упирающейся в небосвод высоченной колонне короля Сигизмунда на постаменте. Вблизи она даже не умещается в кадр, и Юра ищет удобные ракурсы, как бы поудобнее подступиться к ней. А потом замечает небольшую организованную группу людей под предводительством громкоголосой девушки с табличкой в руке. И в голову приходит мысль.       — Смотри, там экскурсия, — он касается плеча засмотревшегося на верхушку колонны Отабека и тихонько дёргает его за капюшон. — Эй, ты чего там завис?       — На нём там шарф намотан, или мне кажется?       Юра задирает голову, так, что позвонки хрустнули, приставляет ладонь ко лбу козырьком. Потом наводит камеру, двигает бегунок зума. И действительно видит красно-белый развевающийся конец шарфа. Делает снимок и показывает Отабеку, прижавшись к нему плечом. Отабек разворачивает их против солнца и склоняется ниже.       — Да, точно.       — Ветром, может, унесло и зацепился? — предполагает Юра. — Или ты думаешь, кто-то спецом полез? Она же метров сколько, двадцать?       — Где-то так, да. Неужели с чемпионата Европы висит?       — С две тыщи двенадцатого? Да ну вряд ли. Это, слышишь, — дёргает Юра его за рукав, зашептав в ухо, — они счас уйдут, пошли быстрее. Давай к ним пристанем, сделаем вид, что мы с ними.       — Кто — они?       А тот уже без лишних объяснений тащит его к экскурсионной группе, вставшей как раз с другой стороны колонны. Они непринуждённо вливаются к ним, встав позади всех, и Юра придурочно улыбается обернувшейся к ним паре, делая вид, что они свои, просто отходили на минуточку. А потом он читает надпись на табличке у девушки-гида и шепчет Отабеку:       — Всё нормально, это бесплатная пешеходная экскурсия, к ним кто угодно может присоединиться, я слышал про такие.       — Спасибо, я умею читать, — смеётся тот, и Юра шипит на него, чтобы не мешал слушать, а то непонятно ничего, забыв в своей руке его ладонь. А через пару секунд до него доходит, что вещает девушка на английском. Юра немного воспринимает его на слух. Достаточно, чтобы понять, что здесь они закончили и идут дальше.       — Мне послышалось, или она только что сказала про Прагу? — удивляется он, когда девушка, встретившись взглядом с новенькими и приветливо им улыбнувшись, зовёт всех следовать за собой, и они направляются прочь от колонны в сторону выхода с площади. Он с неохотой вытягивает пальцы из тёплой руки Отабека, чтобы поправить сползшую лямку рюкзака.       — Прага — это район в Варшаве, — тот с опозданием переводит быструю речь экскурсовода. — Находится за рекой, до него идти по мосту, и немногие туристы туда добираются, это вроде как неблагополучный район города.       — Ого, а у нас крутая экскурсия, оказывается, по злачным местам! Это мы удачно! — радуется Юра, стараясь не отставать.       — Тише, — Отабек вслушивается, нахмурившись и шевеля губами, переводя, и Юра умолкает. — Я так понял, она ведёт два вида экскурсий: историческую и альтернативную. У нас сегодня — вторая, и мы сейчас идём пешком в Прагу.       Река Висла оказывается не слишком широкой, и ещё не ступив на самый обычный пешеходный мост через неё, Юра уже может разглядеть всё, что находится на противоположном берегу, утопающем в растительности, по-осеннему ярко окрашенной. И ему не терпится скорее очутиться на той стороне, где, как он себе уже навоображал, их ждут таинственные и мрачные места. Отсюда чует это, и ожидание будоражит неизвестностью и опасностью. Сказали же, неблагополучный район. Они останавливаются на середине моста послушать Мари, как читает Юра на бейдже их гида, подгребая к ней поближе, и он натягивает на голову капюшон от налетевшего с реки ветра, отплёвываясь от волос, пока та рассказывает про два острых шпиля на том берегу — собор святого Архангела Михаила и святого Флориана, покровителей Польши. А потом показывает в другую сторону, и все как по команде послушно разворачиваются туда, где виднеется сооружение в виде огромной плетёной корзинки. Отабек тоже внимательно слушает, ещё бы на видео снимал, хмыкает Юра про себя и перевешивается через перила, заприметив проплывающую мимо баржу. Думает, глубоко ли здесь, потому что перила очень низкие. Зато можно наделать красивых фоток, а не через сетку рабица, которой в некоторых странах для безопасности огораживают мосты.       Сзади тянут за капюшон, и Юра оборачивается, слыша многоголосый смех.       — Чё там?       — Стадион, построенный к чемпионату Европы, — переводит Отабек, кивая в сторону корзинки, — здесь его называют Национальным бассейном.       — Почему?       — Строители хотели сделать самый большой и современный стадион в Европе, со складной крышей и всякими наворотами, но просчитались. В день отборочного матча поляков с англичанами в прогнозе погоды объявили дождь, но организаторы не придали этому значения и оставили крышу открытой. И когда дождь всё-таки пошёл, оказалось, что во время него крышу задвинуть нельзя. И всё поле залило водой. Матч перенесли, а стадион обозвали бассейном.       — У нас такие бассейны в каждом городе, — фыркает тот, и они идут догонять группу.       — Но не за несколько миллионов евро.       Юра соглашается, а потом все его представления о неблагополучном районе разбиваются о реальность. Хоть это место и не похоже на то, из которого они пришли, но — минуточку, а где тёмные подворотни с бродячими собаками и кучами мусора? Подозрительные чуваки, прячущие стволы за поясами? Беспризорники, барыги и проститутки, и вся остальная атрибутика, присущая районам, носящим название неблагополучные? Не то чтобы Юра мечтал оказаться в подобном месте, но про себя очень смеётся над своими мыслями. А когда делится с Отабеком, тот признаётся, что у него были такие же представления. И Юра немного успокаивается.       Это оказывается обычный район, просто другой. Варшава и польская Прага — это исторически два разных поселения, продолжает Отабек переводить ему за Мари, и название Прага с Чехией не связано. Это как Китай-город в Москве, от себя уже говорит он Юре, потому что гид наверняка приводит для английских туристов только им понятные примеры. Своя структура, свой колорит, своя культура, и здесь проходит очень много выставок и богемных мероприятий. И это заметно и без лишних доказательств. Многочисленные искусные граффити на стенах домов, и это, как рассказывает Мари, проект неапольского художника, открывшего здесь арт-школу для детей из неблагополучных семей. Многие их рисунки перенесены на дома и заборы, а позже — дополнены жителями района. Прямо на мостовой разложены полотна, на которых дети рисуют вместе со взрослыми, побросав рядом рюкзаки и принадлежности. И повсюду — бесчисленные палатки, где торгуют антиквариатом, по соседству с самыми обычными магазинами, каких везде полно. Юра насмотреться не может, надышаться особенным запахом этого удивительного места, что даже к глазам подступает.       — Но одновременно с этим, — продолжает Отабек, повторяя за Мари, — Прага — самый бедный и криминальный район Варшавы. Время здесь как будто остановилось после войны. И именно тут, а не в Старом городе, Роман Полански снимал «Пианиста».       Юра с замиранием сердца вникает в эти слова, они будто глаза ему раскрывают — и район разворачивается перед ним другой стороной, как скрученный холст, осторожно, словно стесняясь, показывая свои тёмные, неприглядные черты. Разбитые мостовые, ветхие двери с облезшей краской, покорёженные водосточные трубы, выбоины от снарядов в щербатых стенах домов, которые не ремонтировались с послевоенных времён, но в которых ещё живут люди — Юра видит обжитые балкончики с развешанным на перилах бельём и цветами в горшках. Замечает свисающие со стен провода и удивлённо показывает на них Отабеку; тот кивает и, дождавшись, когда Мари закончит очередной рассказ, обращается к ней с вопросом, пока Юра зачарованно слушает его практически идеальное произношение.       — О, да, замечательный вопрос! Вы молодцы, что заметили! Это электрические провода, они тут везде, — отвечает девушка с энтузиазмом, и Юре уже не требуется перевод, он вдруг начинает понимать её речь. — У жителей этого района нет возможности, или желания, платить за электроэнергию, и они вышли из положения таким путём. Не совсем законным, конечно, но местные власти закрывают на это глаза.       — Почти как в Тайланде, — хмыкает Юра, обращаясь к Отабеку. — У них там миллионы проводов над головами висят, и если какой-то из строя выходит, они его не меняют, а просто вешают новый, и всем норм. Так и тут, наверное.       Отабек согласно кивает, тоже проникнувшись историей места, пока Юра думает неподобающие мысли о том, как сексуально звучит его английское произношение. Куда там Бургеркингу Контрстрайку до него. Интересно, он на сериалах с оригинальной озвучкой так скилл прокачал?       Они идут группой дальше, стараясь держаться ближе друг к другу, и Юра замечает, что несмотря на видимую неблагополучность, район хоть и кажется полуразрушенным и запущенным, но чистый и светлый. Очень много деревьев и цветочных клумб рядом с домами, часовень, увитых плющом, аккуратных улочек с велосипедными дорожками, а в сквере, в который они забредают, всюду встречаются раскрашенные ангелочки, ростом с маленького ребёнка, с большими руками и ногами и маленькими крыльями за спиной.       — Первоначально, когда они только здесь появились, жители района ночью утаскивали их себе домой, рассчитывая продать и поживиться, думая, что они из какого-то дорогого металла, — живо рассказывает Мари, встав рядом с одной такой статуэткой и положив ладонь на её голову. — А их быстро делали снова и ставили обратно. Забавные и милые, правда?       Юра ничего милого в них не видит, особенно — в их криво вырезанных широких улыбках на лицах. Но все вдруг начинают с ними фотаться, обниматься, пока он думает, как бы поскорее уйти отсюда. И шарахается, когда слышит позади голос:       — Хотите, я сфотографирую вас вдвоём?       Он резко разворачивается, задев рюкзаком мужика, судя по всему обратившегося именно к ним с Отабеком. Тот вежливо отказывается за них двоих, увидев выражение ужаса на Юрином лице.       — Он чё, решил, что мы пара? — чуть позже шипит ему Юра, когда они выходят из сквера и идут дальше вглубь парка. — Мы похожи на пару?       — Это плохо?       — Ну нет, — его улыбка растёт вширь, соперничая со статуэтскими оскалами, и Отабек смеясь подпихивает его плечом. — Но с этими фотаться не буду, я их боюсь.       А тот показывает ему телефон, где на экране задумчивый Юра на фоне одного из ангелов поправляет волосы за ухом, прикусив губу.       — Ты очень красивый здесь.       — На фоне этих уродцев любой будет красивым, и хватит уже меня снимать, пока я не вижу, — смущается тот. Но снимок ему тоже очень нравится, да и статуэтка — наименее стрёмная из всех. А вот с кем он хочет перефотаться, так это с каждой из статуй уличных музыкантов, встретившихся им чуть дальше. Пражская капелла, как называет их Мари, рассказывая историю. — Это были в основном любители, хотя профессиональные музыканты среди них тоже были, выкинутые с работы в двадцатые-тридцатые года; они собирались стихийно и ходили по улицам, пели в своё удовольствие песни собственного сочинения, а из окон им кидали бумажки с названиями песен на заказ. Часто это были песенки лёгкого содержания, но иногда, в неспокойные времена, тексты менялись на протестные, но мотивы оставались те же. Иногда в Варшаве проходят концерты с этими песнями. А раньше тут стоял музыкальный автомат, где за два злотых можно было послушать любую из тех песен, но к сожалению, сейчас он не работает.       Они чуть от своей группы не отстают, пока Юра не напозируется рядом с фигурами, застывшими с инструментами в руках, хохоча и кривляясь на камеру. И даже принимает повторное предложение сфотографировать их от того же мужика.       — Суровые немые русские, да, Юр? — припоминает ему его слова Отабек, когда тот сердечно благодарит мужика и забирает у него телефон.       — Да плевать. Это ты собирался быть социофобом. Зато хоть на каких-то фото мы вдвоём будем, — широко улыбается он, испытывая непреодолимое желание засосаться с ним прямо здесь. Отабек легонько касается кончиками пальцев центра его ладони, и Юра жмурится от выплёскивающихся наружу эмоций — из ушей сейчас полезет.       А потом они выходят в еврейский квартал, в небольшой парк на холме, под которым, как рассказывает Мари, находится единственная в Европе синагога в виде ротонды. Она уцелела после бомбёжки, но в Варшаве и без того много зданий, которые нужно восстанавливать, и вопрос о реконструкции синагоги до сих пор остаётся открытым. Вообще в Праге очень много евреев, и Мари рассказывает старую историю одного торговца, который считал, что дела у него идут плохо из-за его еврейского имени, и он решил его сменить. Смена имени действительно улучшила его дела, но потом началась вторая мировая, и имя Адольф вновь сделало торговца непопулярным.       — Пфф, ну и лузер, — фыркает Юра, забывшись, и осекается, наткнувшись на взгляд англичанина, стоящего рядом. Бля.       Но самое крутое, на его взгляд, место, где они оказываются, это местный рынок, типа барахолки, где, по рассказам, раньше горожане закупались всем необходимым, а в девяностые можно было купить даже пистолет. Но теперь это место не столь популярно, и Юре кажется, что их группа заметно поредела, когда они входят сюда, а Мари подтверждает его ощущения, сообщая оставшимся, что здесь почему-то многим не по себе. Атмосфера какая-то гнетущая, и многие считают опасным находиться тут; видимо, осталось в этом месте что-то из старого времени, когда гремели криминальные разборки и торговали оружием. Юра ничего такого не чувствует, и он теряется среди завлёкших его лабиринтов рядов, как зачарованный бродит между ними, и наоборот хочет остаться подольше, поглазеть на прилавки, где столько всего интересного вперемешку. Красиво разложенные на стеклянных витринах янтарные украшения и пирамиды из домашнего сыра. Солевые лампы ручной работы и меховые шапки. Фигурки гномов и запаянные в полиэтилен колбаски. Идеальное место, чтобы поискать небанальные сувениры вместо остопиздивших магнитов. Но Мари зовёт всех дальше, потому что время заканчивается, и Юра торопится, но застревает у полок с алкоголем по сорок злотых за бутылку, в то время как хозяин на своём наречии расписывает ему все прелести его продукции, соблазняя на покупку. Он оглядывается посоветоваться с Отабеком и понимает вдруг, что его нет рядом. И наверное, нет уже давно. И это не круто — потеряться во времени в незнакомом месте, как бы ты к нему ни проникся. Он вертится на месте, глазами ищет свою группу и знакомую макушку среди них, проклиная свой маленький рост, и уже собирается удариться в панику, или залезть повыше и свистнуть, ведь экскурсия не заказная, и их никто не хватится…       — Потерял меня?       — Блядь, Бек, я тебя убью! Кто так делает?       — Я видел тебя. Смотри, что я нашёл. — И пропустив Юрины крики, показывает веером раскрытую стопку красочных объёмных открыток, он таких красивых никогда не видел. Есть с изображениями граффити, что они видели в начале, и с ангелами этими страшными, Гошке можно подарить, он оценит. — И ещё, — дёргает он бровями, раскрывая нутро своего рюкзака с красиво упакованными бутылочками и рассыпанными между ними конфетами.       Юра порывисто обнимает и целует улыбающегося Отабека в щёку, забыв о том, что они посреди рынка на людном месте.       — Бек, ты моё золото, ты знаешь об этом? Когда ты опять успел?       — Я не умею торговаться, не люблю этого. А это — тебе, дай руку, — и надевает на Юрино запястье, машинально протянутое, плетёный кожаный ремешок с узелками, на один из которых прицеплен камешек, пока тот молча смотрит охеревшими глазами то на него, то на украшение. — Пошли?       Юра молчит всю дорогу по пути обратно, пришибленный этим внезапным подарком, а прибытие в Варшаву оказывается подобно возвращению из параллельного мира, где светит другое солнце, и жизнь протекает по-особенному.       Мари благодарит всех за внимание, оглядев и улыбнувшись каждому. А Юре даже обнять её вдруг хочется, в ответ на возможность увидеть неизведанную, альтернативную сторону этого города.       Ну и за то, что не погнала их с Отабеком взашей.       — Жрать хочу, пиздец.       — У тебя целый рюкзак с едой, Юр, — усмехается Отабек, когда они возвращаются в центр, откуда начали свой путь, и Юра понимает, насколько сильно он проголодался. Экскурсия, пролетевшая как пять минут, длилась больше трёх часов, как оказывается, и хотя усталости нет, но вечно голодный организм, давно переваривший плотный завтрак, даёт о себе знать.       — А у тебя — с бухлом, мы идеальная пара. Но я не хочу пирогов, мне надо мясо вот сюда, — он жестом показывает на свой рот, распахнув его пошире, снова вызывая у Отабека смех. — Пойдём поищем чего-нибудь.       — В Праге, кстати, где мы сейчас были, распространены молочные бары, это что-то типа столовых, с дешёвой едой. Там раньше все горожане ели, когда на еду выдавали талоны. Только сейчас там из съедобного одни макароны.       — Господи, блядь, только не они, никогда не упоминай при мне о макаронах. У меня психологическая травма.       — Почему? — смеётся Отабек.       — Потом как-нибудь расскажу, фу, — Юру передёргивает, когда в памяти всплывает патанатомичка и вываленные из резецированных кишок недопереваренные макароны. К горлу подкатывает тошнота, так, что даже голод на время отступает. Но ровно до того момента, пока Юра не замечает на другой стороне дороги доску с уличной рекламой какой-то еды, как ему кажется издалека, и рот непроизвольно наполняется слюной. Он не глядя перебегает проезжую часть, придерживая прыгающий на плече рюкзак, и пытается найти адрес кафе и понять, что изображено на фото.       — Я не пойму, это что? Хлеб? Или мясо так пожарено? Блин, я хочу это! Или умру прямо здесь.       Две тётки, стоящие рядом на светофоре, оглядываются на звуки его восторгов.       — Чего, — бурчит он, заметив их взгляд, и сконфуженно отворачивается. — Я молодой растущий организм.       — Пошли давай, организм, — тянет его за локоть смеющийся Отабек. — Вон это кафе, кажется.       Но мечты об аутентичной кухне испаряются, когда они выходят к небольшому уличному ресторанчику со столиками под огромными жёлтыми навесами. А потом читают название на вывеске. Даже Юриных скудных познаний в польском хватает понять, что это мексиканский ресторанчик, так и называющийся, «Мексиканское место». Но идти куда-то ещё искать не хочется, ноги гудят от долгой прогулки, и пятки в тонких подошвах кед отбиты о вымощенные кирпичом мостовые.       — Побывать в Польше и пожрать мексиканской еды, класс, — ворчит Юра, но раскрывает меню и тут же забывает о своих словах при виде аппетитных фото блюд. Ищет то самое, что видел на уличном щите, а глазами съел бы всё. — А какая в Польше местная кухня, кстати? Пиво и сосиски?       — У тебя во всех странах Восточной Европы — пиво и сосиски? — усмехается Отабек.       — А разве нет? Просто по-разному готовят.       — Это то же самое как думать, что во всех странах Азии едят насекомых, — от этих слов Юру опять передёргивает. — А ими кормят только туристов, причём за огромные деньги, и ржут ещё потом над ними. Мало где сейчас традиции соблюдают.       — Ага, знаю я одного азиата, который традиции не блюдёт, — ехидно смотрит Юра поверх меню. — Свинину жрёт, кумыс не пьёт.       — Я не… Ай, иди в пизду, — отмахивается Отабек под Юрино хихиканье и сам фыркает. — Вон официант идёт, ты выбрал?       Юра поднимает голову, встречаясь с приветливым взглядом подошедшего молодого парня в широкой шляпе, бордовом фартуке в пол и с повязанным на шее платком.       — Вы по-русски не говорите? — на всякий случай спрашивает Юра. Ну а вдруг? Парень смотрит вежливо-растерянно, держа блокнот с занесённой ручкой наготове. — Нет? А ду ю спик инглиш? Блин, да в смысле?       — Юра, заказывай уже, не выёбывайся.       Отабек тычет в меню, привлекая внимание официанта к себе, пока Юра бурчит, что всё он понимает, просто притворяется, и не найдя того самого бифштекса, выбирает себе фахитос (и мяса побольше!) с колой зеро.       Не все столики в ресторанчике заняты, но в целом здесь довольно неплохо и уютно, и Юра осматривается, прислушивается к разговорам. Польская речь напоминает ему торопливую русскую, где иногда проскальзывают знакомые слова. И это звучит очень странно.       — Ты дома, кстати, что-то говорил про Чехию, — отвлекает его Отабек, когда им приносят напитки, и Юра жадно опустошает сразу полбокала, жмурясь от попавших в нос шипящих ледяных пузырьков, так хочется пить. — Куда-то хотел там сходить?       А тот уже косится на стакан Отабека с прозрачным кактусовым соком и думает, не заказать ли пива или это будет слишком.       — Ну да, а что? Даже не пытайся, всё равно не скажу.       — И не собирался, просто у меня тоже кое-какие планы там есть. Мы поэтому здесь надолго не задерживаемся. В Праге будет единственный концерт у Foals, я очень хотел попасть.       — Мы же договаривались не рассказывать!       — Но надо со временем определиться, чтобы и там, и там успеть.       — А, ну да, логично, — соглашается Юра. — Моё место работает весь день, с утра и до одиннадцати вечера, можем в любое время пойти. Только лучше не прям с самого утра.       Он чуть не пробалтывается, что в идеале идти туда надо ближе к ночи, и вовремя затыкается, чувствуя, как жарким стыдом ошпаривает щёки.       — Ага, — Отабек, кажется, этого не замечает, решая что-то в уме, — тогда отлично, успеем.       — А где они выступают? В клубе? — старательно отводит его Юра от опасной темы.       — На открытой площадке, там мест на пару тысяч, плюс-минус.       — Ну это нормально ещё. Я мечтаю когда-нибудь побывать на арене тысяч на девяносто мест, вот это там атмосфера, наверное. Только не в поле, чтобы не в самой жопе стоять и гадать, точно ли на тех пришёл или нет. А на стадионе каком-нибудь, типа Уэмбли.       — Побываем как-нибудь обязательно, — улыбается Отабек, и Юра смеётся.       — На Нашествие не попали, будем компенсировать?       — На такое денег вообще не жалко.       И Юра с ним солидарен. Он ловит официанта и всё-таки заказывает им пива, чтобы хоть чего-то местного попробовать. И когда его приносят в запотевших, со стекающими капельками воды бутылках, он окончательно расслабляется. Откидывается на спинку плетёного кресла, вытягивая ноги под столиком и случайно пнув по кеду Отабека. А потом взгляд падает на обвивающий правое запястье ремешок и цепляется за его хитрое плетение.       — Я забыл сказать тебе спасибо. За подарок, — он поднимает кисть над столом в ответ на недоумённый взгляд, мгновенно растаявший.       — Не за что, Юр, я рад, что нравится.       — А я тебе ничего не подарил, — и он уже готовится возражать против всех его «мне ничего не нужно, Юр», и «у меня есть ты». А Отабек поражает его в самое сердце в очередной раз, улыбаясь так честно, что щемит где-то внутри.       — Ты и не обязан. Ты нам охуенную экскурсию организовал, буквально на ровном месте. И я подарил тебе это не с расчётом получить что-то взамен. Я знаю, ты любишь такие штуки, увидел и решил купить.       