Разрушенные

И если ты ещё истекаешь кровью, то ты счастливчик, Потому что многие наши чувства, Они мертвы и их нет. Мы сжигаем наши внутренности ради веселья. И причина — в тебе. И если ты влюблен, то ты счастливчик, Потому что многие из нас скорбят о ком-то. Мы сжигаем наши внутренности ради веселья, Чтобы отвлечь наши сердца От постоянного их недостатка, Но мне всегда будет его не хватать. И причина — в тебе. Daughter — Youth

***

      Почему я не вышла сама? Могла бы уйти еще вчера, а не терпеть все его слова. Карта от номера была у него, в кармане пиджака. Или брюк? Так, не важно. Хорошо, что не полезла ее искать ночью, а то бы еще подумал, что я «работаю». Глупый. Как он мог поверить, что я сплю с мужиками за деньги? А поверить в то, что он мне неприятен? Хотя, это, и то, больше похоже на правду. Судя по поведению, именно так это и выглядит. Но чувствую я по-другому! Он весьма обаятельный, признаю. Но его репутация очень неутешительная, слишком уж Павел Аркадьевич не постоянен. Хотя, после вчерашнего рассказа, да и всего разговора, он значительно поднялся в моих глазах. «Не такой он плохой, каким кажется». Но это уже не играет никакой роли. Хозяин отеля меня даже видеть не хочет, что уж говорить про объяснения. Да и не поверит он мне, зачем тешиться ложными надеждами. В любом случае — это уже не важно. Нужно придумать, где достать одежду, а то идти по отелю в таком виде сейчас совсем не прельщает. Можно одолжить халат из шкафа, и не имеет значения, что его носил он, даже если на голое тело. Спущусь в прачечную, переоденусь и сразу же уволюсь. Давно пора поддаться на уговоры Валентины. А еще лучше никогда не видеть презрение в его глазах. Как забавно! Он окончательно разочаровался во мне, а сам в моих глазах — вырос. Чертова ирония. Ну почему он не ушел, когда я уснула? Сейчас было бы проще. Из жалости к моему кошмару? Или я даже после своей названной профессии что-то значу для него? А может он вообще давит на мое чувство вины, или ему обидно, что мы все же не переспали? Не знаю. Но очень хочу верить в то, что я не совсем ужасна для него. Мне нужно объясниться с ним перед уходом. Пусть не поверит, но моя совесть будет чиста. А все дело лишь в совести? Да. Мне не важно, что он там обо мне думает. Мы никто друг другу. Ничего не говорили и тем более не обещали. Но можно ли считать вчерашние слова и такой совместный «сон» определенным признанием с его стороны? Думаю, да. Павел много лишнего наговорил, и, скорее всего, сожалеет об этом. Его можно понять: девушка, за которой он бегал — вдруг оказалась «девушкой легкого поведения». Обидно за саму себя. Точнее, за то, что он считает меня такой. Надеюсь, Паша выслушает меня. А ведь звать его по имени, и правда, приятнее. Забегаю в ванную и замечаю свое отражение: размазанная по подбородку помада и серые следы от туши и слез на щеках. Отпечаток цветка с его пиджака на скуле. А вот и напоминание о нем! Как-то даже приятно от мысли, что он меня обнимал после ссоры. Но как же неопрятно я выгляжу. А его утренний взгляд, еще до моей глупой попытки объясниться, рассказал мне больше, чем все слова. Такой красноречивый, что эмоции плескались в двух, невероятно глубоких, бокалах с янтарной жидкостью. Да, цвет его глаз еще долго не исчезнет из сознания, как и тот взгляд, во время самых грубых и обидных слов: влюбленный, с капелькой желания. А еще очень нежный. Но что эти чувства делали в его глазах, обращенных на меня? И утром тоже были те же глаза, с точно такими же эмоциями. Сейчас Паша разочарован во мне, а это безумно обидно. Да, теперь мне обидно, что он плохо обо мне думает. Ура! Призналась сама себе, наконец-то. Осталось только ему рассказать и надеяться на понимание. Нет, не так. Надеяться на спокойное выслушивание меня, вместо игнорирования и холода в этих безумных глазах. О многом, однако, я жалею в последнее время. Но как-то гадко на душе. То ли от его слов, то ли от того, что в день его рождения он успел разочароваться и в друзьях, и во мне. Господи. День Рождения. У него же был праздник, а я не поздравила, хотя должна была. Как начальника, как хозяина отеля, да как кого-нибудь! А сколько ему вообще исполнилось? Не знаю, но хорошо бы узнать, чуть позже. Отвратительный день. Захотелось расплакаться от отчаяния и заново накатившей грусти. Точнее, она не пропадала, а как-то отступила на второй план. Нужно успокоиться! Но, сперва, умыться. Привожу себя в порядок, натягиваю халат и выскальзываю из люкса. Махровая