Без крыльев, в белых халатах

раннее утро где-то в Праге       — Юра, прекрати.       — Чего?!       — Ты ногой дёргаешь. Спи, утро уже.       — А, бля, я не могу уснуть.       — Я тоже.       — Это всё ещё тот утренний кофе или абсент?       — По-моему, всё вместе. И не только абсент.       — У меня сердце сейчас через уши выпрыгнет. Я ебал так пить, с малолетками тягаться. Стар я уже для этого алкодвижа.       — Им далеко за двадцать, а их друзьям за тридцать, если что так.       — Охуеть, я думал, им всем лет по шестнадцать!       — Будем им звонить, когда в Берлин приедем?       — Ну нахуй, я так всё здоровье тут оставлю. И это мы ещё до Амстика не доехали. Бек, я реально пересрал, когда глюки начались. Никогда такого не было.       — Я тебя одного больше не оставлю.       — Вот не надо тут, ты сам в говно был.       — Не так сильно, я всё контролировал.       — Тоже мне, контролёр.       — Юра, угомонись, кровать уже от тебя трясётся.       — Это не я, они сами!       — Я тебя к кровати сейчас за ноги привяжу.       — Тогда мы точно не уснём, — Юра фыркает в подушку.       Отабек не отвечает, видимо, решив не провоцировать его на новый виток разговора, и Юра даже, кажется, ненадолго отрубается. Но его ноги — нет.       — Да Юра, блядь!.. сутками ранее       — Он кофе в Бразилию поехал собирать? Чё так долго?       — Да вон он, — Отабек кивает куда-то прицельно за Юрино плечо и вниз, будто видит знакомого и здоровается, — уже в пятьдесят третий раз переливает из одной чашки в другую.       Юра почти не удивлён и верит на слово — тот с таким напряжённым видом глядит в указанном направлении, с него станется посчитать. Оборачивается сам, одновременно вытягивая деревянные мышцы спины и шеи, и не сразу находит взглядом их баристу внутри закольцованной стойки.       В многоуровневой кофейне, где они занимают крохотный столик на третьем этаже, бар располагается на самом «дне», по центру, и его работники — как на ладони, на всеобщем обозрении, будто вышедшие биться спина к спине гладиаторы в Колизее, и можно увидеть, как колдуют над напитками: смешивают коктейли, заваривают чаи, выводят молочно-карамельные рисунки на кофе. Лично над их заказом колдуют уже минут двадцать, действительно переливая из чашки в чашку, нагревая, что-то досыпая, перемешивая и снова ставя на огонь. И Юре просто любопытно, что можно так долго готовить. Они попросили обычный, но самый крепкий кофе, а ждут, будто кофейную церемонию на сто персон заказали. Ему жизненно необходимо обещанное уличной рекламой «предсмертное желание»¹ сию секунду, иначе он отрубится прямо здесь, за этим столиком, на котором и так уже полулежит, держа неподъёмную голову руками и разочарованно выдыхая. И жалеет, что поддался на рекомендации официанта об «особом бодрящем рецепте».       Отабек напротив сидит не лучше, с ещё помятым после сна лицом, разминает шею, усиленно моргает и глотает зевки, раздувая крылья носа. Юра заражается, широко зевает до щелчка под правым ухом и, ойкнув, поспешно хватается за скулу. Вправлял он как-то на практике выскочившую челюсть мужику и не горит желанием питаться жуткими детскими пюрешками через трубочку.       Отабек расслабленно усмехается, подперев щеку и глядя на него сквозь тяжёлые веки.       Ночь у обоих выдаётся нелёгкой, и если бы не насыщенные планы на день, можно было бы поспать пару часов в отеле, который нашли с таким трудом. ещё 12 часами ранее       — Ну что там? — он с надеждой смотрит на Отабека, возвращающегося из гостиницы, около которой Юра его ждёт и курит у машины. Лицо у того не предвещает ничего хорошего, и взгляд какой-то отчаянно-виноватый.       — Места есть, но там не принимают карты, а наличку я забыл снять. И банкоматы уже естественно не работают.       — Да блядь, как так? В миллионном городе, в столице — и нет свободных номеров?       — Мне сейчас на ресепе сказали, вчера начался фестиваль, на который съехалась чуть не половина Европы, и поэтому мест нет. И некоторые отели в не-сезон закрываются на ремонт, а в нетуристических районах их нет вообще.       — Заебись. И чего теперь?       Отабек отворачивается, прикрывая ладонью пламя зажигалки, прежде чиркнув по Юре мимолётным взглядом. Тот сбивает ногтем столбик пепла с сигареты. Знает он уже этот его взгляд.       Они поплатились за свою беспечность, путешествуя без брони, и выносят вердикт, что идея оказывается так себе. Им бы задуматься об этом ещё после продолжительных поисков отеля в Варшаве. И если там с жильём повезло, то Прага встречает парней ещё недружелюбнее, закрыв перед ними все двери. Наглухо. Путешествие грозит превратиться вовсе не в такое радужное, как хотелось.       В Варшаве, ещё ни о чём не подозревая, они валяются в кровати до позднего утра, никуда не торопясь и наслаждаясь друг другом, а ещё стараются сильно не шуметь; пробуют наконец местную кухню, которой Юра не особо впечатляется; даже успевают погулять. Но покинув Польшу и въехав к вечеру в Прагу, они становятся перед неприятным фактом. Ни одного свободного номера. Нигде. Даже в самых дешёвых хостелах.       Они проезжают гостиниц девять, может, больше, потому что Юра перестаёт считать после пятой. Но если он воспринимает всё как приключение и урок для них на будущее, то Отабек начинает заметно раздражаться. Ему даже говорить ничего не надо, Юра и без слов прекрасно понимает, что тот старается и хочет для них, как лучше; понимает, что он взял на себя ответственность за проёб и злится, что теперь всё идёт не по его плану. Он пытается донести до Отабека, что и его вина есть — Юра тоже мог бы позаботиться о наличке.       А остановившись в очередной раз в нежилой промзоне у небольшой автозаправки на два места, ещё он убеждается, что бензин здесь стоит пиздецки дорого, и они могут все деньги спустить только на него, бессмысленно нарезая круги по городу.       — Бек, перестань, — говорит Юра, чуть не силой уведя его с заправки, где тот едва не срывается на перепутавшего колонки кассира. — В дороге и не такие форс-мажоры случаются, первый раз что ли?       — Раньше я путешествовал один, — весомо отвечает Отабек.       Юра разницы не видит, утверждает, что никакой катастрофы нет, и злиться и переживать из-за денег не стоит, для комфорта лично ему необязательно спать в пятизвёздочном пентхаузе, не принцесса. Тот упрямо сжимает губы, но уже не старается втянуть в себя сигарету за раз.       Они встают у обочины перекурить прямо в машине на полуоткинутых назад сидениях, включив габаритки, чтобы их было видно на ночной трассе, но не зажигая свет в салоне. Мрачная поглощающая тишина изредка нарушается лаем собак и всплеском волн реки, от которой ощутимо несёт канализацией, и ничто в этом месте не выдаёт той привычной Праги, показанной на туристических сайтах. Вокруг — только густая лесополоса с одной стороны, и неосвещённые низкие каменные недостройки, огороженные заборами с проволокой поверху — с другой. Но во всём этом есть что-то волнующе-авантюрное, будоражащее опасностью, заставляющее чувствовать себя героем лихого роуд-муви. Только Юра ещё не решил, какого именно. Пока что это напоминает ему «Крысиные бега», а хочется что-то между «Безумным Максом» и «Беспечным ездоком»², только с хэппи-эндом.       — Всё у нас не как у людей, а через жопу, — смеётся он, закинув ноги на торпеду и выпуская белёсый дым стелиться под потолок, потому что — ну а что делать? Не ныть же сидеть и не домой разворачиваться. И лучше уж поржать над неудачами, чем быковать по любой мелочи, а надо будет — он и в машине спать готов. Отабек поворачивает голову в ответ на это опрометчивое заявление, полулёжа в такой же позе, цепляет серьёзным взглядом. А потом дотягивается до его руки и прижимает костяшками ко рту, прикрывая глаза. Трётся губами, колкой щекой, сжав пальцы, и беззвучно произносит то, что всё равно услышано в ночной тишине салона. Юра целует его после особенно нежно, запойно, очень долго, пока рот не начинает саднить.       В груди медленно отпускает.       Кажущийся недостижимым горизонт качнулся.       