Юра теряется и не находит, что ответить, теребя в пальцах камешек. Он думает, что если с выражением чувств и совместным времяпровождением как пары он худо-бедно продвинулся с мёртвой точки, то с этой стороной их отношений ещё не знаком. Да, они и раньше дарили друг другу подарки, будучи друзьями, но теперь это принимает особый смысл. Даже ключи от квартиры Отабека были подарком. Или периодический ремонт Юриной машины. Теперь он видит и воспринимает это именно так. Но ещё он видит, что Отабек абсолютно не парится с этим. И решает поступать так же. Однако для себя ставит галочку в голове, что если увидит где-нибудь что-то подходящее, обязательно купит и подарит. Ещё не знает, что, но надеется, что это произойдёт, как и у Отабека: увидел — понял — подарил. Потому что экскурсия — это, конечно, хорошо, но Юре хочется, чтобы тот тоже носил что-то от него. Смотрел и думал о Юре. Постоянно.       — А у меня с подарками всегда туго было, — он чешет нос, отпивая из бутылки сладкое пряное пиво. — Мне на том рынке голову перекрыло, я хотел скупить там буквально всё и тупо раздарить потом всем дома.       — Мне Мари сказала, что там очень дорогие сувениры, можно дешевле найти. Но вот открытки мне почти даром достались, а алкоголь и сладости здесь очень вкусные, на них не жалко было потратиться.       — А откуда ты так хорошо инглиш знаешь?       — Однокурсница собиралась после учёбы перебраться в Лондон и каждый день практиковала произношение, в скайпе висла с какими-то чуваками оттуда, ну и я с ней заодно, мне тоже было интересно. Так и прокачался. Кстати, я только сейчас вспомнил, не смейся, — и сам же усмехается, — она живёт где-то здесь, не получилось у неё с Лондоном, и она уехала работать в Варшаву. И тоже рассказывала, что у неё поначалу были сложности с общением. Никто из местных не хотел на английском с ней разговаривать.       — Ого, думаешь, можно было к ней на один день вписаться?       — Не знаю, мы давно не общались. Мне кажется, она бы не отказала. Хотя я не жалею, что вспомнил о ней только сейчас, — улыбается он, и Юра мысленно с ним соглашается.       — А ты что, общаешься со своими однокурсниками?       — А ты думал, у меня одни байкеры и врачи в друзьях? — смеётся Отабек, поправляя часы на запястье и поддёргивая рукава толстовки. Юра жмёт плечом. — Общаюсь, не со всеми, конечно, но списываемся иногда. У нас была своя компания, мы играли в студенческом квн…       — Ты играл в квн?! — вопит Юра, даже подскакивая на кресле. На них оборачиваются с других столиков, но ему плевать. Их никто не знает, и завтра их здесь уже не будет, так какого чёрта?..       — Не ори, — смеётся тот. — Не совсем играл, слов у меня никогда не было, я только выходил и на гитаре подыгрывал, ничего особенного. Но я был единственным на курсе, кто мог круто отыграть метлу или линков.       И он горделиво задирает подбородок. Правда, спесивая маска на лице тут же сменяется привычным выражением, немного смущённым, и он тоже тянется за пивом, вновь откидываясь на спинку кресла.       — Охуеть, — выдыхает Юра, пытаясь это представить. — Здравствуйте, меня зовут Отабек Алтын, я — квнщик. Ты, значит, прям популярити был. Девки наверное вешались уже, да? Часто их менял, признавайся?       — Ну, — дёргает плечом этот скромник с хитрющими глазами, — я ещё похудел нормально так, в качалку ходить начал. Но по правде, меня не интересовали ровесницы. Мне нравились постарше.       Юра замирает с бутылкой у рта, уставившись в его лицо, и ушам поверить не может.       — Чего?       — Того, — усмехается Отабек. — Юра, рот закрой, муха залетит.       — Ты же прикалываешься счас, да? — Бутылка громко стучит донышком о стол. — Нет, погоди, ты серьёзно? Я не верю тебе. — Но тот смотрит на него слишком прямым взглядом, ни доказывая, ни опровергая. — Блядь, да ладно? Нихрена себе. Вот это ты меня счас просто… бля-а… И намного старше ты предпочитал? А где находил? Преподов что ли охмурял? — смеётся Юра, и вообще-то он шутит, но натыкается на чуть виноватый взгляд Отабека и его вздёрнутые брови, и умолкает. Ну да, конечно, молоденькие, и не очень, преподавательницы, наверное, только так велись на него, с его-то внешностью. Стройный, подкачанный, татуированный, с этим своим сексуальным голосом и прищуром.       — Разочарован?       — Да нет, с чего бы? — Юра ведёт плечом, сам ещё не зная, как относиться к этой информации о прошлом Отабека. Сколько ещё он о нём не знает? — Но просто… почему ты раньше мне об этом не рассказывал, когда мы с тобой, ну, дружили?       — И навечно остаться в твоей френдзоне? — смеётся Отабек, тут же серьёзно добавляя, что это шутка, потому что Юра уже открывает рот, чтобы возмутиться. — Ты мне тоже особо ничего о себе не рассказывал.       Юра неопределённо дёргает головой. Крыть ему нечем. И думает, а как бы он действительно воспринял это год назад? Поржал бы, наверное. И долго бы подъябывал, обзывая как-нибудь необидно. Наверное, они с самого начала неправильно дружили. А если бы тогда обсуждали личную жизнь, то сейчас было бы не так неловко. Он отпивает пива и держит во рту, перекатывая на языке вкус и забыв проглотить.       — Юра, прекрати так сильно думать, у тебя дым из ушей сейчас пойдёт.       — Да не, я нормально, — неловко смеётся тот, чуть не облившись, — просто мы только что квн обсуждали, а потом вдруг выясняется… Я ещё вспомнил, как ты рассказывал, что конфликтовал с половиной своих преподов из-за татуировок. А оказывается, спал с другой их половиной.       — Не преувеличивай, — Отабек хмурит брови, будто вспомнив что-то неприятное.       — Просто объясни — как? Как ты это делал? Ты же вроде нормально учился?       — За зачёты я ни с кем не спал, если ты об этом. Но были те, кто и автоматы ставил, помогал, выгораживал перед преподами, которые относились ко мне предвзято, оказывал мне знаки внимания…       — Всё, не продолжай, я понял, — Юра снова смеётся, пытаясь скрыть своё смущение. — Пиздец, ну ты даёшь, конечно. Блин, а здесь можно курить?       Он прочищает горло и оглядывается в поиске хоть одного курящего за столиками.       — Я думаю, нельзя. Пепельниц нигде нет. И вон знак висит.       Юра рассеянно смотрит в ту сторону, куда показывает Отабек — на наклейку с перечёркнутой сигаретой, и хватается за бутылку, чувствуя, как пылают щёки, и желая прижаться ими к остывшему стеклу. Когда там уже еда?       — Так вот откуда ты такой, — тихо произносит он, делая малюсенький глоток.       — Какой, Юр? — тот пытливо смотрит, и его придавливает этим взглядом к спинке кресла.       — Ну… — он сглатывает, не отводя глаз, — опытный.       Тот смеётся, опустив голову, и он чувствует, что пропадает — такой Отабек сейчас красивый. Такой искушённый. Сексуальный пиздец. И он иррационально хочет его всё сильнее.       — Серьёзно? — Отабек улыбается совсем не обидно, но тот почему-то вспыхивает, не знает вдруг, куда глаза деть. — Я был закомплексованным придурком, который скрывал это за нахальностью, пользовался тем, что нравлюсь некоторым преподам, и ни разу этим не горжусь. Но что касается тебя… — он подаётся вперёд, смотря блестящими глазами, и голос его звучит предельно искренне. — Юр, я хочу делать с тобой разные вещи не потому, что меня этому обучил кто-то более опытный, и я такой выёбываюсь этим, а потому, что хочу делать их с тобой.       — Ещё бы ты не со мной хотел, — бурчит тот, смущённый донельзя, мусоля подаренный ремешок. Он пытается не представлять то, как Отабек трахается с кем-то, намного старше себя, противоположного с ним пола, или даже того же, а возможно, и с несколькими сразу. Получается не очень. А тот будто чувствует переменившееся настроение и терпеливо ждёт, внимательно глядя раскосым своим взглядом, пока Юра неосознанно водит двумя пальцами по горлышку бутылки, не замечая этого.       — Юр, ты что, покраснел? О чём задумался? Или спросить что-то ещё хочешь?       Он тянет время и делает ещё глоток, мельком глянув на угол ресторанчика, из-за которого с минуты на минуту уже должен появиться их официант, но который что-то не торопится. И наконец, решается задать давно зреющий в голове вопрос.       — Слушай, Бек, а когда ты про себя понял… ну, ты понял?       Отабек усмехается и отвечает не сразу, в то время как Юра успевает несколько раз пожалеть об этом.       — На самом деле ни хрена я тогда не понял, но попробовал первый раз в универе, — наконец, произносит тот, глядя в глаза. — С парнем из нашей компании.       — Подожди, но ты же сказал, что тебе нравятся постарше. Это был кто-то из старшаков? Или препод?!. Бля, зачем я опять это представил?       Он хватается за голову, оперевшись локтями на стол, и слышит тихий смех напротив.       — Юра.       — Всё, прости, я молчу.       — Со своими вкусами я определился позже, а тогда это был первый курс, начало зимней сессии, новогодние праздники. И мой одногруппник.       — И как это случилось? Порнушку вместе смотрели и решили повторить? — снова несёт Юру, прежде чем он видит нечитаемый взгляд Отабека, и понимает, что снова попадает в точку. Он обнимает ладонью кулак другой руки, прижав ко рту, чтобы не пиздануть чего-нибудь ещё.       — Как и большинство, наверное, — дёргает тот плечом.       Произнесено это чересчур спокойно, а после Отабек надолго замолкает, и Юра не торопит. Понимает, что его скорее всего не пустят дальше. Ему и самому не понравилось бы вскрывать такие раны заново. Но после затянувшейся паузы тот продолжает, глядя то в стол, то куда-то в район Юриных ключиц, и его голос звучит негромко и ровно.       — Мы после этого перестали разговаривать, он даже в другую группу перевёлся и избегал меня. Все наши просто с ума сходили, разрывались между нами, никто понять не мог, что произошло, каких только версий не строили. А потом я по пьяни признался во всём одной из подруг. Не мог больше молчать. Оказалось, она единственная, кто знала. Он с ней тоже разговаривал, и от неё же я узнал, что он меня ненавидит.       Юра перестаёт дышать, с силой придавив зубами нижнюю губу.       — А ты? — тихо спрашивает он, едва разомкнув рот. Расслабленно развалившись на сидении, Отабек смотрит на свои пальцы, обхватившие бутылку. А потом поднимает взгляд на Юру.       — Я тоже ненавидел, потому что инициатива была с его стороны, и я не понимал, что сделал не так, себя винил очень сильно. Мы были лучшими друзьями, мне было интересно попробовать, и мне понравилось, но я не был влюблён и жалел только о том, что потерял его как друга.       — А поговорить с ним?       — Без вариантов, — тот жёстко мотает головой, сжав губы в тонкую линию. — Я был слишком зол и ещё трусливо боялся узнать то, что могло мне не понравиться. А потом стало по хуям, — Отабек делает большой глоток из бутылки. — Два года мы делали вид, что не знаем друг друга. А после третьего курса он ушёл. Потом вроде говорили, он уехал, я не спрашивал куда. Было тяжело сначала, и стыдно. Но из друзей, когда они узнали, меня никто не осудил, а на мнение остальных мне было плевать. Вот такая история. Сойдёт для какого-нибудь дешёвого арт-хауса? — усмехается он, повторяя за Юрой фразу из недавней его откровенности о своём первом опыте с парнем. Юра зеркалит его улыбку. — Но наверное, я должен быть благодарен ему. Если бы не он, был бы я сейчас женат на приличной девушке и с пятью детьми, и не встретил бы тебя, — он широко улыбается, садясь в кресле поудобнее.       Юра не ведётся на это.       — А вот теперь ты преувеличиваешь. Я только недавно понял, мы придаём слишком большую важность влиянию людей из прошлого на наши жизни. Хуйня всё это.       — Может, и хуйня. Но по итогу всё равно имеем то, что имеем, — Отабек тянет угол рта вбок и смотрит слишком напряжённо, отбросив сарказм. — И мы тоже на кого-то влияем, в большей или меньшей степени, просто не задумываемся об этом.       Юра отводит взгляд, вдруг понимая, что на время забыл, что они здесь не одни. Все звуки оказываются приглушены, и даже солнце будто тактично скрывается с глаз. Но несмотря на повисшую под их тентом физически ощутимую мрачную тень, их разговор тёплой тяжестью оседает на грудь, и в голове гудит от схлёстывающихся друг с другом мыслей. Глядя на Отабека, задумчиво уставившегося куда-то перед собой мимо него и жующего уголок губы, он думает, нормально ли будет, если поцелует его прямо здесь и сейчас. Потому что это с ума сойти можно, если задумываться над тем, сколько им отмерено, как и над тем, что однажды они тоже могут стать друг для друга людьми из прошлого. И глупо проебать сейчас всё это.       Юра тянется к другому краю их маленького стола, взять его за руку — и вдруг щурится от внезапно попавшего в глаз солнечного зайчика, отразившегося от экрана его смарта, лежащего рядом. Солнце сдвинулось по небу, опустившись ниже к горизонту и вторгаясь к ним под навес, и полоска света ползёт по их столику, вытесняя тени. Отабек улыбается, глядя ему в лицо, и тот замирает, встречаясь с его наполненным глубоким взглядом и проникаясь невысказанными признаниями в собственной уязвимости. С обеих сторон.       — Спасибо, что рассказал, — произносит он. — Наверное, мало кому из таких, как мы, везёт в первый раз. Встретились два неудачника.       — Я так не думаю.       Юра улыбается в ответ, дотянувшись и подцепив мизинец Отабека, отрывая его от бутылки. Сжимает его, чувствуя, как тот касается его всеми пальцами. А потом его взгляд привлекает движение справа. Ну наконец-то.       — А я думаю о том, что если это наш заказ несут, то мы его месяц есть будем.       Отабек оборачивается, сжав напоследок его ладонь, и тянет удивлённое «ого» при виде показавшегося из-за угла официанта с занятыми по самые плечи руками, а Юра хочет вскочить и бежать его встречать — то ли опасаясь, что не донесёт, то ли потому что сил уже нет никаких, так жрать охота. Блюда с трудом вмещаются на столике. И на первый взгляд, съесть это одному нереально, а к своему фахитос Юра даже не знает, как подступиться. Он беспомощно смотрит в тарелку Отабека, у которого всё просто — сложенные пополам лепёшки тако с начинками. Бери — и ешь. И он растерянно разглядывает разложенные перед ним разнообразные начинки, соусы, корзинку, где аккуратной стопочкой сложены большие тонкие лепёшки. Что это ещё за трансформер?       — Это типа я должен сам себе намазывать? Собери еду сам? Ну круто. А это зачем? — спрашивает он спину уходящего прочь официанта, разворачивая перед лицом плотную жёлтую ткань. — Да ну тебя, никаких чаевых, ни-ка-ких.       — Хватит бухтеть, — угорает над ним Отабек, уже приступивший к еде. — Это на шею, типа слюнявчика.       — Серьёзно? Мне пять месяцев, по-твоему?       — Здесь так положено, не позорь меня.       — Ты давай сам ешь свой лаваш, не обляпайся, — Юра с трудом сдерживается, глядя на него. — Пиздец, всё, не смеши меня, нас счас выгонят отсюда.       Повязав на шее цыплячью салфетку, полезность которой осознаёт чуть позже, он просит кашляющего от смеха Отабека сфотать его, и только потом берётся за еду. Лепёшка тонкая и ароматная, приятным теплом ложится на ладонь. Ножиком он щедро размазывает по ней все соусы, что находит на столе, сверху накладывает начинку из мяса и овощей. С ней, конечно, Юра перебарщивает, и она вываливается со всех сторон, когда он пытается надкусить. Немного островато на его вкус, и Юра чувствует, как просыпаются и верещат все сожжённые рецепторы на языке. Но боже мой, как же это вкусно!       — Слушай, я думал, мне никогда не съесть, но я хочу ещё.       — Хочешь моё попробовать? — предлагает Отабек, вытирая губы и пальцы салфеткой.       — Ага, давай. — Юра беззастенчиво лезет в его тарелку, собирая на хрустящую лепёшку выпавшую начинку. Макает в свои соусы, наплевав на приличия. И закрывает глаза от блаженства, вытеснившего все прочие мысли. — Охуенно. Но надо будет потом всё равно найти чего-нибудь из местной кухни.       