Учитель

POV Хосок Танцует. Прихлебывает кофе из чашки, что-то шаманит на плите, стоя в одних штанах без футболки, и танцует под что-то, играющее в наушниках. Подсматриваю из-за угла, потирая глаза спросонья, и думаю, что надо сбежать в ванную пока не поздно, а то эти изгибы и две ямочки на спине… Поздно. Заметил. Затягивает за руку в кухню, продолжая покачивать бедрами, достает один наушник и сует мне в ухо, а оттуда на меня волна чего-то на испанском — ритмичное и страстное. И Тэхен, приобнимающий одной рукой так, что она ложится почти на копчик, прижимает к себе и ведет. В темных глазах смешинки, потому что он чувствует мое возбуждение, прижавшись, но не дает пощады. Движение. И мне приходится слушаться. Изгиб. И он клонит меня назад, нависая. Вращение. И бедра мои вслед за его, плотно прижатые, делают волну в воздухе, в котором, кажется, трещат уже искры. Мне жарко, Тэхен… Уже слишком, слышишь? В голову бьет пульс, пришедший снизу, руки твои держат ласково, наклоняют и ведут в откровенном танце, которого я до сегодняшнего дня в жизни не танцевал, а теперь чувствую тебя, чувствую ритм этой музыки с привкусом текилы и соли океана, и, кажется, уже пьян. Тянется рукой к сковороде, не отпуская другой меня, ловко подбрасывает блин в воздух, тот переворачивается и падает другой стороной обратно, и тут же губы впиваются в мою шею горячим поцелуем. Шумно выдыхаю от неожиданности, хватаюсь за его плечи и закрываю глаза, боясь, что они взорвутся радужными искрами. Танец продолжается, тягучий и медленный, слишком близкий и чувственный, мне рвет крышу, а он прижимает меня к столешнице у плиты и двигается так, что я чувствую теперь и его возбуждение, трется им о мое, атакует шею языком, зубами, и дышит так, что с ума сойти можно, а вот сказать что-нибудь — никак. Звук сдвинутой в сторону сковороды где-то на периферии сознания, и вот уже обе руки — мои пленители, а глаза — океан для утопиться. Как он это делает все одновременно? Взгляд хитрый-хитрый, пальцы ловкие, тело гибкое, как у змеи, струится волнами по моему и дурманит. Тянется за чашкой, отпивает кофе и наклоняется к моим губам, целует и вливает терпкую жидкость мне в рот, отстраняется, любуется реакцией и повторяет. Так я кофе еще не пил… Третий заход, и поцелуй углубляется так неожиданно, что тонкая струйка течет по моему подбородку, потому что я не успел проглотить, он собирает ее с кожи губами, снова целует, а потом смотрит куда-то вбок, я вижу, как палец зачерпывает джем из блюдца, а в следующую секунду он уже у меня во рту, и мне сладко и томно, облизываю, принимаю следом второй, они ласково давят на язык и проезжаются туда-сюда, Тэхен смотрит на это жадно и облизывается. Тянусь к джему, указательным и средним в липкое, потом в приоткрытые губы — он вбирает их как лучшее в мире лакомство, прикрывает глаза от удовольствия и тихо стонет с придыханием, будто это его очень возбуждает. Меня уж точно. Но чего я совсем не ожидал, так это того, что Тэхен вдруг опустится на колени, откроет глаза и посмотрит ими странно как-то. Выжидающе. Снова тянусь к джему, снова пальцами к губам, а он невозможно невинно и пошло одновременно открывает рот и чуть высовывает язык. Черт, заводит. Ничего из ряда вон, но как-то обалдеть как классно. Сразу прямо возникает желание положить на этот язык не пальцы, а… И тут я понимаю, что у него за взгляд. На меня снизу снова смотрит мальчик-школьник, глупо влюбленный в учителя, пытающегося по ночам не представлять себе пошлостей с его участием. Два лица мелькнули в доли секунды, как в фильме ужасов, когда перепуганный герой видит истинный облик чудовища на мгновение, два лица — то детское и настоящее, и, к моему ужасу, кадр остановился на детском, у доверчивых губ которого я держу пальцы… — Прости! — почти через силу выплевываю и сбегаю в ванную, захлопываю дверь и судорожно дышу, пиная лбом дверной косяк в попытках прогнать видение. Мозг вежливо пытался достучаться с вестью о том, что «алё, ему двадцать, очнись», а мне упрямо виделся малыш, его здоровенные грустные глаза и голос, говорящий «да, учитель» — фразу, которая тогда спать по ночам не давала, потому что так хотелось, чтобы он это выплюнул со стоном, с хрипом, подо