Они меняются местами и едут дальше сбивать на скорости мошкару лобовым стеклом, вдоль берега реки, мимо лодочных станций и пустынных промзон, усиливающих ощущение сжимающего в тиски города. А потом на Отабека в приложении выпрыгивают вакантные места. Правда, не в гостинице, а в жилом доме, в районе на другом берегу Влтавы. Ехать туда уже нет ни сил, ни смысла — по каким-то местным правилам освободиться квартира должна только к полудню. Поэтому они принимают решение ночевать в машине, выбрав тихую приличную улочку с трудновыговариваемым названием, поближе к центру, около парка, и с экстравагантным видом на заклеенные витрины секс-шопа «Эротик-сити». Юра смысла наклеек не понимает, когда выходит из машины, чтобы поближе рассмотреть, и обнаруживает, что на одной из витрин красуются фото дилдо всех форм и размеров.       — Я не понял, это такой маркетинговый ход? Легче тогда было так оставить, без всего, и не париться, а они закрыли наклейкой, на которой нарисовано то же самое, что там внутри. А вообще, кто-то ещё ходит в такие магазины, когда можно анонимно в интернете заказать?       — Ещё как ходит, — говорит подошедший Отабек. — Марго помнишь? С красными волосами. Она как раз там работает и постоянно рассказывает, какие персонажи у неё бывают.       — Ну конечно, у кого ещё, как не у тебя, могут быть друзья из секс-индустрии? Это только у меня скучные друзья-медики.       Смеющийся Отабек уводит его обратно к машине, чтобы начать устраиваться. И поначалу Юре это даже нравится. Будет что потом рассказать, возбуждённо вещает он, помогая перетаскивать вещи с заднего сидения на переднее, пока Отабек раскладывает вместительный багажник. Как ребёнок, которому впервые разрешили спать в родительской кровати, Юра радуется новым впечатлениям и заодно — габаритам машины, позволяющим им обоим уместиться на разложенных креслах, хихикая и толкаясь локтями и коленями. А ещё очень хочется пристать к Отабеку по-серьёзному. И одновременно страшно, что вдруг какой-нибудь патруль набредёт на них. От этого хочется только сильнее, и член вопреки стоит очень крепко, реагируя на близость жаркого тела рядом. Или на подсвеченную вывеску с бодрыми разноцветными членами напротив, Юра не знает.       На деле оказывается не совсем весело. И очень твёрдо. С комком толстовки под головой о рае в шалаше с любимым думается тяжело. А чуть опустив стёкла, они хоть и разгоняют надышанный застоявшийся воздух, но запускают мошкару. Пихнув под голову рюкзак и накрывшись толстовкой с головой, он прижимается спиной к груди Отабека и плюёт на все неудобства. Они, чёрт возьми, в Европе, у них впереди — охуенные развлечения, у них в конце концов есть они. Всё будет по самое не ебись. Отабек соглашается, тепло усмехаясь ему в волосы и стискивая сильнее.       Сон долго не идёт, воздух под толстовкой стремительно кончается, ноги мёрзнут, и приходится встать и найти что-то ещё, чтобы укрыться. И на секунду предательская мысль, что лучше бы их забрала полиция — хоть в тепле переночевали бы, просачивается в голову. Но Юра только теснее уталкивается в Отабека, отвлекая их разговорами и просмотрами видео на ютьюбе, ёрзает, ища удобное положение. Положение всё никак не находится, жёсткая обивка давит на выпирающие кости, желудок снова просит в него еды.       Приученный спать в любом месте и любой позе Отабек незаметно для Юры задрых, как ни в чём не бывало, подложив под голову локоть и привычно прижав тёплую ладонь к голой коже под Юриной футболкой. И это успокаивает. Но как бы тот ни настраивал себя на лучшее, к рассвету весь оптимизм улетучивается, когда его, задремавшего на несколько часов, стуком в окно будит прохожий, выгуливающий в парке собаку и напоровшийся на их ночлежку. Медленно загружаясь, Юра обнаруживает себя лежащим нос к носу с разлепляющим глаза Отабеком. Затёкшее тело ломит просто адски, солнце ярко вламывается сквозь стёкла в душный салон, и нестерпимо хочется сунуть средний палец чересчур любопытному мужику в лицо, ссать и в душ. Именно в такой последовательности.       Кое-как уверив бдительного местного, что они не скрывающиеся от полиции преступники, и вернув багажник и сидения в прежнее положение, они едут искать, где перекантоваться до заселения.       — Можно попробовать найти ещё варианты, может, с утра свободные места появились, — Отабек в открытую зевает, почёсывая щеку и выруливая с парковки. — Поспать хоть сколько-нибудь, а потом — идти гулять.       Но Юра отказывается, уже прокладывая маршрут до ближайшей кофейни, работающей в такое раннее время. Лучше перетерпеть, выпить кофе, чтобы проснуться и начать нормально функционировать.       Он тогда ещё не знал, как аукнется им этот кофе спустя ровно сутки, потому что уже через пятнадцать минут, когда наконец приносят их «предсмертное желание», у него в висках бешено забухало сердце, захотелось срочно куда-то бежать, что-то делать. Хороший кофе…       — А что за квартира там? Фотки есть?       Заметно оживший Отабек допивает залпом остатки кофе из микрочашки, кивает и достаёт смарт из кармана джинсов, поёрзав по стулу. Юра смотрит, как быстро задвигались его зрачки по экрану. Цепляется взглядом за собравшуюся складками на его груди ткань простой чёрной футболки, из воротника которой торчит подписанная ключица. Скользит ниже, к завязанному на животе узлу из рукавов толстовки, к пальцам, листающим виртуальные страницы. Собственные пальцы застревают в безнадёжно спутанных волосах — колтуны не продрать, и он бросает это дело, накинув на голову капюшон.       — Вот, смотри. — Отабек наконец разворачивает телефон экраном к Юре и склоняется ближе одновременно с ним, задев чёлкой. Юра непроизвольно вдыхает глубже густой запах тела из-под его одежды, тепло ударяет в голову и щёки, и пряча улыбку, он силой заставляет себя оторваться от капкана губ Отабека и сфокусироваться на снимке светлой комнаты с большой кроватью у окна во всю стену. Вопрос, а знает ли хозяин, кому сдаёт квартиру, застревает на полпути, когда тот смахивает страницу большим пальцем влево на следующее фото смежной комнаты с аналогичным окном и ещё одной кроватью. Юра закрывает рот и кивает сам себе, разглядывая киношные постеры на стенах и стеллажи с книгами, цветами в горшках и другими мелочами, создающими уют, а Отабек листает дальше, до ванной комнаты в бирюзовых тонах. На очередном фото даже компактная кухня есть, стерильно-белая, как операционная. Стиль — минимал, но Юре нравится. Он бы в такой жил!       — Да, слушай, выглядит неплохо за такую цену, — он откидывается на спинку кресла, подёргивая ногой.       — За ту же цену могли в пятизвёздочном отеле в центре жить, — тот хмурится, повернув экран обратно к себе и вперившись в него взглядом. Всё никак не успокоится. Юра ведёт плечом.       — А мне кажется, интереснее посмотреть, как живут местные, такое погружение в чужую культуру. Может, и в остальных городах будем так делать? Счас вроде это популярно, даже сайт какой-то есть. И выгоднее гораздо. Только там, наверное, убираться самим надо.       — Не знаю, тут не написано. А ты собираешься за пару дней всё засрать? — Отабек глядит хитро, изогнув губы в улыбке. Юра вредно щёлкает пальцем по корпусу его телефона снизу. — И потом, уже поздно. Я забронировал нам гостиницу в Швейцарии.       — Покажи!       Юра едва не влипает лбом в нос Отабека, резко подавшись вперёд. И то, что он видит, разительно отличается от домашнего комфорта небольшой чешской квартирки и больше походит на отдельную виллу с видом на горы, выходом на озеро и пляж, с персональным бассейном и слугами. Последних себе Юра, конечно, выдумывает, но — какого чёрта, разве на таких виллах не должны быть слуги априори?       — Бек, ты ёбнулся? — В тишине полупустой кофейни это прозвучало слишком громко, и Юра вжимает голову в плечи и громко шипит: — Это ж наверное пиздец как дорого!       — Ну и что? — Отабек равнодушно дёргает плечом, пролистывая в телефоне карусель с панорамными фотографиями, и Юра следит за мелькающими снимками роскошеств, о которых даже не мечтал. — Хоть раз можем позволить себе пожить в шикарном номере. И разве не ты говорил, что хочешь в отпуске гулять и ни в чём себе не отказывать?       — В том-то и дело, что гулять, максимально развлекаться, вкусно есть, — смеётся Юра. — А где спать, вообще пофигу, мы же не спать сюда приехали.       