call me

Тэхёна выбрасывает из жизни. Вымывает огромной волной сожаления, отчаяния и раскаяния. Он даже понять не может, чего в нём больше – обиды на Чонгука, который сбежал, ничего толком и не сказав, или чувства вины перед Хосоком. Второго, кажется, немного всё-таки больше. Будучи предельно честным с самим собой, Тэхён осознает, что запутался. В себе, в своих чувствах, в желаниях. Он не может понять, к чему или к кому тянется сам, поэтому позволил себе втянуть Хосока в блуждания по своим внутренним лабиринтам неопределенности и безответных чувств. Затянул, а потом сам же оттуда пинками вытолкал. Не намеренно. Просто так получилось. Вся эта ситуация с признанием Чонгуку и тем, что всё это услышал Хосок, так сильно напоминает сюжет какой-то сопливой дорамы, что Тэхёна время от времени, когда он в очередную ночь блуждает по квартире, оставив попытки заснуть, прорывает на истерический смех. Это было бы даже комично, не будь реальностью. Обычно в дорамах всё решается до безобразия просто. Найти человека, попросить прощения и, дождавшись, когда тот великодушно примет извинения и согласится остаться друзьями, отправиться на поиски того единственного и под звуки какой-нибудь попсовой романтической песни прижаться трепетно к чужим губам, попутно вышептывая обещания вечной любви. Только вот Тэхён же всё-таки не в дораме, и его проблема заключается не в том, чтобы попросить прощения и воссоединиться с тем единственным и неповторимым. Тэхёну бы сначала определиться, с кем он хочет остаться друзьями, а кому шептать три заветных слова прямо в губы. Пару месяцев назад Тэхён бы незамедлительно назвал Чонгука, уверенный в непреклонности и неизменности собственных чувств, желающий младшего всем сердцем, каждой клеточкой своего тела. Любовь к Чонгуку настолько давно живёт в Тэхёне, что Ким, кажется, уже привык страдать от её неразделенности. Это как особый вид мазохизма – любить собственного друга, но на протяжении нескольких лет молчать об этом, со стороны наблюдая, как тот встречается с другими. Тэхён не знает, как в нём поселилась эта глупая, до смешного наивная вера в то, что спустя долгие годы скитаний Чонгук наконец посмотрит на Тэхёна не как на друга. Ожидание этого момента так прижилось в Тэхёне, что он сейчас и не понимает, поддерживалось ли оно всё той же жертвенной любовью или банальной привычкой. Нежелание что-то менять, как-то действовать, двигаться вперед Тэхён оправдывал именно этим. Но в какой-то момент в эту привычную для Тэхёна рутину жизни, состоящую из учебы и постоянных страданий от неразделенной любви к Чонгуку, ураганом врывается Хосок и рушит всё на своём пути. Он словно будит Тэхёна, вдыхает в него жизнь и навязывает свой темп. И почему-то Тэхён втягивается в это, он позволяет Хосоку питать себя, насыщаясь им каждый раз до предела. Тэхён не знает, что чувствует к Хосоку. Потому что Хосок - совсем не его типаж, он не похож на Чонгука – взрослого с виду, но неуверенного и напрямую зависящего от окружающих его людей. Хосок же его полная противоположность. Он – душа компании, не боится показывать своих эмоций и все его чувства зачастую легко прочитать по лицу. Если Хосоку что-то нравится – глаза загораются, как огоньки на рождественской ёлке, а губы растягиваются в широкой улыбке. Когда Хосок недоволен, он, хоть и старается казаться внешне холодным и рассудительным, всё равно хмурит брови, а уголки губ забавно ползут вниз. Тэхён иногда специально вредничает, чтобы вызвать эту самую реакцию, потому что такой Хосок очень милый, и поддразнивать такого Хосока почему-то очень приятно. Тэхён совершенно точно уверен, что запутался окончательно.