ткань приятно обволакивает кожу, сразу становится тепло и уютно. «Как в его объятиях» Голос сердца не дает спокойно погрустить, обязательно показывая, напоминая, что все куда сложнее, чем кажется. Сейчас раннее утро, и мысль врывается в сознание безобразным вихрем: «Куда мог пойти Паша в такую рань?» Может, его друзья еще не ложились, и он отправился к ним, повеселиться после этих дурацких разборок? Весьма смешанные чувства: хочется встретить его и поговорить спокойно, но одновременно, сбежать как можно дальше от него и его отеля, чтобы больше не пересекаться. Мне снова не везет. Такой дурацкий день, а ведь только наступает утро. В лифте я все же встретила какого-то парня. Возможно, он его гость. — Привет, красотка. Не хочешь со мной пройтись до люкса? — у них, что, и подкаты одинаковые? Видимо, он очень пьян, раз считает, что этого нелепого «красотка» хватит для визита в его номер. Какое экспресс-предложение прыгнуть к нему в койку! Аж противно. О, а может это чувство и испытал именинник вчера, узнав меня? Если да, то дела с моим объяснением обстоят весьма плачевно. Я этого типа даже видеть не хочу. Стремительно качаю головой и прячу взгляд. Все-таки мне не комфортно стоять в одном халатике в лифте перед этим извращенцем. Почему-то кажется, что в таком виде, даже несколько лет упорных занятий карате мне не помогут. Хотя, Пашин халат придает какой-то глупой уверенности. «Так, Канаева, не хватало еще влюбиться в него из жалости». А из жалости ли? — Печально, — с полным равнодушием выдохнул парень, — о, а ведь ты на Дашу похожа. — Какую Дашу? — явное недоумение в моем голосе ничем не скроешь. — Вроде как она работница отеля. Мне Павлик про нее столько всего рассказывал, что я и сам начал в нее влюбляться, — усмехнулся незнакомец, — уверена, что шампанское и клубника не завлекут тебя? Еще одна его «соблазнительная» улыбочка и меня вырвет. — Нет, благодарю, — а сколько сарказма в голосе! Слава богу, лифт останавливается, и гость, лишь наполовину трезвой походкой ковыляет прочь от меня. Перед закрытием дверей слышу, как последствия алкогольного отравления несчастного парня с омерзительным звуком отправляются на ковер. Как хорошо, что мне не нужно это убирать. Я не была в восторге от этой работы, но благодаря ей познакомилась с отличными людьми. Их всего двое или трое, но они, на самом деле, хорошие. Только когда лифт открывается в холле, в голову ударяет внезапное осознание. Как там сказал этот пьяница? «Сам начал влюбляться»? Это значить, что Павел Аркадьевич влюблен в меня? Да нет, бред какой-то, он не может любить. Наверное, только к родителям такое испытывал, а после их смерти и вовсе запретил себе что-либо к кому-то чувствовать. Кроме, разве что, похоти, и явно это показывал. И в этот раз я точно уверена в своей правоте. Паша не может меня любить, как и я его. У меня к нему — уважение, а у него ко мне — презрение. Видимо, раньше было наоборот. Опять эта глупая ирония! Надоело. На часах всего 6 утра, а я уже разочарована в этом дне. Иду к шкафчику и достаю одежду, стягиваю корсет, и надеваю футболку. Хорошо, что она достаточно длинная, чтобы прикрыть участки тела, не предназначенные для чужих глаз. «На тебя и так вчера все пялились, что подтверждает слова Паши!» Злюсь сама на себя и снимаю чулки. Скрип двери, ведущей в раздевалку. Тихие шаги и такой знакомый акцент, приправленный горечью: — Ты уволена. Не хочу тебя здесь больше видеть. И оставь себе эти тряпки, включая халат. Все равно, после тебя, как после мерзких мужиков, которым ты давала. Лучше сожги его, чтобы не вспоминать о таком промахе, как я. Сделай милость, ладно? До свидания, — голос сухой и жесткий, как наждачная бумага, заставляет съежиться и прогнать ненужные слезы. Надеюсь, что он увидит в моих глазах что-то такое, чтобы я смогла объясниться. Сама не представляю, что выражает мой взгляд, ощущая лишь предательскую слезу, бегущую к подбородку. Наверное, она и заставляет его стоять на месте, смотря мне в глаза. — Паша, — не узнаю свой голос. Голос, как у побитой собаки. — Не смей, — грозный шепот звучит страшнее, чем крики, — не смей называть меня так. Я слишком давно об этом мечтал, чтобы ты сейчас своим грязным ртом пачкала те надежды на нежность в твоем обращении ко мне, — куда делся его теплый тон и радостные искорки в глазах? Сейчас в глубоких радужках нет ни намека на понимание. А смотреть друг другу в глаза необходимо, хоть и невероятно трудно. Паша снова стоит в шаге от меня, но