По скептичному взгляду и вскинувшимся бровям Отабека он понимает, что тот не согласен с ним, и сдаёт назад — ну ладно, да, хорошо, есть разница, где спать. Желательно не на улице, с горячей водой и подальше от чужих ушей. Отель в Варшаве они покидали спешно, надеясь не столкнуться с потревоженными ночью соседями. Юра хмыкает, вспомнив, как горели его уши, когда они сдавали на ресепшене ключ, и он заметил на себе осуждающий взгляд портье. Хотя скорее всего ему показалось.       — Просто я считаю, что тратить бешеные деньги всего лишь за крышу над головой и кровать на пару суток — неразумно.       — На самом деле не так и дорого вышло, не сезон же. Зато мы будем там одни. Совсем, — понизив тон, добивает Отабек, изучая что-то на самой глубине его глаз. Убедил. Юра, понятно, догадывается о его скрытых мотивах и желании всё исправить, но возразить не успевает — тушуется под этим исполненным смысла взглядом, а тот протаскивает по столу руку и дотягивается до обнажённой кожи его запястья, играючи поддевая пальцем ремешок. Под ложечкой тупо и сладко заныло. Вот умеет же он.       — Блядь, Бек, прекрати…       Но руку отдёргивать не возникает даже мысли — столики в кофейне находятся на разных уровнях и отгорожены друг от друга секциями с цветами в напольных кадках, создавая камерность и давая каждому посетителю возможность уединиться. И Юра смотрит на то, как почти невесомо Отабек ласкает косточку на его запястье, чувствует прожигающий взгляд на лице.       — Значит, тебе понравилось спать в машине? — слышит он и парирует в ответ:       — А тебе нет?       Тот хмурит брови, убирая руку и снова утыкаясь в телефон. Ясно, говорить о прошедшей ночи не хочет. Зато сам спал, как младенец, возмущается Юра про себя, но тему больше не поднимает. Да и сам никогда не признается, что уснуть мешало ещё одно обстоятельство.       Как это обычно бывает, когда заходишь посмотреть что-то познавательное или просто смешное, а через несколько часов залипаешь на сравнительный анализ сухпайков армий разных стран, этой ночью получилось так же. Они и не заметили, как от просмотра достопримечательностей ютьюб своими рекомендациями плавно увёл их к городским легендам, и Юра рассказал, что во время подработки в одном из отделений на последнем этаже больницы часто слышал, как сверху возят каталку. Отабек попытался тогда сострить, что и правда, для больницы это же такое необычное явление. На что Юра упрекнул его в невнимательности — последний этаж, алло, чем слушаешь, а над ними был только чердак. Отабек хотел что-то ещё добавить, но благоразумно умолк.       Юра тогда ещё не знал о местной страшилке и внимания на звуки поначалу не обращал, греша на слуховую иллюзию, думал, что это грузовой лифт развозит пациентов, а звук резонирует так, что кажется, будто раздаётся над головой. Но потом он стал слышать его и ночью, то странно отдаляющийся, то приближающийся, даже тогда, когда точно знал, что лифт не работает. Днём звук действительно можно было спутать с его равномерным гулом. Но ночью в тишине он звучал отчётливо, скрип перекатывающихся по полу колёсиков невозможно было перепутать ни с чем, а сопутствующих шагов не было слышно вообще, отчего казалось, что каталка ездит сама по себе, таская нечто очень тяжёлое.       Он никому не говорил об этом, уверенный, что все решат, что он ебанутый, и лёжа в комнате отдыха, пялился всю ночь в потолок, пока над ним сначала в один конец длинного коридора, а потом — в другой, пугающе медленно громыхала каталка. Туда-сюда — и обратно, иногда пару раз, иногда без остановки. Уговаривал себя, что ему всё кажется.       А потом одна из сестёр того отделения пожаловалась, что невозможно стало спать из-за неё по ночам, и Юра понял, что не сходит с ума. Так и узнал про каталку-призрак. Сначала не поверил и даже хотел сползать на чердак, думая, что это бомжи наверху развлекаются, но ему рассказали, что туда уже поднимались смельчаки и что там даже пола как такового нет — обычный настил из досок, на который он должен крепиться. А между досками такое большое расстояние, что каталка при всём желании не смогла бы по нему проехаться, не застряв колёсами.       Юра недолго там поработал и вскоре перевёлся в приёмник. А позже до него дошли слухи, что каталка перебралась на то отделение и ездит теперь ночами по коридорам, пугая и персонал, и больных.       И подобных историй по больнице множество.       Виктор рассказывал, что над реанимацией раньше было закрытое пустующее отделение, и дежуря ночью, он часто слышал над головой шаги. Лично поднимался туда проверить, но никого не находил. Юра ему не верил — мало ли что может причудиться Вите-алконавту по синьке. Того это очень злило.       А ещё несколько лет назад, до прихода Юры, погибла медсестра, работающая в приёмнике, хорошая подруга Милы. Она не вышла на ночное дежурство, не отвечала на звонки, и наутро начальство влепило ей прогул. И только к вечеру выяснилось, что девушку сбила машина по дороге на работу. Медсёстры потом рассказывали, что её призрак приходил в отделение, будто она не понимала, что погибла, и Мила тоже видела: то её силуэт в проёме двери, то — как она проходит по коридору.       И это помимо призраков умерших пациентов.       — Они в каждой больнице есть, — сказал Отабек. Юра не видел ни одного и особо в сверхъестественное никогда не верил, убеждённый, что любое паранормальное явление можно логично и разумно объяснить. Но дежуря ночью, он всё-таки старается пройти быстрее по длинным тёмным коридорам отделений.       — Бояться надо живых, а не мёртвых, — Отабек произнёс это таким голосом, что Юре не по себе стало.       — Да это понятно, Бек, но можно же умереть от разрыва сердца, если увидишь что-то такое. Хотя, мне кажется, ночью на работе ты такой заёбанный, что даже если и встретишь призрака, просто нахуй его пошлёшь и пойдёшь дальше. А у вас на скорой какие-нибудь страшилки есть?       Всё равно не спим, думал он, самое время и место для мистических историй. И Отабек поведал про призрак машины скорой помощи, сгоревшей вместе с бригадой много лет назад. Юра от волнения даже лежать не смог, вскочил, усевшись по-турецки и включив зачем-то телефонный фонарик.       Отабек рассказал, что работал водителем на старой подстанции в другом конце города, и там был гаражный бокс, который всегда держали закрытым. И когда он поинтересовался у работников, что там находится, ему ответили, что бокс принадлежал карете скорой, сгоревшей в начале девяностых. Они были на выезде, когда попали в аварию, вспыхнул бензобак, и бригада не смогла выбраться из-за заклинивших дверей. Машины тогда были старые. Водитель погиб моментально, а врач с сестрой сгорели заживо. И однажды, естественно на ночном дежурстве, Отабек, отдыхавший в комнате, которая окнами выходила на тот гараж, услышал ржавый скрип открывающихся ворот и звук заработавшего двигателя. А подойдя к окну, увидел распахнутые створы и свет фар.       — Я не верил ни в какие машины-призраки, — сказал он оцепеневшему Юре, — но и не мог перепутать бокс с каким-то другим, остальные были пронумерованы. Это был именно тот бокс, который был заперт на огромный амбарный замок.       — Кто-то мог просто подшутить, завезти туда другую машину, нет?       — Нет, не мог. Я спустился вниз за минуту, даже меньше, но ворота были уже снова на замке, и через кпп никто не выезжал. Пошёл спать, наутро думал, что мне всё приснилось. А потом через несколько лет, уже работая на другой подстанции, на ночном выезде видел в боковом зеркале скорую старого типа, как буханка, знаешь, только побольше, их раньше рафиками называли, сейчас таких уже не выпускают.       Юра кивал, как зачарованный, вслушиваясь в каждое слово.       — Мы были одни на пустой трассе, и та машина шла на обгон с мигалками и должна была объехать нашу с моей стороны. Но дядя Лёша встал на светофоре, у нас вдруг заглох мотор, и я отвлёкся, а когда через секунду посмотрел в окно — там уже никого не было.       — Еба-ать, — поражёно выдохнул Юра, широко раскрытыми глазами вглядываясь в его лицо.       — Убери фонарик, ты мне в лицо светишь, — сказал Отабек, щурясь. — Я думал, что мне показалось, от переутомления или недосыпа, было четыре утра или около того. Но Лена мне потом сказала, что видела проезжающую мимо нас скорую, за рулём которой никого не было. И дядя Лёша подтвердил, что тоже не раз видел её на дороге, и не он один. А ещё другие водители той станции, чьи машины стояли в боксах по соседству, рассказывали, что слышали оттуда звуки. То стук, будто разводным ключом по металлу, то хлопанье дверей, то голоса. Его не трогают до сих пор, так и пустует.       — Бля-адь, Бек, скажи, что ты всё это придумал, — малодушно просил Юра, чувствуя, как его всего перебирает по коже, но помня, что Отабек умеет на серьёзных щах рассказывать самую ебанутую ересь.       — Нет, — покачал тот головой, рукой отводя Юрин телефон в сторону, которым тот снова светил ему в лицо, будто выискивая обман. — Ложись давай, уже давно могли бы спать, — сказал он позже, когда Юра всё не мог успокоиться и гуглил про призраки скорых. И не верил Отабеку, когда тот признался, что всё выдумал. Может быть. А может, и нет.       — Ну вот что ты за человек? Как можно тебе после этого верить? — психовал Юра, запутавшись, пока тот смеялся, что городские легенды на то и легенды, что правды в них — пятьдесят на пятьдесят.       — Ты точно не хочешь поспать? Или уже поздно предлагать?       — Шутишь? — Юра шумно втягивает воздух растаявшим от горячего носом. — Я после этого «предсмертного желания» неделю спать не буду. Я как-то сдуру купил этот сорт, выпил на работе и мучился потом тахикардией и бессонницей. Хотя мне не привыкать не спать по несколько дней, когда я госы сдавал и работал. И нормально себя чувствовал, только состояние было, близкое к просветлению. Я кофе и энергетики тогда хлестал, как не в себя. Главное было, глаза надолго не закрывать, я так потом стоя в метро уснул.       — Я уже чувствую эффект, — смеётся Отабек.       — Что, пизжу в два раза больше? — Юра смущённо улыбается в ответ, крутя толстостенную чашку по блюдцу.       — Нет, я про себя, у меня, кажется, кровь уже кипит. Мы коня не двинем после этого кофе?       — Не должны. Но спать я точно не собираюсь, не хочу время терять.       — Тогда допивай и пошли, — Отабек долго смотрит на время, что-то высчитывая. — Концерт — в семь, так что надо выдвигаться, чтобы успеть везде, и куда ты там хотел.       Юра немного расстраивается, потому что «куда он там хотел» он планировал на конец вечера. Но понимает, что вряд ли после концерта им, потным и наадреналиненным, захочется чинно бродить по музею. Пускай и такому специфичному. Хотя там будет меньше народу, чем днём в сезон, он узнавал. И уже подумывает, не отменить ли эту экскурсию, такой идиотской она начинает ему казаться. Нет бы в какой-нибудь приличный музей — окультуриться, духовно просветиться, а не вот это всё. Слишком много секса в его жизни и голове теперь, усмехается он про себя. Но в приличное место надо будет всё-таки сходить, их тут столько, что, кажется, даже жители города за всю жизнь не успевают побывать во всех, и Юра заранее отмечает несколько интересных на карте. На всякий случай. А то и в инсту нечего будет запостить, и все достанут вопросами: а что вы в тот день делали? Где были? А рассказать-то и нечего. Точнее, будет, но не со всеми таким поделишься, и фотки придётся прятать ото всех.       — А я, кажется, знаю, куда ты хочешь меня затащить, — вдруг хитро улыбается ему Отабек, откладывая телефон и налегая на край стола грудью, пока Юра, допив своё крепко-горькое «предсмертное желание», берётся за стакан с водой. — Видел, ты вчера листал ночью в машине.       Юра промахивается мимо рта и тычет трубочкой себе в щёку. Но стоически молчит и всем своим видом всё отрицает, демонстративно поймав трубочку языком и с хлюпаньем втягивая воду, хмуро косясь на Отабека из-под чёлки. Тот смотрит взглядом «я тебя читаю насквозь» и больше ничего не говорит.       — Ну что, куда идём?       Они выходят на улицу, заряженные лошадиной дозой кофеина, вдыхая до самого дна лёгких, и после терпких ароматов кофейни воздух снаружи кажется невероятно вкусным, ещё не до конца прогретым и кристально-чистым. С погодой им везёт — в октябрьской Праге ещё необычайно тепло, деревья только начинают сбрасывать всю свою яркость к ногам, соревнуясь с разноцветными крышами домов, и солнце не сдаётся, в полную силу освещая сказочно-мрачную красоту городских пейзажей. И небо. Будто нанизанное на острые шпили готических соборов, небо такое глубокое, свежее, ещё не запылённое с утра, и не верится, что дома оно такое же.       — Сначала пойдём пожрём вредной еды, — оторвавшись от созерцания небесных красот и вспомнив о более приземлённом, произносит Юра. — А то зря мы что ли тут, в цитадели обжорства?       В кофейне подавали только десерты и лёгкие салаты, не для Юриного желудка, который тот уже почти адаптировал под европейские объёмы.       — Я понял: счастливый Юра — накофеиненный и сытый Юра, — смеётся Отабек. Тот утвердительно мычит, добавив, что счастливый Юра — это ещё и счастливый Отабек, после подвигав бровями и сладко улыбнувшись непрошенным мыслям об ещё одном условии, которое вслух не высказывает. Тот и без лишних слов всё читает по его лицу и многообещающе улыбается в ответ. Юра шутливо пихается плечом, задав направление. Вечер сегодня точно будет жарким, и он не собирается долго просиживать зад. Что-то буквально толкает его меж лопаток, побуждая к действию. Нет, кофе всё-таки отличный. Надо вернуться и взять с собой ещё.       Он останавливается с краю тротуара, чтобы не толкаться с немногочисленными прохожими, в ста метрах от набережной, вдоль которой по Влтаве плавно скользит красно-зелёный теплоход, и отвлекается на карты в смартфоне, на схематично поделённый на секторы город, с присвоенным каждому сектору числом.       — У меня чувство, будто я в Панеме с его дистриктами. Никакой фантазии у людей на названия. Так, мы счас в Праге-5, да? — он раздвигает пальцами изображение карты, уменьшая масштаб. — А квартира у нас в четвёртом дистрикте. Погуляем пока по этому берегу, до полудня время есть, тут всё близко, пешком можно обойти, и много чего есть посмотреть.       Одних соборов и церквей — на каждом шагу, Юра тщательно изучает карту ещё ночью. Такое ощущение, что людям в то время заняться было нечем, кроме как молитвами. Зато почти всё сохранилось в том виде, в каком было построено, а не как в Варшаве, где после бомбёжки почти ничего не уцелело, и пришлось отстраивать заново по архивным фото. Об этом Юра узнаёт уже на пути в Чехию. Хотя, если не знать, можно и не догадаться. Но отчего-то дух замершего средневековья чувствуется в Праге гораздо сильнее. Юра ещё не разобрался, в чём дело.       — Можно сходить в музей пива, — предлагает Отабек, оглядываясь по сторонам и откидывая волосы со лба назад. — Там проводят экскурсии по лабораториям и угощают разными сортами.       — То есть ты предлагаешь накидаться прямо с утра, — усмехается Юра, щурясь на солнце.       — Противоестественно побывать в Чехии и не попить их пива.       — А будет противоестественным покурить травы, если здесь легализованы лёгкие наркотики?       — Проституция здесь тоже легализована, Юр.       — Фу, нет, лучше пивка, — кривится тот и фыркает вместе с Отабеком.       — А ещё где-то тут недалеко должна быть стена Джона Леннона.       — О, вот это другое дело, сча, погоди, найду. — Юра натыкивает легендарное место в поиске и добавляет в избранное. И музей пива заодно. Нет, не получится у них сегодня окультуриться. Он двигает пальцем карту, следуя намеченному маршруту. — Так, от стены недалеко до Пражского града, туда обычно все туристы ходят, или можно через Карлов мост перейти на другой берег, к Староместской площади. На той стороне… тоже много чего интересного, танцующий дом, там, соборы, — прокашлявшись и сделав абсолютно незаинтересованное лицо, бормочет Юра, ставит смарт на блок и прячет в карман поглубже. Отабек рядом даже не скрывает довольной и понимающей ухмылки. — Короче, машину оставляем, гуляем здесь, потом едем заселяться, а в моё место сходим после, всё, хватит ржать, пошли, я уже готов цветы есть, серьёзно, тут должны быть какие-то местные жральни.       Они оплачивают стоянку, с трудом найдя место для машины — с парковками в центре беда, и Юра смеётся, что не научились ещё тут парковаться в три ряда, как в Москве. И проскочив перед звенящим трамвайчиком, который, кажется, хаотично двигается по мостовой, испещрённой рельсами, извивающимися и пересекающимися тысячи раз и уводящими во все стороны сразу, они окунаются в город.       