Отабек сыто кивает, поглядывая на него с улыбкой, и Юра уверен, что весь перемазался в соусах.       — Попробуешь моё?       — Нет, я всё, шар, — отказывается тот, развалившись в кресле и кладя руку на живот. Юра скептично смотрит на его идеально плоский пресс и продолжает дальше набивать рот. — Куда в тебя столько влезает?       — Не знаю. Меня легче убить, чем прокормить, — смеётся он, придерживая ладонь у рта, и наконец тоже отваливается на спинку кресла, прихватив бутылку с пивом. — Ка-айф. Но ты всё равно круче готовишь.       — Спасибо, Юр, я знал, на что ты клюнешь.       Юра пускает слюней в бутылку от неожиданности, и Отабек смеётся над выражением его лица.       Небо начинает плавно тускнеть, становится чуть прохладнее, и поднявшийся ветер отбрасывает выбившиеся из хвоста волосы на Юрино лицо, забирается под ворот толстовки, заставляя поёжиться. Желудок набит так, что вздохнуть тяжело, и хочется подвигаться, размять затёкшие ноги. И расплатившись за ужин, они встают из-за стола. Куда идти, не знают, переполненные впечатлениями от сегодняшнего дня, и дорога снова приводит их к площади, преобразившейся к вечеру. Народу прибавляется, становится шумнее, из уличных кафе звучит музыка, и они огибают плац по периметру, заглядывая в яркие подсвеченные витрины склепов. Это магазины, на их языке, как догадывается Юра, довольный своими успехами в ассимиляции.       Они надолго застревают перед витриной закрытого музыкального магазинчика с гитарами на подставках, и Отабек чуть не носом влипает в стекло, разглядывая их корпуса и вслух жалея, что нельзя сейчас купить. А Юра хихикает, вспомнив про его квнское прошлое.       — А у тебя видео не осталось? Покажешь? — пристаёт он, когда они идут дальше.       — Юра, нет.       — Чего нет? Не осталось или не покажешь? Хотя бы фотки какие-нибудь? Ну пожалуйста.       — У меня ничего не осталось, Юр, всё в закрытых альбомах на моём старом аккаунте, к которому у меня уже нет доступа.       — Жалко, — сникает он. — Мои фотки вот тоже хрен пойми где, у меня когда винда слетела, много чего пропало, но точно знаю, что у деды есть все. Он меня заставляет все фото распечатывать, у него дома миллион альбомов, как-нибудь увидишь, тебе жизни не хватит все пересмотреть. С моими детскими фотками — только альбомов десять, не меньше. Каждый мой шаг снимал с первого дня жизни. Он их так бережёт.       Отабек обещает, что они обязательно зайдут в гости к Николаю Валентиновичу, потому что очень хочет увидеть маленького Юру. А потом он затаскивает его в магазинчик комиксов, на его счастье оказавшийся открытым, и Юра, еле удержавшийся от комментариев про сумасшедшего анимешника, хватает со стеллажа первый попавшийся толстый журнал. Пролистывает без особого интереса, картинки красивые, яркие, но ему больше по душе запах типографской краски. Оглянувшись и убедившись, что никто не смотрит, он прижимает нос к плотной, чуть шероховатой бумаге и вдыхает. Он бы купил только ради этого запаха. Ставит комикс обратно, и его внимание привлекает необычная обложка, чуть припрятанная за другими выпусками. Открывает на середине явно не раз просмотренного комикса — и обмирает. Ого.       — Надо найти последний выпуск людей икс, — слышит он где-то за спиной голос Отабека, — Марго коллекционирует, она фанатка такого.       — Вот такого? — Юра находит его и показывает разворот, где в красочных подробностях изображены такие извращения, что не сразу и поймёшь, кто с кем и как.       — И такого тоже, — смеётся тот. — Никогда не читал хёнтай?       — Да что-то как-то мимо. Лучше порнушку посмотреть.       Он ставит комикс на полку, прикрыв его другими, и они уходят, ничего не купив, потому что магазинчик уже закрывается. Юра смотрит на время.       — Похоже, правду говорят, что Европа закрывается в восемь вечера. Мы вчера во сколько в город въехали? В десять? На улице никого уже не было.       — Ты не устал? — согласившись, спрашивает Отабек. — Пойдём обратно или погуляем ещё?       Юра мотает головой в ответ на первый вопрос, и они шагают дальше по ровной брусчатке, вдыхая непрогревшийся за день воздух. Гаснут последние лучи, небо постепенно густеет и набирает чернильности, собираясь вскоре утопить город в ночи, а пока окрашивая всё вокруг в стильные оттенки серого. Зажигаются старинные фонари, натыканные вдоль тротуаров, и в сочетании с горящими витринами магазинов, подсвеченными зданиями и разноголосым шумом становится по-настоящему уютно. И Юре всё ещё продолжает казаться, что они где-то в другой реальности.       Они спускаются в парк, привлечённые белым шумом небольшого фонтана рядом с солнечными часами, похожими на акулий плавник, застрявший в мраморной плите на земле. Жаль, не попали на поющие фонтаны, про которые Юра смотрел видео дома, они работают только летом. Но ему настолько хорошо здесь, что достаточно и этой малости.       — Если бы мне кто-нибудь сказал год назад, даже нет, полгода назад, что я буду отдыхать с тобой, да ещё и в Европе, я бы очень сильно поржал, — произносит Юра, прогуливаясь по дорожке между ещё зелёных газонов и закуривая первую за день сигарету.       Отабек улыбается в ответ, шагая рядом и касаясь его плеча, так же выдыхая дым в воздух.       — Но ты же звал меня в горы. Не Европа, конечно, но…       — Это другое, там было по-дружески.       — А, ну да, извини, — усмехается тот. — Не жалеешь?       — Нет, о чём ты? Мне очень нравится здесь, хотя до сих пор не верится ещё! А тебе?       — С тобой везде хорошо. — И он стискивает крепко ладонь в своих пальцах, пока Юра прячет улыбку.       Выход из парка приводит их к пустому перекрёстку, и пропустив с рёвом пронёсшуюся колонну байкеров, Юра тянет Отабека за руку на противоположную сторону, где людей нет совсем, и уличное освещение едва доходит до земли, оставляя размазанные пятна на тротуаре, и не горят окна в прилегающих домах. Тихо так, что слышен каждый их шаг. И Юру будто тащит туда, вперёд, в неизведанное, под стук крови в ушах, сжимая чужую горячую ладонь в пальцах. В одной из подворотен их встречает толпа разношерстных кошаков, и Юрин восторг сложно описать. Он бросается в самую кошачью пищащую гущу, и видимо привыкшие к людям, те не разбегаются в разные стороны, а окружают, как своего, лезут, трутся, мяукая на все лады и вздёрнув хвосты. Юра скидывает рюкзак на землю и старается затискать всех и каждого, никого не обделить.       — Счас, маленькие, счас я вас покормлю, — он дотягивается до брошенного рюкзака и смеётся, вынимая оттуда завёрнутые пироги и котов, сующих внутрь свои любопытные морды. Оглядывается на Отабека, наблюдающего за ним с улыбкой: — Вот видишь, пригодилось! Смотрите, какая вкуснятина. Блин, тебе я уже давал, не наглей! Эй, вот ты, да, иди сюда. Бек, как на польском будет кыс-кыс?       — Ты думаешь, им есть разница? — смеётся тот и присаживается рядом на корточки, и один самый маленький и наглый, грязно-белого цвета, тут же заползает к нему на колени, подлезает под ладонь, напрашиваясь на ласку, но стоило начать гладить его между ушей, как принимается кусаться и царапаться, вцепившись одновременно всеми лапами в предплечье.       — Ну-ка тихо, блядь, — Отабек легонько щёлкает его по носу. Мелкий прижимает уши к голове и обиженно шипит по-польски, прижавшись к ноге, но не сбегая.       — Ну чего ты, — немедленно встаёт Юра на защиту кошака, — нельзя их по носу бить, им больно. Он же маленький ещё, играется.       — Кого-то он мне напоминает, — усмехается Отабек. Юра показывает ему язык и еле успевает увернуться, чтобы самому не получить щелчком по носу. Хочет забрать мелкого себе, но тот попыток напасть больше не предпринимает и мягко трогает подушечками руку Отабека, осторожно обнюхивает. Приручил, думает с улыбкой Юра, наблюдая исподтишка, как тот почёсывает балдеющего котёнка по подставленной шее.       