***

Это одно из самых прекраснейших пробуждений за последнее время. Чимин даже не злится на проникающие лучи солнца через не задернутые шторы, потому что, проснувшись, он чувствует, как чья-то рука намертво прижимает его тело к чужому. Горячая ладонь покоится под майкой Чимина и время от времени подрагивает. Интересно, что снится Юнги? Чимин жмётся сильнее, ёрзает слегка, как бы ненароком вырывая Юнги из царства Морфея. Хён поначалу упорно сопротивляется, однако потом Чимин слышит тяжелый вздох – верный признак того, что Юнги наконец открыл глаза. - И чего тебе не спится? – сонный голос хёна с долей хрипотцы звучит прямо над ухом и, повернув голову, Чимин натыкается на пару едва открывшихся после сна глаз. Внутри что-то переворачивается и взрывается фейерверком счастья и желания каждое утро просыпаться именно так. Юнги хоть и хмурится, но всё также очарователен, а сонный вид придаёт некоторую интимность моменту. Думая об этом, Чимин вспоминает прошлый вечер, а в последствие и ночь, и тут же его губы растягиваются в блаженной улыбке. Ему не стоит больших усилий, чтобы слегка приподнять голову и кончиком носа коснуться носа Юнги. - Доброе утро, хён, - мурчит Пак. Юнги нехотя улыбается и откидывается на спину, извлекая свою руку из-под чиминовой майки. В ответ Чимин недовольно бурчит и перехватывает ладонь Юнги, переплетает его пальцы со своими, пресекая все попытки выбраться на свободу. - Хитрый засранец, - Юнги приближает сплетенные руки к губам и целует ладонь Чимина. Большим пальцем он поглаживает район запястья. Ему не меньше Чимина нравится вот так вот просыпаться. - Кофе в постель? – спрашивает Чимин и Юнги блаженно кивает. Что может быть лучше? Чимин встаёт и уходит на кухню, а Юнги лежит несколько секунд с закрытыми глазами, после чего заставляет себя хоть немного привстать и осмотреть комнату. Вещи измяты и разбросаны, на прикроватной тумбе творится маленький апокалипсис в виде опрокинутых бутылочек с кремами и разорванных квадратных упаковок. Хорошо хоть, что Чимин не поленился ночью выкинуть использованные презервативы. Юнги слышит, как закипает чайник, но звуков копошения на кухне больше не доносится. Во всей квартире стоит тишина, отчего закладывает уши. - Чимин, пофиг на кофе, тащи себя сюда, - кричит Юнги, но бесполезно. Чимин не то, что не приходит, он даже не отвечает, что побуждает Юнги выбраться из постели и пойти на разведку. Направляясь на кухню, Юнги проходит через прихожую, где и натыкается на Чимина. Младший стоит лицом к двери и совершенно не двигается, что само по себе уже очень пугает. Если это шутка, то очень плохая шутка, думает Юнги и поворачивает Чимина к себе. Лицо Чимина мертвенно бледное, пухлые губы дрожат, и в глазах читается неподдельный ужас. Чимин словно увидел призрака и всё никак не может в себя прийти. Юнги шепчет его имя и трясет за плечи, пытаясь привести в чувство, но тщетно. Пак лишь хватает воздух ртом и едва сдерживается от того, чтобы не закричать в отчаянии на всю квартиру. Опустив взгляд, Юнги обнаруживает клочок бумаги в чиминовых руках и немедля выхватывает его. Он подносит измятую бумагу к глазам, читает нацарапанные кривым почерком буквы, и сам еле сдерживается, чтобы не впасть в панику. «Тик-так, Чимин, отпуск закончился.» Пак всё-таки не выдерживает и чувствует, как горячая слеза скатывается по его щеке. Юнги комкает бумажку и выкидывает её на пол. Он хватает Чимина за запястье и заглядывает тому в глаза: - Мы что-нибудь придумаем, обещаю, - говорит Юнги, пытаясь придать своему голосу уверенности. Только вот получается у него это ужасно, потому что уже на втором слове голос дрожит и срывается на шепот. Притянув к себе, Юнги прижимает Чимина к груди и гладит по голове, пока Пак носом утыкается в его шею и тихо всхлипывает. Юнги же только и может, что шептать, что всё будет хорошо и они обязательно найдут выход из этой ситуации. - Я тебя им не отдам, - наконец говорит Юнги, чувствуя, как Чимин ещё сильнее прижимается к нему. – Ты слышишь меня? Никому не позволю забрать тебя. Ты мой, - голос постепенно становится всё громче и твёрже, и последнюю фразу Юнги выговаривает настолько уверенно, что ему самому становится как-то спокойнее. – Чимин, повтори то, что я тебе сказал. - Я твой, хён, - приглушенный голос Чимина доносится до Юнги, и Мин отходит слегка, заставляя Чимина поднять голову. Обхватив лицо младшего руками, Юнги целует Чимина нежно и едва уловимо прямо в дорожки от слез на щеках, слизывая соленные капли горячим языком. - Мой, - повторяет Юнги, наслаждаясь этим словом и тем, что оно значит. – Ты мой, Чимин, только мой. Ничей больше. Чимин слегка кивает, хватает Юнги за майку и тянет на себя. Приникает дрожащим телом к твёрдой груди Юнги и смотрит прямо в глаза. - Сейчас, пожалуйста, мне надо забыться, - просит Чимин. Юнги понимающе кивает и ведёт Чимина в спальню. Он снимает с младшего одежду, оставляя Чимина совсем обнаженным, рассматривает его тело, покрытое шрамами – напоминаниями о том, через что прошёл Пак, и целует каждый из них, словно поцелуи эти могут замаскировать ужасные следы по всему телу младшего. Юнги ласкает Чимина, погружая последнего в океан ощущений, заглушая страх и отчаяние. Пак хватается за плечи Юнги, как за спасательный круг, впивается в них ногтями и настойчиво тянет к себе. Для него Мин Юнги – то самое спасение, то «воздаяние» за страдания, о котором так грезил Чимин. Он отчаянно верит, что Юнги ему послан свыше и никак иначе, потому что ничего чудеснее Чимин в жизни не испытывал. Он ничего никогда не хотел так сильно, как хочет быть уверенным в том, что Юнги всегда будет рядом с ним. Мин шипит от боли, но позволяет Чимину и дальше полосовать его кожу, находя в этом особое удовольствие. В его голове одна установка – успокоить Чимина и защитить его от этого жестокого мира. Потому что Пак для него – воплощение чистоты, всего самого светлого и хорошего. Ничего значимее прекрасной улыбки и светящихся глаз Чимина в мире нет и быть не может. Поэтому Юнги обязан защитить Чимина, сделать так, чтобы никто не посмел коснуться и опорочить тем самым Чимина. Потому что только он, Мин Юнги имеет на это право. Чимин действительно «его», всецело и навсегда. Юнги чувствует это в горячих поцелуях, крадущих дыхание, в неистовых объятиях, тянущих к себе всё ближе, в широко распахнутых глазах, смотрящих только на своего хёна. Именно поэтому мысли в голове совсем путаются, и все желания сводятся к одному – завладеть Чимином здесь и сейчас. Навсегда.

