Разрушенные

      Я осторожно смотрю на него, стоя в пол-оборота. Хорошо, что маска скрывает лицо, но все же очень некомфортно стоять в одном нижнем белье. — Скучаю по дому, — едва заметная пауза в уставшем голосе, — но зачем мне тебя грузить, — он устало выдохнул. А его маска не хуже моей. Будто не он пьяный только что излил мне душу. Слуха касаются неторопливые шаги. — Пойду я лучше, друзья же ждут, — снова эта грустная ухмылка. Мне вдруг становится жутко неудобно, и дело не в том, что я почти голая. Я не знала, что он бывает честным. Не знала о том, что ему не нравится такой круг общения. Не знала, какое у него трудное прошлое. А еще я не знала, что он поднимется в моих глазах, пока я буду стоять в «образе». Но даже в таком виде нужно быть хоть немного честной с ним, чтобы Павел Аркадьевич понял: он рассказал свою историю не какой-то модели, а хоть немного знакомому человеку. Дикая мысль врывается в голову, и я с радостью ее принимаю. Снимаю маску и разворачиваюсь. Вот черт. Перед глазами ворот его футболки и цепочка медальона. Не услышала, как он подошел, слишком громкая музыка.  — О, раз ты повернулась, дай хоть взгляну на тебя, — видимо, в нем слишком много алкоголя, совсем не следит за акцентом. Ну или Павел Аркадьевич так сильно углубился в воспоминая о родине. — Не хочу, — о, боже. Паника. Я не изменила голос! Он же узнает! Но я хотела, чтобы он меня узнал, разве нет? — Ну что ты, красавица, не ломайся, — снова его слова пропитаны чистой похотью. Как же быстро Павел может менять образы, но он слишком занят соблазлением меня, чтобы узнать голос. Стой спокойно, все будет хорошо. Утихомирь свою совесть. — Ладно, — выдыхаю я и поднимаю взгляд. Он ловит его и приподнимает пальцами подбородок. Грустные глаза, с небольшим крапинками раздражения меняются на недоумевающие, брови тут же сходятся на переносице, и он отшатывается от меня. — Даша? — да, я умею шокировать людей, — что ты тут делаешь? — мне становится больно почти физически от такой реакции, и от его тихого голоса, чуть слышного из-за музыки. На меня накатывает злость. Вот глупая! Он же теперь думает, что я проституткой подрабатываю! Отчаяние накрывает с головой. — Знаете, не важно. Думайте, что хотите, — зачем я вообще это сделала? Хотела ему открыться, а вместо этого — опозорилась. Какой благородный порыв! — Вот уж не догадывался, что ты до этого дойдешь. Хотя, я тебя не знаю, не мне судить, — снова эта грустная ухмылка. Он разочаровался? Думаю, да. А какое мне дело до того, что он там думает! — Вы разочарованы? — все-таки выдавливаю из себя робкое бормотание. Он услышал. Куда делась внутренняя злость? — Если честно, то да. Могла бы сразу рассказать, что делаешь, а не пудрить мне мозги, — безликий, понурый голос, с явным акцентом. Павел Аркадьевич и не думает стараться. — Я не пудрила! — почему мне так неприятно от его реакции? — Да без разницы, — небрежно бросает он и выходит из комнаты.