Учитель

Where Do We Draw the Line — Poets Of The Fall

POV Хосок С утречка после выходных в раздевалке преподавателей я застал Джуна, с перекошенным лицом оттягивающего явно теснящие джинсы от причинного места. Вид при этом у него был абсолютно несчастный. — Не понял. Разве мой засранец не подсунул тебе вчера рыбку века, казанова? Джун одарил меня взглядом «ща как много всего понарасскажу!», и нихрена не рассказал. Только буркнул: — Не срослось… — У тебя — и не срослось? Да он же тебя пожирал глазами! — Ну, видать, перекусил и попустило. Я не удержался и заржал. Ну и смешной он, каланча заумная. — Джунни, дружище, я тебе кричу просто — тобой нельзя перекусить, тобой надо обожраться, чтоб оценить все твои достоинства! — Спасибо, конечно, очень приятно, — он водрузил на нос бессменные рабочие очки. — Но вот как-то так. — Он что, просто свалил? — Сказал: «До встречи на парах, сонсенним». — Вот пиздюк! — О, ты материться умеешь? — Да с этими… еще не то сумеешь! — Это да… Реально веселый поток у нас в этом году, а? — А знаешь, я тут подумал — ты же теперь как я будешь мучиться. — Ты о чем? — А ты иди, иди на пары, — хихикнул я, — сам поймешь, каково это — вещать с трибуны, когда в аудитории сидит чудовище и пялит на тебя. — Бля… — Ага, именно оно, дружище. *** В первый день Намджун испугался, так сказать, вхолостую, потому как искомый глазами в рядах олушей объект не объявился ни на одной из пар, и назавтра учитель уже было выдохнул с облегчением, спокойно поздоровался с аудиторией, поутру зевающей от недосыпа, разложил бумажки на столе у доски, оглядел всех… и замер. Вот он. Сидит. Не заставил себя долго ждать, красавчик. Во всех смыслах этого слова. Черное. Белое. Никаких украшений, аккуратная прическа. И запах. Намджун готов был поклясться — тот же, что и тогда, в кафе: терпкий и строгий. Фантастика, а не парень. А для любителя перфекта и минимализма учителя Кима — вообще ловушка, омут, сигай и даже не думай, такого хрен где еще встретишь, идеального под тебя, да чтоб еще и смотрел вот так… доедая твою душу… Единственный недостаток у перфекто боя — не спешит он сигать в постельку к Джуну, ага. Не пальцем, видимо, деланный. Не слишком ли деловой для своих… сколько ему там? А кстати! — Доброго утра, недоспавшие мои! — вспомнил вдруг преподаватель, что он преподаватель. — Доброе утро, Ким-кёсунним! — грянула аудитория, улыбаясь на все лады. — Говорил же — сонсеннима достаточно, — также ответил им улыбкой Джун, — но спасибо, что напомнили, и раз уж я таки профессор, то, пожалуй, чему-нибудь вас сегодня поучу. А чему я вас учил в прошлый раз, напомните? — Минха точно запомнила, что вы самый красивый препод на потоке! — прилетело с галёрки, и все заржали. Минха, сидевшая по правую сторону в третьем ряду, по этому поводу совсем не смутилась, а лишь улыбалась Намджуну со всей милашностью, на какую способна девочка-студентка. — Какая прелесть, Минха! — сказал Джун игриво. — А что еще ты запомнила? — Что вы задавали на дом параграфы с десятого по тринадцатый, — мило проворковала она и показала язык всей честной публике, взвывшей от напоминания о домашке, которую половина уж точно не открывали. — Ты ж моя умница! Есть желающие просветить общественность содержанием этих параграфов? Джун с улыбкой на губах опустил взгляд в бумаги, усевшись за стол и привычно давая народу выбрать жертву сегодняшнего дня, по шепоткам определяя, в каком краю сидит тот, кто подготовился. — Новенький хочет, учитель! Учитель удивленно посмотрел в сторону говорившего, а потом заметил поднятую руку. Серьезно? — Чонгук? Ты желаешь ответить? — Да. — Пожалуйста, — указал Джун рукой на трибуну, — и, если ты действительно