пропасти между нами нет, в ней нет необходимости. Он и так меня не коснется. Еще одна слеза, и я разрыдаюсь в голос. Терпи! Надо начать говорить, пока он слушает. — Паша, послушай меня, прошу. Дай все объяснить, — быстро мямлю я, боясь, что меня перебьют. Он с шумом втягивает воздух и прикрывает глаза, видимо, перебарывая желание накричать за это маленькое непослушание. Почему он любит ругаться на меня, находясь так близко? Это же сбивает. — Разве есть, что объяснять? Мне казалось, что полчаса назад мы все выяснили. Терпеть взгляд, полный осуждения невероятно трудно, особенно, вспоминая эти же внимательные глаза, полные беспокойства. — Есть. Можешь пообещать, что дашь мне договорить до конца? — Нет, мне надоело с тобой нянчиться. Или говори, или я пошел. Больно, как от удара. Но я должна, ради него самого. — Ладно. Черт, нужно было подумать, что я ему скажу! «Давай, выпутывайся теперь». — Если коротко, то нам нужны были деньги, а в 302 поселился извращенец, который платил по 500 евро, если при нем убраться в нижнем белье. Это была идея Юли, но деньги были необходимы. — Вот теперь точно замолкни. Не хочу слышать больше ни слова! Ты понимаешь, что сделала еще хуже? — он все же меня перебил. — Дай мне договорить! — нервы совсем не выдерживают, и я даю эмоциям главенствовать над здравым смыслом. Павел Аркадьевич, обескураженный такой вспышкой злости, на секунду замер. А я этим воспользовалась. — Мы нашли корсеты, и маски оказались кстати — мы не хотели получить дурную репутацию. — Уже получили, — бормотание, еле слышное. Но он стоит на месте, смотрит на мыски своих ботинок, и продолжает слушать. А я сделала вид, что не заметила его слов, проглотив очередной ком слез. — Или мы ошиблись, или он резко обеднел, но после нашего «представления» его жена выгнала нас. И им обоим было лет по 60, — уточняю я, — чтоб ты не подумал, что мы все переспали. А если ты все же так считаешь, то можешь спросить у любой горничной из моей смены, что если бы этому мужчине был нужен секс, то он бы вылетел из своего номера. Мы не работницы публичного дома, для такого, — злость, все же, берет свое. «Успокойся, этот выпад был совсем не к месту», — как же хочется порой послать этот внутренний голос! — Без одежды, в коридоре, в этих позорных костюмах, мы побежали к лифту и наткнулись на Софию Яновну, — теперь заинтересованный взгляд обращен на меня. Точнее, глаза в глаза. Щеки краснеют, и я снова начинаю говорить, смотря куда-то влево. — Она была с толпой девиц, разодетых также, и, видимо, не узнала нас. Позвала к тебе, на вечеринку, и нам пришлось согласиться, — секунда, чтобы вдохнуть немного воздуха, и можно продолжать. — Пока Юля развлекалась, я попыталась сбежать, но меня поймали. А когда я уже не могла терпеть эти противные комментарии о своей фигуре — решилась на крайнюю меру. Я пошла вперед, отталкивая всех, и добралась до двери в твой номер. А дальше ты знаешь, — на последних словах голос и вовсе пропал. Оставалось надеяться, что он мне поверит. Осторожно подглядываю за ним, не решаясь поднять голову и посмотреть прямым взглядом в его глаза. Я не вынесу еще одну порцию презрения и боли, разревусь тут же, а этого точно не нужно. Внезапно он сокращает расстояние между нами. Длинные пальцы легко касаются моей скулы и останавливаются на подбородке. Рывок вверх, и я смотрю ему в глаза. — Не верю ни единому слову, — выплевывает он мне в лицо, четко проговаривая всю фразу. Опять эта тупая, но такая сильная боль в животе, отдающая в сердце. Надо же, а душа перемещается по телу! — А даже если бы я поверил, то это не объясняет твоей истинной профессии. Он допустил огромную ошибку, разрешив мне поймать его взгляд в этот момент. Наверно, он не знает, что не умеет прятать чувства за темно-янтарными радужками. Радость. Неподдельная радость так и плещется в этом бездонном океане, с одной единственной капелькой неверия. Но что-то все же не позволяет ему безоговорочно довериться мне. Я отчетливо замечаю тень сомнения, пробегающей по его сосредоточенному лицу. Взгляд суровеет, и он отпускает мою голову. — Можешь не увольняться, но я не хочу тебя видеть. Момент, и он не уже не стоит рядом. Нет пронзительного и внимательного взгляда, нет этой ауры, исходящей от него. Я не успела объяснить, что презираю людей, принадлежащих к числу «ночных бабочек». Не успела сказать, что он мне не неприятен. Не успела сказать, что я его уважаю и отчасти понимаю. Но я успела понять, что сегодня точно не уволюсь.