мной… Два чувства — возбуждение и стыд, как два цвета, дают третий — пульс в уши набатом и полное непонимание, что делать с самим собой. — Хен? Меня встряхивает, как от разряда током, когда он спрашивает это прямо над ухом, а потом понимаю, что дверью я хлопнул, но не запер. — Ты в порядке? Сейчас, когда ты снова выше меня — да. Кажется, я шизик. А Тэхен, кажется, снова большой и не в себе офигенный малый, вот прям тащи меня за шторочку ванны и… — Да-а… — неуверенно как-то блею, красиво сверкая испариной на лбу. — Ла-адно, — недоверчиво говорит он, давая понять, что допроса с пристрастием не будет. — Пойдем завтракать? Кажется, он сделан из чего-то непрошибаемого. Ведет себя, как ни в чем не бывало, ни намеком не напоминая на ситуевину. Ни за тем завтраком. Ни вот уже вторую неделю. Всем вокруг, как деловой, дал понять, что я — его, посмешил Намджуна строгим взглядом, когда тот в очередной раз развалился локтем на моем плече, посверлил глазами смелых любопытных, шептавшихся на парах, один потом почему-то пришел после перемены расстроенный и с разбитой губой, а Тэхен — довольный, как кот, победивший в драке. Я ему, конечно, высказал — про драки, там, про правила колледжа, он, конечно, послушал, выгнув бровку с видом «эй, ковбой, ты мне втираешь какую-то дичь», а потом сказал, наклонившись к уху: — Ругай меня построже. Мне нравится. Мурашки такие — «йиеехууу!!!» по моей спине и ногам от тона, которым он это сказал, а потом бросило в холодный пот от взгляда. Он будит во мне что-то запретное. Какое-то существо, которому запрещено, кажется, жить в нашем мире правил морали и приличия, тыкает в него палочкой, а оно перемазано чем-то черным и скользким, ворочается во сне и пугает меня этим. — Ты… что делаешь, Тэхен? — А что я делаю? — Я не понимаю тебя. Смотрит насмешливо, как на спалившегося блефующего игрока в покер. — Все ты понимаешь. —? — Отпусти, — переходит на полушепот, дыша мне в губы. — Что? — Поводок. Еще один смешливый взгляд, и он уходит, оставляя меня фигеющим и озадаченным. Что сделать? Какой еще поводок? Дня три уходит на попытки осмелиться сходить уточнить, но они ни к чему не приводят, и вот я сижу, полный скорби, повесив голову на обе руки в столовой, а Намджун говорит, жуя обед: — Обычно это значит — отпустить на свободу. — Кого? Его? — Не знаю… — Вообще не понимаю… — Я ж не знаю контекста, дружище, — чавкает гений, — ты мне дал только одну фразу. — Да нет никакого контекста. Он ведет себя, как альфач, везде и всюду, но стоит нам остаться один на один — он меня пугает. — Чем? — Ну… — Слишком спешит? — Нет, наоборот даже. — У вас уже было? — Нет. Намджун очень вежливо и по-дружески кашляет лапшой по всему столу, пока ржет надо мной. — Серьезно? До сих пор? — А что я могу сделать, когда он в ребусы, блин, играет?! Друг долго задумчиво смотрит на меня, соскребая кусочки лапши вилкой по столу в живописную кучку, думает, думает, потом говорит: — Есть такая умная метода — если не знаешь, где искать решение — начни с истоков. — И? — Ищи ноги там, где вы начали. Сколько ему тогда было? — Тринадцать… — У-у, — вытягивает Джун губы издевательски, но тут же затыкается под моим взглядом, — Ну блин, ты даешь. — Как будто я специально! — Ну ладно. Итак, он был мелкий, ты был клевая училка, вы встретились, искра, буря… — Щас врежу. — Я к тому, что ты знаешь, что чувствовал ты. Знаешь же? — Ну. — Что ну? Что именно? Я, кажется, перестарался с укоризненным взглядом, потому что Джун под ним даже подавился. — Ладно, мне можешь не говорить. Себе просто честно признайся. — В чем? — В том, ЧЕГО ИМЕННО ты хотел, извращуга ты педофильная. — Джун! — А что? Я неправ? И нечего губешки поджимать, сам знаешь, что я прав. — Я его пальцем не тронул… — Я верю! Но хотел же? — Он был ребенком! — Я, блин, в курсе, что тринадцать — это ребенок! — Так не тупи тогда! — Это не я туплю, дружище, — лыбится Джун, — а ты. — В смысле? — Ну вот смотри. Представь, что я — он, и время — семь лет назад. — Ну. — У нас взаимная тяга друг к другу, и это факт. — Ну. — Но мне тринадцать. — И? — Не ловишь, да? — Джун, не издевайся, а! — Ты — большой взрослый дядя. Я — малыш. И если у нас влечение — значит что-о? — Что? — Значит