Отдав им все запасы, он думает, как незаметно уйти, чтобы те не последовали за ними, а то ведь придётся всех забрать, но накинувшиеся на еду коты и голов не поворачивают. И они выходят, углубляясь всё дальше в утопающие в темноте улицы, так, что конца их не видать. А потом решают исследовать длинный узкий переулок между домами, где метров через пятьдесят виднеются горящие красным неоном витрины, и приходят к магазинчику без вывески, с двумя огромными окнами и одиноким красным стулом за стеклом. Дверь доброжелательно открыта, но никто не стоит на входе, и ни звука не слышно изнутри, только уходит вглубь и вниз коридорчик.       — Это типа улица красных фонарей? Проститутошная? — тихо произносит Юра, и Отабек фыркает. — Я не слышал, чтобы в Польше они были.       — Я тоже, но мне кажется, неофициально такие в каждом крупном городе есть.       — А ты знаешь, что изначально эти районы назывались так из-за того, что проститутки использовали красный свет, чтобы скрыть дефекты кожи и лица? — Юра встаёт спиной к освещённому пустому окну и вытягивает губы, как заправская куртизанка. — Ну и как я тебе?       — Тебе нечего скрывать, ты при любом освещении красивый, — Отабек говорит это таким вкрадчивым голосом, что у Юры от его маньячного взгляда мурашки с ума сходят. То ли тот прикалывается, то ли дело и правда в освещении, но адские отблески в его глазах смотрятся жутковато.       — Бля, Бек, не смотри на меня так, ты похож на того мужика из видео, где всё в красном свете. Если долго смотреть, можно ёбнуться. Я не смог.       Переулок змеится, сужаясь, пока не выводит их к тупику, где не видать неба, слившегося с крышей. И ни окон, ни дверей в прижимающихся с обеих сторон домах. А ещё очень сильно пахнет мочой. Дальше идти не тянет, но Отабек что-то замечает там, в самом тупике, а Юра задерживается завязать шнурок. И когда он распрямляется, Отабек исчезает из виду. Он замирает, в тишине слыша только, как за секунду нехорошо разгоняется сердце. Но потом видит впереди спину в знакомой толстовке и мягкой поступью подкрадывается сзади.       — Кошелёк или жизнь? — напрыгнув на плечи, жарко шепчет в шею вздрогнувшему Отабеку. Тот пошатывается вперёд, схватив его за сцепленные перед ним руки.       — Блядь, Юра!       — Не бойся, — продолжает шептать тот, — ты в безопасности, я рядом, и защищу тебя.       Отабек разворачивается и толкает хихикающего Юру за плечи к твёрдой стене, вышибая дыхание из лёгких. Берёт обеими ладонями под ушами и прижимается к губам, торопливо, жёстко, оцарапывая щетиной, кусает в отместку, не щадя, будто одержимый. Между ног вклинивается бедро, придавив пах, и Юра сладко вздрагивает, протяжно выдыхая в поцелуй.       — М-м, это красный квартал так на тебя действует? — смеётся он, забыв руки под толстовкой на спине Отабека. Поддев носом его подбородок, тот впивается в шею и шепчет:       — Это ты на меня так действуешь.       — Пошли тогда домой, неуютно тут как-то. — Юра неохотно нажимает на его плечи, с трудом отталкивая от себя, и ведёт лопатками, будто от холода, вглядываясь за его спину в тёмный тупик. — Всё кажется, счас кто-нибудь из-за угла вылезет, типа Джека Потрошителя. Польский вариант.       — У него, кстати, было много подражателей. Даже у нас, в дореволюционной России.       — Ты Акунина, по-моему, перечитал, не? Не было у нас ничего такого, мы бы знали, это всё мифы и городские легенды.       — Вообще-то говорили, что Потрошитель был выходцем из России.       — Какой ты у меня, оказывается, умный, — он перекидывает руку через плечо Отабека, шагая рядом с ним на выход. — Не зря я тебя с собой взял.       — Спасибо, — скромно улыбается тот, поддерживая его за поясницу. А потом он замирает на полушаге и оборачивается. — Подожди. Там кто-то есть. Тихо. Ты слышал?       Юре, переставшему дышать, на секунду кажется, что там и правда кто-то стоит, слившись со стеной. Он вглядывается в поглощающую тьму и уже собирается малодушно сказать Отабеку, что надо валить отсюда скорее, как вдруг громкое «Бу!», отразившееся от стен, выталкивает его из оцепенения.       — Да блядь! Бек! Ах ты пиздюк! А ну иди сюда!       И несётся за ним прочь из переулка, по-слоновьи топая подошвами по кирпичной мостовой и громко хохоча.       Юра выходит из ванной в ярко освещённую комнату, к лежащему на кровати Отабеку, что-то читающему в телефоне, нашаривает по стене в поисках выключателя, и за секунду до того, как гаснет свет, слышит:       — Не выключай, оставь, — и последующий вздох в темноте. — Юр, включи, пожалуйста.       Тот смеётся и прыгает к нему на кровать сверху, пока Отабек дотягивается до настенной лампы. Комнату заливает тусклый оранжевый свет, красиво оттеняя его кожу.       — Зачем тебе свет? Боишься промахнуться? — хихикает Юра ему в шею, удобнее устраиваясь на его голых бёдрах. Руки Отабека по-хозяйски ложатся на его задницу, стаскивая ненужное бельё, со вкусом сминая обе половинки и с силой разводя в стороны. Юра протаскивает себя по его напрягшемуся телу, обхватив вокруг шеи, с особым наслаждением проезжаясь членом по животу, чувствуя, как дрожит под ним Отабек, нажимая ладонями на поясницу и добиваясь большего трения. Целует его в щёку, тот поворачивает к нему лицо, тянется к губам, и он оставляет на них поцелуй, долгий и самый сладкий. А потом выпрямляется, садясь верхом, поглаживает его часто вздымающиеся бока, ведёт ладонями через живот вверх к груди, обводя пальцами рисунки на коже. Отабек подкидывает его на бёдрах, обхватив колени, и смотрит невозможными своими глазами, шаря по его телу и облизывая губы.       — Чего ты хочешь?       — Тебя, — Юра цепляет пальцами его острые соски и быстро склоняется, чтобы лизнуть левый из них, после вновь выпрямляясь оценить реакцию — и остаётся доволен. — У нас шампанское осталось?       — Полбутылки где-то, — прожигая потяжелевшим взглядом, отвечает тот, — но оно выдохлось. А так, у меня полный рюкзак бухла, чувствую, оно не доживёт до конца поездки. Хочешь? Есть ром, какие-то фруктовые ликёры. И водка в холодильнике.       — Водочка, прощай, ровная походочка, — хихикает Юра, опасно ёрзая на члене Отабека и наблюдая, как сбивается при этом его дыхание, как часто дёргается кадык на шее.       — Это точно ты, Юр? Я тебя не узнаю́, — усмехается тот и тянет руку к его шее, склоняя к себе для очень жадного поцелуя.       — Это польская версия Юры, озабоченная, — шепчет он в губы. — Я не знаю, что это. Наверное, из-за того, что мы далеко от дома. Но мне крышу перекрывает. Хочется… чего-то такого, особенного, — он снова проезжает задницей вперёд и назад, с оттяжкой, имитируя проникновение. И не может перестать думать о его члене, всаженном в него по самое основание.       — Я так хочу тебя, Юра, — шепчет Отабек в перерывы между поцелуями, удерживая его за бёдра. — Хочу всего, сначала вылизать, очень долго. Растягивать, чтобы до утра не выпускать из кровати.       — А я смогу сидеть потом за рулём? — хмыкает тот, теряя остатки контроля от его будоражащих слов, всколыхнувших воображение и память о том, как это круто.       — Не знаю.       — Тогда ты поведёшь, а я буду лежать на заднем сидении и скулить. Спецом все ругательства по-польски выучу. Я уже кое-что знаю. — Он склоняется к его уху и шепчет, прижимаясь губами: — Сценчье.       — Чего, блядь? — фыркает Отабек, и Юра подпрыгивает на его животе.       — Это на польском: «я хочу тебя».       Они начинают смеяться, рискуя превратить намечающийся секс в балаган. Но Юра притихает, чувствуя на боках широкие тёплые ладони, сжимающие его, и Отабек ведёт ими вверх, придавливая пальцами, скользит по рёбрам до сосков, прижав их большими пальцами, и Юра теряется от силы ощущений. Но хочет вести сам, хочет сделать Отабеку хорошо и думает, хватит ли ему выдержки.       