Даже голодный и нацеленный только на рестораны, Юра не может не смотреть по сторонам — Прага притягивает взгляд, её хочется рассматривать со всех сторон. И он взирает на аккуратные разноцветные кукольные домики, похожие на те, что они видели в Польше, и не похожие один на другой. Прилепленные друг к другу, будто смятые в горсть гигантской рукой, они гармонично сочетаются с монументально возвышающимися над городом готическими соборами, и Юра словно в театральные декорации попадает.       Кажется, что Прага навечно застряла в прошлом, настороженно впуская современность ровно настолько, насколько нужно, чтобы сохранить свой мистический шарм, и бело-зелёные вывески родного сбербанка вместе с яркими бутиками ненавязчиво соседят со старинными, выцветшими от времени зданиями, словно говоря: мы тут постоим, мешать не будем.       В глаза бросается то, как жители дорожат памятниками своей культуры. Многие дома, мимо которых проходят Юра с Отабеком, подёрнуты с одной из сторон зелёной сеткой, прикрывающей строительные леса. А ещё Юре нравится, что в этой части города почти нет пафосных витрин с вывесками и баннерами луи ви или диор в несколько этажей, и догадаться, что находится за очередной дверью, можно, только зайдя внутрь. Но он начинает подозревать, что здесь легко можно пройти мимо нужного места, а спрашивать у людей дорогу совсем не хочется, и будет тупо, если он не увидит прямо под носом вход в нужный ему музей. Вроде так и должно быть, наверное, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, думает он, пока не встречает ещё один «Эротик-сити» с такими же заклеенными витринами, ютящийся на первом этаже в доме вместе с аптекой «Пилюлька» и овощным магазином с «зелениной».       Выложенные мозаичным кирпичом улочки плавно и неторопливо виляют, постепенно взбираясь на холм и огибая плотно подступающие к ним дома, и кажется, что здесь нет абсолютно никаких острых углов.       — В принципе, тут почти всё то же самое, что и в Варшаве, — делает вывод Юра, зафотав стоящие посреди широкой улицы одиночные вагончики, отслужившие своё и переоборудованные в ларьки и кафе с сидящими внутри людьми. Цепляется рюкзаком за какого-то мужика, бурчит на русском извинения, даже не обернувшись, и поправляет поползший с головы капюшон. — А ещё на Питер очень похоже, на Ваську, особенно в том месте, где мы ночевали.       — Всё, мы здесь всё увидели, можно в следующий город ехать? — смеётся Отабек и тянет его через перекрёсток на светофоре, который уже на середине перехода начинает громко щёлкать, как счётчик гейгера, вместо привычного слуху писка.       Из закусочных первым им попадается отстойный, как сразу говорит Юра, Бургер Кинг, он даже заходить туда не собирается, хотя знакомые запахи вышибают мозг навылет. И забегаловки, которые всегда есть на верхних этажах современных торговых центров, мимо которых они проходят, его тоже не соблазняют. Ему прижимает немедленно начать знакомство с местной кухней, и его будто высшими силами тащит к пабу с двумя вспрыгнувшими на стену над входом чёрными козлами и говорящим названием «Козловня». И когда им приносят заказ, Юра со смехом вспоминает порции в Варшаве, потому что они ни в какое сравнение не идут с шашлыком, что лежит сейчас у него на тарелке, размером с берцовую кость взрослого человека.       Мясо нанизано крупными кусками на шампур вперемешку с запечёнными овощами — с целым помидором, половиной огурца, початком кукурузы, которые не сразу угадываются под хрустящей медовой корочкой. И ко всему этому подают какие-то невообразимые соусы с огромными ломтями серого хлеба.       У Отабека на тарелке ещё вкуснее — золотистые, дымящиеся рёбрышки в медовой поливке, с подавленной фасолью и капустой. А взгляд такой же охуевший.       — Подача у них, конечно, на уровне. Я из-за стола сегодня не вылезу, а выкачусь, — ржёт Юра, с трудом отрывая от стола увесистую кружку с резаным пивом³ навстречу кружке Отабека.       — За покорение очередной столицы, — пафосно произносит тот, и они аккуратно чокаются, чтобы не перемешать слои светлого и тёмного пива. И даже не разговаривают во время еды. Юра бы и не смог — мясо настолько вкусное, нежное, прожаренное, от души приправленное специями и зеленью, что он бы собственный язык проглотил и не заметил. Настоящий гастрономический оргазм. И вид Отабека напротив, жующего с неприкрытым аппетитом, но эстетично, волнует не меньше. Юра теряет связь с действительностью, пока смотрит не отрываясь, как тот обсасывает рёбрышко, глотает, а потом с тихим звуком прикладывается к пиву, и кадык дёргается под кожей. Отабек облизывает нижнюю губу, отставляя кружку, а потом поднимает на Юру обволакивающий взгляд и открыто улыбается. В уши будто ваты напихали, в груди разрастается что-то горячее, и в вялотекущих мыслях только одно желание — самому пройтись языком по этим лоснящимся губам.       Телефон дёргается, бодро оповещая о входящем сообщении в вотсап. И Юра отвлекается, успевая прочитать его начало на осветившемся экране, пока он не погас. Лапать телефон не хочется, он и так уже выбившиеся из хвоста волосы измазал в жире.       — Кто там тебе пишет? — принимаясь за очередное рёбрышко, спрашивает Отабек.       — Милка, спрашивает, жив ли я. Потом ей перезвоню, сначала — дедушке.       — Ты за Николая Валентиновича больше переживаешь или за Шушу?       Тот бросает насупленный взгляд на улыбающегося Отабека и обиженно умолкает, надув щёки и нападая с ножом на уцелевший кусок мяса на тарелке.       Деда опять партизана изображал, когда Юра звонил ему вчера перед сном. Он сразу почувствовал неладное, и расценив по-своему, заистерил, что упечёт его в больницу, как только вернётся. Пришлось дедушке расколоться. Оказалось, что Шуша очень тоскует: спит на Юриной старой футболке, несколько раз на дню воет, сидя в коридоре у входной двери, зовёт хозяина. А первые два дня после его отъезда вообще отказывалась есть и не вылезала из шкафа. У Юры чуть сердце не разорвалось. И с утра он уже дважды звонил домой, просил деду поднести к ней телефон и, прикрывая рот ладонью, ласково разговаривал, извинялся за то, что бросил, а потом растроганно шмыгал носом, когда дедушка сказал, что Шуша тычется носом в динамик. Юра клятвенно обещал привезти ей вкусняшек из Европы и чесалку для пуза и пихал локтем в бок смеющегося Отабека. Бездушный. Ни капли жалости у человека.       — Женщина, угомонись, ты мне батарею счас посадишь, — возмущается Юра, глядя на сыпающиеся сообщения, и будто услышав, Мила принимается атаковать телефон Отабека. — Мёртвого заебёт.       — Запости уже хоть что-нибудь, народ волнуется, — отвлёкшись на короткое сообщение для неё, говорит тот.       — Обойдутся, Гошан мне и так мозг проел, всю ночь писал с дежурства, просил скидывать ему отели, где мы тут останавливаемся, тоже в свадебное путешествие в Европу собираются… в смысле, тоже в Европу. — Юра возит куском хлеба по тарелке, собирая соус и делая вид, что совсем не замечает невинной оговорки, как и не слышит хмыкнувшего Отабека. Откусывает пропитавшийся хлеб и с полным ртом, как ни в чём не бывало, продолжает: — Кажется, он начинает что-то подозревать.       — Вряд ли, — Отабек берётся за салфетку и, вытерев губы, отпивает из почти пустой кружки. — Когда он приглашал меня на свадьбу, то сказал приходить с девушкой.       Юра замирает, хитро-хитро щурится и медленно-медленно жуёт.       — И кого ты позовёшь? — с трудом проглотив, спрашивает после, пока тот терпеливо ждёт, поставив локти на стол и пряча нижнюю часть лица за кружкой, одни смешливые глаза поверх торчат. — Уже есть кто-то на примете?       — Ещё нет. А у тебя?       — В тиндере полно на любой вкус, время ещё есть, успеешь найти, а меня никто не приглашал. Улыбочку эту свою сотри с лица. — Отабек ставит кружку на стол и скромно опускает взгляд в подчищенную тарелку, пряча смешки в уголках губ, а Юра наконец со стоном отваливается на спинку деревянного, обитого бархатом стула. — Боже, как хорошо!       — Десерт? — Отабек улыбается, перехватывая его взгляд своим, сытым, довольным, затягивающим. А под Юрой стул сейчас воспламенится.       — Ты прикалываешься? У меня желудок и так охуевает четвёртый день, я в джинсы скоро не влезу. Интересно, среди чехов есть вегетарианцы? Мне кажется, с таким количеством мяса в рационе, здесь сложно ими быть.       — Рыба в меню тоже есть, и овощи, как и везде. — Отабек дотягивается до айпада, установленного на каждом столе, с меню на разных языках мира, и листает до нужного места. — Хотя скоро начнут выращивать искусственное мясо, и проблема отпадёт. Хотел бы попробовать?       — Даже не знаю, — Юра морщится, — я слышал, в штатах уже что-то такое делают, сосиски искусственные, наггетсы, но я что-то не очень.       — А экзотическое что-то?       — Что, например?       — Не знаю, бараньи яйца? — на полном серьёзе смотрит, вот и догадайся — шутит опять или нет.       — Фу, не, я, конечно, всеядный, ну кроме макарон, но… нет. Я не люблю всякие извращения с едой.       — Я тоже. А что у тебя за история с макаронами?       — Бек, ты выбрал очень подходящее время для этого, — смеётся Юра, но всё-таки рассказывает про давний случай на практике, затолканный в самые дальние уголки памяти. Отабек не впечатляется, и Юра собирается придумать, с чем бы поярче сравнить тот невообразимо тошнотный запах, чтобы он не строил тут из себя. А потом кто-то совсем рядом за соседним столиком громко сморкается уже третий раз, и Юра бурчит не оборачиваясь: — Бля, чувак, серьёзно? Сходи в туалете все свои дела сделай, мы тут как бы едим.       — Здесь, наверное, это в порядке вещей, — смеётся Отабек, а позже возвращает Юре часть купюр, которые тот суёт в принесённую для счёта кружку — как оказывается, слишком много суёт. Даже с учётом чаевых. Он не ожидает, что в популярном заведении обед обойдётся им так дёшево. Обслуживание ему нравится, а улыбчивые официанты оказываются не такими принципиальными, как их территориальные соседи, и с радостью общаются на английском.       Потому что Юра забивает на изучение чешского.       Слишком много согласных на один квадратный сантиметр, у меня язык в узел завяжется, смеялся он ночью в машине, когда они, ещё до всех тех страшных историй, смотрели познавательные видео про этот язык. Горло до сих пор дерёт от хохота, когда они напоролись на местные непроизносимые скороговорки⁴, состоящие из одних согласных, и соревновались, чья дикция лучше, в итоге только оплевав друг друга.       Сравнительно небольшую Прагу, где практически все важные достопримечательности находятся в пешей доступности, можно обойти за день-полтора. Если, конечно, не сходить с курса и не залипать на каждом углу. И до стены Джона Леннона они бы добрались гораздо быстрее, но Юра, как типичный турист, припадает к каждому месту, чтобы сделать красивое фото, попробовать «змерзли́ны» — чудесного мягкого мороженого из сока ягод, сунуть нос в каждый магазинчик и чуть не смести с сувенирных прилавков все забавные фигурки крота — символа Чехии, из знаменитого, но очень упоротого старого мульта. Упоротого, даже если не брать во внимание запрещённую серию, которую Юра как-то нагуглил от нечего делать.       Не чувствуя усталости и сонливости, и только немного мечтая о горячем душе, он почти не смотрит под ноги. Там, внизу, неинтересно, взгляд прикипает к верхам. И он уже видит по левую руку грозно возвышающиеся над городом заострённые шпили собора святого Вита, через который они собираются подняться на обзорную площадку с видом на Прагу с высоты двухсот с лишним метров, в качестве обязательной программы. Или в качестве оправдания перед Юриной совестью, что не одним развратом они приехали сюда заниматься. Слишком уж много искушений предлагает им этот город.       Одно из них шагает сейчас рядом, иногда касаясь плеча, улыбается, поймавшись взглядами, и горячит не меньше.       Они берут правее, и улицы сначала раздаются вширь, и дома расступаются, будто пропуская и давая почувствовать свободу. Ненадолго, потому что вскоре улочки снова сужаются так сильно и начинают петлять так лихо, будто хотят заблудить, запутать, завести ещё дальше, глубже, и оставить в городских стенах навсегда. Издалека Юра уже слышит громкую живую музыку, многоголосые разговоры, и вот они выходят на небольшую площадь, больше похожую на внутренний дворик, огороженный невысокими домами с трёх сторон, а с четвёртой — той самой знаменитой, ярко разрисованной стеной, перед которой толпятся люди разных возрастов, заполняя всё пространство, сколько видит глаз.       — Ого, здесь всегда так много народу?       — Нет, вчера у него был день рождения.       — Откуда ты..? — Юра удивлённо оборачивается к Отабеку, тут же натыкаясь взглядом на экран телефона со статьёй, которую тот держит перед ним. — А я уже решил, что чего-то ещё о тебе не знаю.       Самой стены почти не видно за плотно стоящими людьми, собравшимися здесь ради кумира, и они продвигаются между ними, вливаются в толпу, и чем ближе к эпицентру подходят, тем отчётливее и громче голоса, и можно уже разобрать мотив и слова песни. Около сотни, или чуть больше, людей в разноцветных одеждах стоят, танцуют, сидят у стены или прямо на тротуаре, на крышах припаркованных рядом машин — и на все лады хором поют под гитару, усиленную хрипящими колонками. Поют слаженно ставший национальным гимн пацифистов, песню мира и любви, знакомую многим, даже не фанатам, на всех языках. Юра поднимается на цыпочки, ища свободное место, слепо нашаривает за спиной руку Отабека и тянет за собой, пока не протискивается к подножью стены, где в окружении усилителей сидит мужчина в круглых очках и подыгрывает себе на гитаре, самозабвенно закрыв глаза и полностью отдавшись музыке, будто не замечая никого вокруг.       Юра всматривается в лица стоящих вокруг людей, раскачивающихся в такт, вслушивается в слова слышанной много раз песни. Imagine there's no countries It isn't hard to do Nothing to kill or die for And no religion, too. Imagine all the people Living life in peace. You may say that I'm a dreamer But I'm not the only one. I hope someday you'll join us And the world will be as one       От единения людей, от особой энергетики в этом удивительном месте, всё плывёт перед глазами. И Юра не замечает, как сам начинает подпевать, подхватывает вновь и вновь повторяемые по кругу слова, не глядя ни на кого, а лишь перед собой, на разрисованную яркими граффити невысокую стену, перекрашенную столько раз, что местные чиновники просто забили на неё, отдав битломанам. Огромные портреты Леннона, строчки его песен, признания в любви и призывы заниматься ею, а не войной, хаотично раскиданы по кирпичной кладке, наслоены друг на друга за десятки лет настолько, что уже потеряли смысл. Юра чувствует плечом Отабека, стоящего рядом, и сжимает его руку дрожащими пальцами так сильно — домкратом не разжать. А потом с удивлением проводит ладонью по шее, куда за ворот толстовки стекают слёзы, и натягивает капюшон глубже на глаза.       Последние строчки допевают в унисон, в полную силу; кто-то рядом плачет, кто-то выкрикивает «с днём рождения, Джон!» А потом небольшая улица взрывается криками и аплодисментами, и Юра, уже не способный сдерживаться, хлопает тоже. Ничего не кричит, набухший в горле ком мешает, но он расплывается в счастливой улыбке, а после встречается взглядом с таким же улыбающимся Отабеком и в порыве эмоций падает ему на грудь, обвивая руками за шею и прижимаясь мокрой щекой, чувствуя, как надёжно тот сгребает его в медвежьи объятия, обнимает, как никто другой не обнимал. Вокруг тоже обнимаются и целуются, не обращая внимания на других. Настраивает инструмент музыкант, сменив предыдущего. И хочется остановить время и побыть в этом волшебном моменте так долго, насколько возможно.       — У меня такого никогда ещё не было, — признаётся Юра, когда они, пройдясь вдоль стены, трогая и читая надписи, идут обратно, к криво петляющим улочкам, в сторону собора. — Я у нас видел, конечно, уличные концерты, но этот ни в какое сравнение не идёт.       — Это была репетиция сегодняшнего.       И так вдруг тепло становится внутри, так хорошо, от простого взгляда и улыбки, прикосновения к плечу, чтобы увести от столкновения с девушкой с вплетёнными в длинные волосы лентами. От ненавязчивой заботы, от осознания того, что Отабек — рядом и никуда не денется. Отабек, чьи эмоции так легко считываются, стоит ему только посмотреть на Юру.       Прежде чем завернуть за угол, покидая дворик, где никто не собирается расходиться и куда подходят всё новые люди, Юра напоследок окидывает взглядом стену ещё раз.       