к теме готов, там еще задачка была. Ты не против помочь мне с решением для всей группы? — Да, учитель. Вот же каменюка булыжная! Ни тени эмоций в голосе, спокойный как танк, встает в своей этой белой рубашке и черном пиджаке, идет, красиво пружиня, вниз между рядами, а девчонки едят его глазами, едят, аж давятся, забывая о красавчике-профессоре и впитывая эту строгую роскошь по имени Чонгук Великолепный. Какая фамилия его, интересно? Должно быть что-то под стать, ей-бо. Профессор сглатывает, радуется, что он препод и не ему сейчас отвечать у доски, прячет глаза в журнал и внимательно слушает мягкий вкрадчивый голос докладчика. Мистер Совершенство реально шарит в теме. И даже не просто заучил, а явно понял, что опытный учитель влет определяет (а Джун именно такой и есть), что ему почаще надо вспоминать между тем, как он теряется перед этим мелким. — Отлично, Чонгук! Все поняли тему? — обвел глазами публику учитель. — Хорошо, теперь решим задачку все вместе, и, надеюсь, молодой человек, ваш почерк так же красив и понятен, как манера речи, чтобы уже точно до всех дошло. Когда Чонгук начинает выкладывать по доске ровные аккуратные строчки почти печатных букв, у Намджуна почти случается катарсис, потому что быть таким идеальным нельзя, с какой стороны его не ткни — попадешь в офигенность. Ловко выходит к методу, тихо комментирует примеры, доводит до решения, кладет маркер и молча ждет, даже без вызова во взгляде, вердикта профессора. Намджун успевает подумать, что такие люди — самые страшные, которые вот никаких эмоций не показывают и даже не напрягаются при этом, хрен их знает, че у них в башке, особенно когда айкью по шкале ближе к гениальности, а не к дебилизму, а этот парень точно не дурак. — Великолепное выступление, молодой человек! Несите свою зачетку и передавайте мое уважение вашему предыдущему преподавателю. Как его зовут? — Мин-кёсунним, учитель, — Чонгук сходил до своего места, принес документ и стоял по струнке, пока получал красивую подпись в табель под восхищенные шепотки за спиной. — Он большой молодец, как и его ученик. — Я думаю, учитель, вы не хуже. Пупырышные мурашки пробежали по спине учителя от того, с каким выражением лица Чонгук это сказал. Сейчас, пока все видят только его спину, то самое адово пламя сверкнуло в темных глазах, напомнив, что они все еще не закончили доедать Ким-сонсеннима. Все еще впереди, сказали эти глаза, и почему-то показалось, что профессору Мину тоже досталось от них — мама не горюй… Намджун протянул парню зачетку под звук звонка на перерыв и громко сказал, что все свободны, не отрывая взгляда от глаз напротив. От этих слов, будто адресованных им, черноглазый перфект усмехнулся, мол «ну-ну, кто еще свободен», отвернулся, и тут Намджун выдохнул, не забыв полюбоваться видом сзади. Не мог еще теснее брюки надеть? Треснут же сейчас на таких-то ляхах! POV Хосок — А хорошо-то преподом быть! — Что-то ты слишком восторжен этим фактом, Джун, — прожевал в ответ я. — Так еще бы — захотел узнать что-то про кого-то — берешь его документы, и вуаля! — Фу, извращенец! И кого же ты выследил? — Чон Чонгук, — гордо продекламировал друг, размахивая ложкой над супом, — двадцать лет, родной город — Пусан, мама, папа, брат, второй разряд по тхэквондо, участие в денс-группе старшей школы, рисует, поет, отличник, мамин трудяга, папин симпатяга. — Ого! А не наоборот — мамин симпатяга? — Нет, в данном случае как раз папин. Впапин, я бы сказал, — довольно хмыкнул Джун. — Где ты успел его отца увидеть? — Есть такая чудо-вещь — учебные форумы называется. Так туда можно эсбэшникам лазить за инфой. Стоит объявиться в универе или школе новенькому, как на форумах про него