малышу нужен дядя, а дяде малыш, балда ты! — Да ты прямо Капитан Очевидность, твою мать! — Включи мозги, Хоби. Умоляю. Намджун смотрит, страдальчески вздернув брови, на мои потуги сообразить, ждет какое-то время, потом закатывает глаза и вздыхает. — Мне почему-то кажется, что не стоит тебе объяснять. — Это еще почему? — Потому что будет определенно лучше, если сам допрешь. — Джун! — Нет, нет, точно будет лучше. — Да ты издеваешься! Следующие пару дней чувствую себя вообще дураком, потому что теперь уже двое что-то знают про меня лучше меня, а я — никак. Тэхен остается на ночь, ходит полуголый по квартире, но все проявления внимания с его стороны ограничиваются, как и раньше, только поцелуями и объятьями, и дальше — никак, будто пластинку заедает. Это уже злит. Особенно, когда ночью он даже не пытается обнять, засыпая спиной ко мне. Такое чувство, что происходит что-то стремное, и ты не понимаешь, зачем вообще в этом участвуешь. В универе на меня посматривают, хихикают, когда «альфач» в очередной раз демонстирует свои права на меня, директор пару раз провел упреждающую беседу, Намджун, зараза такая, хитро молчит, а «альфач» дома снова становится тише воды, ниже травы, и я не выдерживаю. — Что происходит, Тэхен? В ответ мне только шумный выдох и восторженный взгляд на мою руку, которой я вжал его в стену. — Тэхен? Встряхиваю для пущей убедительности, он вообще ни разу не пугается, как задумывалось, а вместо этого расставляет ноги шире, равняясь высотой со мной, и будто льнет к сжимающей ворот руке. А взгляд-то, взгляд… Как у шлюшки на цепи. Отпусти поводок. Малыш хочет дядю… Внезапная догадка расширяет мой взгляд удивлением. Тэхен наблюдает и ждет, притаившись, я, еще не осознав мысль до конца, подчиняюсь сработавшему на автомате инстинкту, отпускаю воротник и впиваюсь пальцами в шею, вдавливая Тэхена в стену. Стон, который он при этом издал, томно закатив глаза, прошил меня от ступней до затылка дрожью возбуждения. — Тэхен? — Да-а? Черт, какое хриплое «да», ё-моё… — Объясни своему учителю, что происходит. — Да, учитель… Он произносит это так, именно так, как свербило в моей голове тогда, когда я отбивался от запретных образов подушкой, метаясь ночами по постели. Мои пальцы непроизвольно сжимаются на коже сильнее, Тэхен снова стонет, мне рвет крышу. — Два тебе за поведение, Ким Тэхен, — бормочу ему в ухо, чувствуя, как его буквально расплющивает от всего происходящего. И окончательно понимаю, что я должен был отпустить. Темное, перемазанное черным, ворочается внутри меня, просыпается, наконец, и вот я снова вижу школьника перед собой, но уже не боюсь коснуться. — Плохой. Мальчик. — Да-а! — восторженно отзывается на это Тэхен. — Я. Накажу. Тебя. Звук, который он издал после этих слов, не описать словами, но он заставил алые глаза темного внутри сверкнуть похотью и игриво щелкнуть плеткой. Да кто бы мог подумать, что этот детина, на каждом углу сующий в носы кулаки всем желающим не так посмотреть в мою сторону, хочет именно этого! POV Тэхен Наконец-то! Хочется орать от кайфа. Пальцы на моей шее, взгляд у хена адовый, он зол на меня за эту долгую загадку, но его явно заводит моя реакция, и это офигеть, как круто! Я весь твой! Умоляю, дай мне то, что я хочу, и я умру от удовольствия, потому что мои мокрые сны воплотятся в реальность. Руки толкают меня в грудь, заставляя пятиться в спальню, мне ребра сдавливает предвкушением, и пока падаю на постель, готов поверить, что в небо. Потрясающе. Это непередаваемое чувство, когда тебя вжимают в поверхность, неважно в какую, когда пальцы сжимают кожу, а ты им подчиняешься — как же долго я мечтал об этом! — Накажите меня, учитель… Полумрак слушает, как с влажным звуком губы гуляют у меня по шее, которую все еще держит рука, и когда до кожи добираются зубы, меня выгибает. — М-м-м… — Маленький засранец. — Да, учитель. — Р-р-р! Ох, как же это звучит! Сейчас обкончаюсь от одного этого звука. Мой любимый учитель, похоть моя запретная, чувствовать твои руки на своем теле — потрясающе. Ты дрожишь, возбужденный, все еще пытаешься сдерживаться, я для тебя все еще малыш, и пусть так и будет. — Учитель Чон… — Да, Ким Тэхен? — Я давно хотел вам сказать. — Что? Дышит