А после — они будто в другое время попадают. Узкая, вымощенная камнем мостовая уводит их вперёд и вверх, окружая стенами, будто намеренно отрезая от современного мира. И если абстрагироваться, кажется, что из-за поворота сейчас выедет карета, запряжённая лошадьми — даже фантомный цокот копыт можно услышать. Они проходят под полукруглыми арками, мимо старинных газовых фонарей, медных ворот, зарешечённых маленьких окон и толстых дубовых дверей. Шум улицы постепенно стихает, людей, которых они и так мало встречают, не становится совсем, а путь сужается, по итогу уткнувшись в трёхногую неубедительную конструкцию из досок. Юра с Отабеком останавливаются перед предупреждающим знаком, понятным даже не знакомому с чешским.       — И что? — Юра растерянно смотрит в телефон, по сторонам, покрутившись вокруг своей оси. — И куда теперь? Мне навигатор показывает — сюда.       — Ну так пошли, — Отабек решительно перешагивает через знак, пока Юра судорожно оглядывается в поисках кого живого, чтобы спросить дорогу. Но никого нет, и останавливать их вроде как никто не собирается. И Отабек уже на той стороне.       — Подожди, Бек, мне кажется, мы не туда зашли, надо вернуться, тут нет прохода. На картах, наверное, устаревшие данные, или эппл опять что-то напутал.       — Юра, давай, — тот протягивает руку и смотрит так, что отказать невозможно. Он оглядывается ещё раз, но вокруг такая тишина, слышно только, как хрустит гравий под кедами Отабека, когда тот хватает за запястье, тянет на себя. — Пойдём. Собор отсюда видно, выберемся как-нибудь, пошли.       — Ты псих, — Юра сомневается всего секунду, а после широко улыбается и уже заносит ногу, собираясь сойти с мощённой дороги на тропу, усеянную мелкой каменной крошкой, осторожно ступает по ней, осматриваясь вокруг. И они успевают даже пройти с десяток метров в направлении ворот, где, как им кажется, находится выход, как вдруг слышат свист откуда-то сверху и злобный выкрик. — Блядь!       — Бежим!       Оступаясь на гравии, вылетающем из-под ног, они одновременно срываются к раскрытым воротам, не раздумывая и не оглядываясь. Крики уже в два голоса доносятся им вслед, и Юра инстинктивно пригибает голову, ожидая в любой момент, что сейчас по ним начнут стрелять. Две секунды до укрытия — и через тёмный узкий тоннель, куда они ныряют, гулко топая по бетонному настилу, вылетают в другой двор. Юра быстро ориентируется по торчащим знакомым шпилям, бежит к ним наперерез, к очередным воротам, слыша рядом прерывистое дыхание Отабека и топот подошв по земле. Короткая лестница наверх, ещё одна, мыском кроссовка Юра цепляется за ступеньку и с размаху прикладывается коленом, руками почти коснувшись земли, но Отабек не даёт. Рывком подхватывает, держит за поясницу, и Юра сбившимся дыханием — я сам, я могу, перебирает ногами, прихрамывает, но бежит быстро, на ходу оборачиваясь, и кажется, слышит голоса преследователей, но никого позади не видит. А потом, попетляв по лабиринтам и собрав плечами стены, они внезапно выскакивают на широкую лестницу, всю, будто золотом, осыпанную листьями, перепугав прогуливающуюся мимо пару.       Юра глотает царапающий глотку воздух, оглядываясь и не понимая, каким образом они очутились на смотровой площадке, появившись будто из-под земли. Шарахнувшаяся пара смотрит на них сейчас именно так. Он отводит глаза, дыша ртом, и оборачивается на взъерошенного и такого же задыхающегося Отабека.       — Блядь, счас сдохну, — выкашливает Юра. Лямки рюкзака больно передавливают плечи. Надо было брать бэльтбэг — и в погоне хорошо, и от карманников, которых, говорят, на площадях полно.       — Ты цел? — поправляя съехавшую толстовку на бёдрах, спрашивает Отабек.       Воздух на ответ у Юры заканчивается, он мотает головой, из груди рвётся ненормальный смех, и припав задницей к стене, уперев ладони в колени, он смеётся. Колено в разодранных джинсах саднит, но не смертельно. Доза адреналина, какую они сейчас хапнули, действует как обезболивающее, хоть Юра знает — это ненадолго. А ещё думает, что не надо было столько жрать, к желудку опасно подкатывает. Он сплёвывает кислую слюну, пережидая тошноту. Но по крайней мере, погони за ними нет и убивать их никто не собирается. И уже больше похоже на «Дорогу ярости», чем на «Крысиные бега».       — Ты понял, что произошло? — говорит он, когда голос возвращается. Они восстанавливают дыхание, прижавшись к стене. Отабек поворачивает к нему лицо, у самого — грудная клетка ходуном, он отряхивает Юрино плечо, и встретившись взглядами, оба снова начинают хихикать. — Чего мы побежали?       — На закрытую территорию, наверное, зашли, — всё ещё задыхаясь, отвечает тот и широко улыбается.       — Там скорее всего просто дорогу ремонтируют.       — Да и плевать. Что нам сделают?       — Сами виноваты, надо было препятствие посерьёзнее поставить, — фыркает Юра, вызывая новый приступ смеха. — А прикинь бы нас поймали? Объяснялись бы сейчас с полицейскими и фотки постили из-за решётки. Не можем без приключений на жопу, да? Пошли, надеюсь, это место достойно того, что я чуть не переебался там. Фу-ух, блядь.       И место оказывается более чем достойным. На обзорной площадке, протяжённостью в километр, народу почти нет, и они прилипают к ограждениям, молча глядя на расстелившийся внизу, как на ладони, город, будто упавший им под ноги, склонив непокорные макушки — оранжевые и лазурные скошенные крыши, перемежающиеся с чёрными башнями. Стая птиц, вспорхнув беспокойным чёрным облаком, улетает к горизонту и оседает где-то дальше. Солнце почти в самом зените, и Юра стаскивает с вспотевшей головы капюшон — отросшая чёлка тут же падает на лицо.       Он не выпускает из рук телефон, делая панорамные фото и захватив в кадр последнего спину Отабека, облокотившегося на перила, а потом, улучив момент, крадёт у него поцелуй, позируя для совместного сэлфи. Чуть смазанный, с заваленным горизонтом, но это лучший снимок, который Юра потом поставит на заставку телефона и долго ещё будет им любоваться, глядя на их сомкнувшиеся губы и прикрытые глаза Отабека. В то время как Юрины довольно глядят прямо в камеру сквозь чёлку.       К средневековому поместью, окружённому рвом и плотно придвинувшимся лесом, мимо статуй святых спускаются по широкой лестнице, продолжении обзорной площадки, прогуливаются в королевском саду, по дорожкам между ровных ковров газонов и лабиринтам аккуратно выстриженных и начинающих увядать кустов в виде огромных, выше человеческого роста, яиц. Видно, что ухаживают за всем этим старательно. И сам дворец сохранился на удивление хорошо, будто совсем не задетый временем.       — Мне кажется, здесь ночью очень красиво, и светлячки, наверное, летают. Я бы тут остался погулять.       А потом Юра восторженно кричит, увидев жмущихся к оградам павлинов, уронивших свои роскошные хвосты на землю. Замёрзли, наверное, решает он и подбегает к одной из птиц, протягивает пустую руку, наивно мечтая погладить, как вдруг та начинает истошно верещать, будто её ножом режут. Юра в ужасе отшатывается назад. А такие красивые, с сожалением вздыхает он.       Дорога до подножья собора занимает ещё минут пятнадцать, и они выходят к позолоченным кованым воротам с восемью колоннами, с бьющимися титанами на каждой, ведущим в Пражский град — древнюю крепость с храмами, часовнями и замками, раскиданными на огромной территории.       — А ещё это самая крупная в мире резиденция президента, — хвастает Юра своими познаниями, что не один Отабек тут такой начитанный. А потом видит сбоку у ворот красно-жёлтый трон, с прислонённым к нему щитом с надписью Prague, и двух мужчин в королевских мантиях, зазывающих для фото. — О, давай тебя сфотаем, типа ты король? Ну давай, Бек!       Сам идёт к зазывалам и долго не может успокоиться при виде наряженного в красную с белым воротником мантию, с водружённой на голову короной Отабека, уговаривая его улыбнуться. Тот смотрит своим говорящим «я согласился на это, но ты потом отработаешь» взглядом. Настоящий король, сжимая губы, чтобы не разоржаться, думает Юра, наводя фокус, чтобы и щит попал в кадр, и брошенные на землю рядом металлические перчатки.       — Ё тёрн, — на ломаном английском Юру пытаются убедить, что теперь его очередь.       — Чё я, дурак что ли? — на русском отвечает он и спасается бегством через ворота, под защиту дворца, пока Отабека разоблачают и лишают его титулов.       