А потом тот берёт Юрино лицо в обе ладони — целоваться так слаще и приятнее всего, и целует мягко, лаская языком вне рта, дразня. Тёплая волна прокатывается по всему телу — от кончиков пальцев на ногах и вверх по хребту, до самого затылка, и стоит уже очень крепко. Юра упирает кулаки по обе стороны от его головы в подушку, скользнув ещё раз по телу своим, не отрывая глаз от его, абсолютно двинутых. Толкается коленом между бёдер, и Отабек давит ухмылку, покусывая губы. Грязный приём — и вся кровь отливает вниз, в мошонку. Так хорош, и так неотразим в своей самоуверенности, что смотреть больно.       Юра тянется к его шее, заставляя покладисто запрокинуть голову, вдыхает запах, прижимается губами к кадыку, целует невесомо, а затем царапая зубами по коже, втягивая в рот и зажимая, опаляя дыханием, пока тот рисует ладонями круги по спине. И Юра вжимается всем телом, выдыхая в его влажный висок. Слепо шарит рукой по груди Отабека, нажимая на вершины твёрдых сосков, пока тот ощупывает сзади всё, до чего добираются жадные нетерпеливые пальцы.       Он чувствует член, что касается его живота, и находит его рукой, прижимаясь губами в чувствительный сгиб плеча, выступающие ключицы. Член под пальцами дёргается, изученный до миллиметра, и он обхватывает его, проходится по длине, выворачивая кисть. И Отабек несдержанно стонет, хватает за волосы на затылке в горсть, вновь притягивая к губам, цапает за нижнюю. И Юра растекается по его телу, протяжно выдыхает, не выпуская его.       А потом сползает ниже, усевшись на его голени, нависнув над низом живота и опираясь на локоть, и поглядывает из-за упавших на лицо волос на голодные глаза Отабека. Смазка есть, вон лежит у подушки, только протяни руку, но сейчас он хочет сделать член мокрым, скользким без её помощи. И он склоняет голову, услышав, как задерживает Отабек дыхание, увидев, как взметнулись руки к Юриной голове, в последний момент будто передумав и упав плетьми вдоль тела. Юра очерчивает ртом идеальные линии мышц на подрагивающем животе, целует проступившую сбоку вену, вдавив её языком на всём протяжении, прижимается губами к татуировке с едва ощутимым шрамом, зализывает и его, с восторгом слыша прерывистые вдохи, чувствуя, как бьётся его сердце. Прижимается щекой, трётся о ровную дорожку волос, чувствуя исходящий жар совсем рядом.       Чёлка налипает на глаза, и Отабек отводит её в сторону, а Юра тянется за его ладонью, за лаской, и смотрит на него, тут же опуская взгляд. Румянец затапливает от висков до шеи. Юра сглатывает, облизывает губу, чувствуя прикосновение к своей скуле. А потом пальцы скользят дальше к затылку, и он слышит тихое, умоляющее:       — Юра… Пожалуйста. — И его голос даёт в голову похлеще самого крепкого алкоголя.       Он поднимает прижатый эрекцией к животу член и смотрит на головку прямо перед своим ртом, потемневшую от прилива крови, глянцевую, со скопившейся прозрачной каплей в отверстии уретры, и размыкает губы, прижимая к ним член под уздечкой, и Отабек давится воздухом, крупно вздрагивая всем телом. А Юра смыкает губы под крайней плотью, сдвигая её ниже, натягивая и дразня — и наконец заглатывает головку, уложив её на язык, продвигается, глубоко, насколько может, дыша носом и сильно сжимая губами. Поглаживает языком, втягивая щёки и чувствуя, как сжимаются пальцы на его затылке. Но Отабек не давит, и не толкается бёдрами; Юра тайком подсматривает за тем, как он смотрит в потолок, другой рукой схватившись за перекладину в изголовье. И прикрывает веки. Он чувствует вкус смазки на языке, ошалевает от запахов, от того, какой же он охуенно вкусный! Сильный, твёрдый, и весь его. Юра чувствует напряжение каждой вены на нём, пока сосёт, получая не меньшее удовольствие.       Он выпускает головку изо рта, позволяя члену выскользнуть и шлёпнуть по животу, а потом нацеживает скопившейся слюны и размазывает по стволу, надевшись ртом ровно настолько, чтобы не подавиться, помогает себе ладонью, после огладив большим пальцем уздечку.       — Юра…       — М-м? — поднимает он голову.       — Иди ко мне… господи, ты… так хочу тебя… давай, — шепчет, глотая слова, и Юра, с трудом заставив себя посмотреть ему в лицо, натыкается на его глаза, совершенно больные. Он гладит его по щеке, и губы Отабека распахиваются, забирая его пальцы. А потом подтаскивает к себе и целует так жадно, так развратно, нализывая его язык, крепко держа за затылок.       Юра выпрямляется, усаживаясь верхом и сдвигаясь чуть выше, обхватывает себя и его разом, двинув бёдрами и проезжаясь по его стволу своим. И Отабека выламывает в пояснице с громким стоном, и Юра придерживает его, кладя руку на живот. Не дотерпит, нет. Тот уже подаёт смазку, после проехавшись между его ягодиц, проверяя, легонько надавив на анус, готовый принять побольше пары пальцев.       И заведя руку назад, немыслимо изогнувшись, Юра приподнимается и направляет член в себя, придерживая у основания, пристраивается, насаживается; головка проталкивается с трудом, и Юра пыхтит, вертя задом, заставляя Отабека сильнее сжимать его, и опускается по миллиметру. И едва головка протискивается по обильной смазке внутрь и уже не стремится выскользнуть, он заводит вторую руку назад и раздвигает ягодицы, раскрывая себя до упора. Член с усилием раздвигает упрямые стенки, и — блядь, как же охуенно это чувствуется, когда он проникает до конца! Юра запрокидывает голову, громко простонав в потолок, и слышит, как сквозь зубы ругается Отабек, стискивая его ягодицы.       И он начинает двигаться, медленно покачиваться на бёдрах. Привстаёт, совсем немного, тут же снова опускаясь, растягивая себя членом, сжимаясь на нём. Вверх — и снова соскальзывая вниз, прижимаясь яйцами. Отабек держит его под бёдрами, приподнимая, помогая, находит его руку и переплетает их пальцы, и Юру выстёгивает окончательно от этой ласки. Время начинает идти в другом измерении, перед глазами мелькают кадры, будто выхваченные из разогнавшегося проектора: распахнутый рот Отабека, его припухшие от возбуждения губы, сумасшедствие во взгляде, которым тот скользит от его глаз до члена, капли пота на груди, двигающееся под ним изумительно красивое тело на белых простынях. Юра зажмуривается. И погибает сам.       Неправду говорят, что с ума сходят по одиночке, это обоюдное умопомрачение.       Чуть быстрее, и дыхание — через раз, потом отдышится. Ещё быстрее, и резче дёргается перехваченная кисть, в две руки теперь сжимающая собственный член, подстраиваясь под их ритм, и голову выносит от вседозволенности и сладкой боли между ягодиц и где-то внутри. Ещё, и ещё!       И вечность сжимается в один миг, когда он толчками начинает изливаться на дрожащий живот. Отабека самого безжалостно, до хруста выгибает под ним, и он кончает на выдохе, обхватывая и толкая на себя. И продолжает двигаться, вжимаясь бёдрами, целует, больше кусая, почти не давая вздохнуть, вздрагивая и пульсируя внутри.       Юра чувствует, как вязко стекает по внутренней поверхности бёдер.       Просто пиздец…       — Будем спать тут?       — Я никуда не пойду, — ворчит Отабек, сплетя их ноги. От влажных салфеток неприятно стягивает кожу, но Юра ни за что не встанет. Тело остывает, а они не закрыли окно на ночь, и он дотягивается до простыни, накрывая их обоих.       — Ты хорошо у стеночки устроился. Если я упаду ночью с кровати и ударюсь головой о тумбочку…       — Спи уже, — притянув его ближе к себе и прижав губы к виску, шепчет Отабек. Юра хмыкает и расслабляется, притираясь плотнее, удобно совпадая всеми изгибами.       А потом они слышат отчётливый недовольный вздох за стенкой и звук переворачивающегося тела на скрипучей кровати. Замирают, не дыша. И начинают хохотать друг в друга, едва не кувырнувшись на пол.       Не позавидуешь их соседям.