рывками, держится пальцами за край моей рубашки, сидя верхом, но подыгрывает. — Вы мне нравитесь. Мука, отразившаяся в глазах, скрутила тугой узел из нервов во мне. Ответь же. Уже можно, ответь, я безумно хочу услышать, что ты мне на это скажешь! POV Хосок Все, приплыли. Звоните в дурку, меня можно забирать. Он будто сказал кодовую фразу, и наложение лиц исчезло, оставив мальчишку в программе реальности на постоянной основе. Тонкие запястья, большущие глаза, а в них — безграничное доверие пополам с ожиданием. — Тэхенни… — Да, учитель? — отвечает тонкий голосок. — Черт… Сгребаю его в охапку, прячу детское лицо у себя на груди, и сейчас задохнусь от волнения. Сгинь, видение, верни мне взрослого парня, а не этого кроху! — Я вам не нравлюсь, да? — спрашивает тихий грустный шепот. — Очень… Очень нравишься, Техенни! — Тогда не отталкивайте меня, пожалуйста. Снова. Он специально вжился в роль, или мне так снесло кукушку, что я слышу то, что хочу? Как будто правда разговариваю со школьником. Трогаю школьника. Он дрожит и смущается, смущается, черт побери, смотрит огромнющими глазами на меня, на мои руки, пока я, почти теряя сознание от происходящего, раздеваю, оголяя хрупкое тело, пока глажу ладонями втянувшийся живот и касаюсь губами. Потрясающий, живой, неподдельный, я не могу сдержаться и увлекаюсь, расцеловывая мягкую кожу, оставляю везде засосы и влагу языка: на боках, на груди, на спине, ворочаю его, как кукленка, на постели, а он только оглядывается опасливо и покорно поднимает попу, когда мой рот добирается и туда. Вот тут крышу сносит окончательно. Девственно чистый пах без единого волоска, стройные ноги у меня на плечах, а я жадно впиваюсь губами в ложбинку между, в набухший член, запускаю язык внутрь, не соображая, что уже поставил ребенка на лопатки, а он тихо стонет и слушается. Стоп. Усилием воли останавливаю себя, опускаю его обратно на кровать и ползу наверх за поцелуем. — Тэхенни, ты в порядке? — Да, — шепчет тихо. — Только скажи, я остановлюсь. Молчит. Смотрит доверчиво и мотает головой. Это нечестно, малыш. Медленно покрываю поцелуями шею, пытаясь успокоиться немного, глажу худенькие бока и не смотрю в глаза, чтобы не утонуть. Но тут нежные пальчики ложатся несмело мне на шею и боязливо притягивают к себе. Поцелуй взахлеб. Учителя уносит. Настолько уносит, что только полное нежелание ни на секунду оторваться от вкусного тела не дает мне возможности снять свои штаны и совершить диверсию без обьявления войны, но зато рот у меня свободен, малыш голый абсолютно, и руки мои творят что хотят, только на мгновение останавливаясь, когда Тэхен жалостливо стонет от влажного пальца, ворвавшегося внутрь, пока его член уже в плену моих губ. Я останавливаюсь, смотрю на него, и чувствую, что схожу с ума — он раскраснелся, пышет жаром, сжимает попу вокруг моих пальцев, будто боится. — Больно или неприятно? — Не… не знаю… — Только скажи, и я… Опять молчит. Смотрю вниз, провожу рукой по влажному от моей слюны члену, а его выгибает. Не сдерживаюсь и вгоняю пальцы чуть глубже, ловя момент, мне снова в ответ на это дрожь, и снова меня несет, и в этот раз бесповоротно, Тэхен будто всерьез пугается, даже пытается уползти от настойчивых пальцев, но теперь я уже держу его крепко, снова вбираю в рот его член, глубже и резче, и атака началась. Как же его трясло! Я трахал пальцами, работал горлом, держа свободной рукой в воздухе над постелью, Тэхен хрипел и хныкал, несмело цеплялся нежными ладошками за плечи и голову, но позволял раскрывать себя еще и еще, расцеловывать и вылизывать бедра, и вгонять пальцы в себя, мои собственные штаны до боли давили на возбуждение, от каждого вздоха я рисковал обкончаться, но не мог остановиться, глотая все глубже и глубже, пока он не кончил с порывистым вздохом, сжимаясь рывками вокруг моих пальцев, а потом обмяк, пока я опускал его обратно на кровать. Я наклонился оставить чмок на вздымающемся животе, поднял голову… И снова увидел двадцатилетнего Тэхена. Он облизывал пересохшие губы и чуть заметно улыбался. Потом притянул меня к себе, поцеловал, заставил повалиться на спину и устроился головой у меня на груди, обняв. — Ты самый лучший, хен. Низким, совсем не детским голосом.