Он догоняет Юру, когда тот уже проходит через караул гвардейцев, охраняющих град, и старается затеряться в толпе, среди редких туристов, прогуливающихся по преддворью, стелющемуся перед ними чистой гладкой плиткой. Настолько чистой, что Юра даже почти не уделает свои белые кроссы, проходив в них целый день. Он озирается, ожидая увидеть собор святого Вита, но видит только верхушки его шпилей, возвышающиеся по другую сторону окружающих их замков. А чтобы пройти к самому собору, нужно миновать ещё один караул и выйти на главное преддворье. И Юра радуется, что в это время здесь так мало народа, потому что этой возникшей перед ними красотой хочется упиваться, ни на что не отвлекаясь. И одновременно страшно, потому что, насмотревшись в интернете на виды других предстоящих в туре городов, кажется, что все эмоции иссякнут на этом моменте, и на остальное их уже не останется.       Дыхание перехватывает сразу же, и ноги прирастают к плацу, стоит на него ступить, и всё увиденное в Варшаве меркнет, потому что то, что он наблюдает сейчас, не поддаётся никакому описанию. Ему кажется, что за секунду его отшвыривает на эпохи назад, и даже чудится церковное пение под органную музыку, а к обелиску, мимо которого они проходят, будто сейчас вынесут ведьму и прилюдно сожгут. Юра наталкивается спиной и встаёт на ногу Отабеку, такому же, с задранной головой рассматривающему острые верхушки. И все слова вылетают из головы.       Собор тянется ввысь, прямой, как стрела, источая угрозу, но не кажется массивным, даже наоборот — при всём при этом он выглядит воздушным, благодаря резным деталям, витражным большим окнам. Просто уму непостижимо, как такое можно было воздвигнуть одними лишь человеческими усилиями? И ещё Юре интересно, специально ли собору придали такой эффект, или это от времени жёлтый фасад так устрашающе почернел местами?       Он не фанат храмов, но это готическое сооружение, начатое ещё в четырнадцатом веке при Карле четвёртом, пережившее прокатившуюся по Европе войну и законченное при Сталине, вызывает очень смешанные ощущения: оно придавливает своим грозным величием, разгоняя по телу мурашки, и Юра чувствует себя растоптанной букашкой, одновременно впечатлённый его несгибаемой красотой. Настолько, что даже «охуенно» в ответ на «ну как тебе?» не передаст всей гаммы эмоций.       — Внутрь пойдём? Или можно обойти с той стороны на другую площадь и оттуда уже в город выйти, — Отабек показывает направление рукой, отвернувшись именно в тот момент, когда Юра собирается его зафотать.       — Блин, Бек, погоди, ты можешь спокойно постоять? — Но тот будто специально не поворачивается в камеру, уже шагая в сторону входа в собор. Юра тихо матерится вдогонку, но про себя радуется — фото получается живое. То, что даже можно выложить и сказать потом: я собор фотал, а Бек в кадр попал. Случайно.       Внутрь попасть не удаётся — собор частично находится на реконструкции и временно закрыт для посетителей, но даже местами залатанный зелёной сеткой, всё равно своим мрачным великолепием и размерами внушает что-то среднее между благоговейным трепетом и умиротворением. Юра не особо расстраивается, он больше хотел попасть в «пытошные», которые, он читал, находятся в подвалах собора. Отабек бросает на него странный взгляд, но ничего не говорит.       Они обходят плац по периметру и, не найдя больше ничего интересного, кроме статуи Георгия Победоносца, которую Юра постит в инстаграм, зачем-то отметив на ней Поповича, выходят через другие ворота наружу и спускаются в город по протяжённой «Золотой улице». Золотая она, потому что по вечерам здесь зажигаются фонари жёлтого цвета, говорит эрудированный Отабек. И приходится верить на слово — вечером они здесь уже вряд ли появятся.       Плотно заставленная с обеих сторон одноэтажными магазинчиками, огороженными низкими заборами с цветами, вертлявая улица заставляет чувствовать себя гигантским героем мультфильма про смурфов. Каждый магазинчик окрашен в свой цвет, и на дверях написано не его название, а номер, и Юра заходит в первый попавшийся, даже не зная, что там — и оказывается в небольшой пекарне, где покупает хлеб для птиц. Юра читал, что их тут много на берегу у Карлова моста. Пока он отоваривается, Отабек выходит из магазина напротив с заметно потяжелевшим рюкзаком.       — Ну что, поехали на квартиру? Я звоню хозяину, — говорит он, доставая телефон. Юра, совсем забывший о времени, кивает, прислушиваясь к себе — усталости он не чувствует до сих пор, энергии хоть отбавляй, но переодеться не мешает. И пройдя через самую узкую улочку города, где, чтобы пройти и не столкнуться с идущими навстречу, нужно включить светофор, они выходят на центральную в поисках трамвая, чтобы добраться до оставленной машины и ехать в Прагу-4.       Старая обшарпанная дверь открывается со скрипом и ведёт во внутренний дворик, с мусорными контейнерами и засыпанными сухой листвой дорожками. Юра задирает лицо, рассматривая серую невзрачную пятиэтажку, и его не покидает ощущение, что они где-то в старом районе Питера. Такой же маленький подъезд, с почтовыми ящиками на разрисованных стенах, узкие лестничные клетки. А лифт такой крошечный, что едва вмещает их двоих. Ад для клаустрофобов. Потолкавшись и поотбивав себе ноги чемоданами, они решают подняться по одному, каждый со своим.       Молодой студент по имени Марек встречает их на пятом этаже, чтобы передать ключ. Но ведёт их выше, на чердак, мимо балконов с развешанным на верёвках бельём и однотипных коричневых дверей. Их квартирка выглядит просторнее, чем на фото, очень светлая, уютная и стильная, внутри пахнет грейпфрутовым освежителем, на полу — толстый кремовый ворсяной ковёр из икеи, в котором приятно утопают пальцы ног, когда Юра с удовольствием стаскивает кроссы.       Марек долго мнётся и извиняется — вторую комнату он недавно переоборудовал под свой кабинет для учёбы, который сейчас заперт, а он забыл обновить данные на сайте, но в ближайшие пару дней его не будет в городе. А ещё кондей сегодня вышел из строя, но они спокойно могут спать с открытыми окнами, отопление в этом районе хорошее, в отличие от ситуации по городу в целом. Единственное что — голуби утром сильно громко топают на крыше. Они уверяют его, что это не проблема, и видят, как парень выдыхает с облегчением и искренне благодарит. Переживает, наверное, что плохой рейтинг ему на сайте оставят.       После душа и того, как Юра раздирает свои намертво склеившиеся колтуны и обрабатывает ссадину на колене, оба борются с соблазном полежать хотя бы пару часов в горизонтальном положении. Застеленная пледом, перекликающимся с ковром на полу, кровать так и соблазняет сделать это. Но желания отрубиться примерно так навсегда нет. На кухне Юра обнаруживает современную кофеварку, проверяет на наличие чистого фильтра и решает, что перед выходом ещё доза не помешает. Какое-то время пытается найти, как открывается верхний кухонный шкаф без единого намёка на ручку, пока не подходит Отабек и не нажимает на дверцу снизу — та плавно едет вверх, открывая взору несколько пачек с хорошим кофе. Чашки находятся там же. И Юра едва не роняет одну из них, получая лёгкий, с ароматом зубной пасты и крема для бритья, поцелуй в шею и почувствовав, как по бедру скользнула рука. Он с улыбкой провожает взглядом одетую лишь в татуировки спину Отабека, придержав зубами губу.       Спускаясь обратно с полегчавшими рюкзаками, Юра разворачивается к Отабеку лицом, стоя вплотную в тесной кабинке и складывая прямые руки на его плечи.       — Зато в таком лифте не изнасилуют, — улыбается он.       — Не факт. Насчёт этого я бы поспорил, — кофейно дышит тот ему в щеку, съезжая ладонями на задницу, и толкает бёдрами к стене, прижимает всем собой, не разрывая зрительного контакта.       — Придурок, — хочет сказать Юра, но не успевает — Отабек снимает с его губ поцелуй, сладко и жарко выдохнув в рот и протиснув бедро меж ног. В кабинке моментально становится душно, громко, и сердце сбивается с ритма, пока он отвечает на поцелуй, встречая своим языком его и путаясь пальцами в ещё влажных волосах.       Гудение допотопного подъёмного устройства отдаётся в груди, пока они медленно спускаются на первый этаж. Продолжение следует…