***

Юнги всё это кое-что очень сильно напоминает. Чёртово чувство державу жрёт изнутри и сеет свои плоды – лёгкая дрожь на кончиках пальцев и нарастающая паника. Ещё и рядом эти чиминовы глаза, что смотрят так, будто в душу лезут без разрешения. И черт возьми, залезают. В самое нутро. Считывают все чувства прямо с сердца и незамедлительно проецируют на себя. Сидеть у кровати человека, изувеченного и лишь отдаленно напоминающего того, кого Юнги когда-то знал, похоже, начинает входить в привычку. Все эти смазанные синяками и кровоподтеками правильные и местами резковатые черты когда-то были идеальными, а сейчас напоминали месиво чего-то искривленного и исковерканного. Юнги не сразу понимает, что Чимин выходит из палаты, оставляя его наедине со своими мыслями и с бывшим парнем, лежащем на белых простынях, что так режут глаза. Звонок раздался ночью, и Юнги уже тогда почувствовал что-то неладное. Опыт подсказывал, что от звонков в полночь хорошего ждать нечего. Потом всё происходило в суматохе, и сейчас Юнги вряд ли точно вспомнит последовательность своих действий. Он лишь помнит голос врача, оповестившего о том, что некий Чон Чонгук, в чьем телефоне нашли номер Юнги, находится в больнице в тяжелом состоянии. А дальше шум в ушах, ладонь Чимина на спине и испуганные глаза напротив. Куртка, ключи от машины и сбившееся дыхание. Скорость на сто двадцать, сигналы автомобилей и сердце, бьющееся настолько часто, что, кажется, могло бы пробить грудную клетку. Почему-то Юнги винит во всём cебя. Через пару минут, а может, часов, в палату возвращается Чимин. Он проходит внутрь, но останавливается в нескольких шагах от койки. - Это всё моя вина, хён, - шепчет Чимин. Юнги резко разворачивается и непонимающе смотрит на Пака: - С ума сошел? Ты тут причем? Чимин не отвечает, он лишь протягивает телефон с включенными дисплеем. Юнги смотрит на неизвестный номер и вглядывается в напечатанный текст: «Не позволяй своим друзьям так поздно гулять в одиночестве. Ты же помнишь, чем это может закончиться?»