уже знают и откопали все, что вообще можно откопать! — Ты что, читаешь форумы студентов? — Конечно! Это же кладезь информации, чтобы быть с ними на одной ноге! — Престарелый извращенец, вот ты кто! — смеюсь я ему в ответ. — Чёй-та я престарелый? — Джун, уже даже мне тридцатка. А ты меня на четыре года старше. Он на секунду задумался, присвистнул, будто и правда последние годы не вспоминал про возраст, но не особенно расстроился. — Ну и подумаешь! Все равно я самый красивый препод на потоке по мнению студентов, — осклабился он. — Чтоб ты знал — мне они то же самое говорят, — я попытался, чтобы улыбка не выглядела издевательской. — Так ты же красавчик, еще бы не говорили! Они ж подлизы те еще. Но кроме нас двоих уж точно никто. — Ага. И именно мы двое, надо же, завели себе студентов, ну кто бы сомневался? И ладно бы все было весело и задорно, так нет же… — Что, все никак подход не найдешь к своему мелкому? — посерьезнел друг. Я тяжко вздохнул, ковыряя вилкой спагетти. — Да клинит меня немного… Именно из-за того, что он для меня — мелкий. Намджун задумчиво жевал минуты три, изучая меня глазами, а я не мешал ему думать. Он такой: ему много объяснять не надо, сам догадается. — Но он-то сам пытается? — Ага. — Значит, сможет. — Почему ты так уверен? — А ты нас вспомни в двадцать лет. Нас хоть что-то останавливало? — Ну… тут немного другое… — Это для тебя другое. А ему — то самое оно. Теперь задумался уже я, так же плавая во взгляде друга, спокойно продолжавшего обедать в ожидании моего умозаключения. — Надеюсь, ты прав… — Конечно прав! Никуда они от нас не денутся, паршивцы! Вот пройдет первая стадия охуевания нас от них распрекрасных, и полетят шкурки-то! — Аха-ха, Джун, вот сейчас ты точно звучишь, как маньяк! — Да пошли они! За это и чокнулись чаем. POV Тэхен — Ты че такой кислый? Чонгук смотрит своим «в упор», жует соломинку, закинув ногу на ногу напротив, и попивает баблти. — Нормальный вроде, — пожимаю плечами, откусывая от сэндвича. — Примерно как кимчи. — Че? — Уже прокис. Аж пованивает. — Слыш, умник, молча пей, а. Чонгук меняет позу, придвигается ближе через стол и жутким шепотом спрашивает: — Что, не дал тебе твой учитель? Закатываю глаза, откладываю сэндвич, но недалеко, отряхиваю руки и резко вцепляюсь ему в идеальную прическу, выворачивая залаченные патлы в обратную сторону от укладки. Чонгук гневно мычит, упирается руками с безупречным маникюром в стол, дергаться боится, чтоб не сделать еще хуже, и выдает примиряющее: — Все, все, отпусти, я понял! А-а! Черт, помял же все, скотина! Отпускаю, отряхиваю ручки снова и продолжаю есть бутер. Есть время спокойно его домучить, пока эта принцесса будет в панике бегать в толкан и поправляться. Минут так десять. Возвращается, все еще приглаживая виски на ходу, плюхается на стул и снова принимается за соломинку. Любит он их жрать, особенно когда сильно думает. — И че психовать? Будто я неправду говорю. — Даже если и так — я не ты. Не говори о нем так. — Любовь, пф-ф. — Тебе не светит, шлюхенда. — А че в ней хорошего? Глядя на тебя — то еще дерьмо. — А ты бревно бесчувственное. — Ну вот скажи мне, — он снова приблизился, но уже чуть дальше, чем на длину моих рук, — я еще могу понять, что тебе мешало тогда, но сейчас-то что? — Чон, отвали. — Нет, я не понимаю! — Нехрен тебе понимать! Не твое дело! — Может, он импотент? Я уставился на него, не дожевав, и первые пару секунд почти верил в эту возможность, как в теорию проблемы, но потом вспомнил наше приключение у багажника за клубом и возмущенно нахмурил брови. — Никакой он не импотент. — Откуда знаешь? — Знаю, блин! — А, значит что-то все же было? — он даже брови вскинул удивленно. — Тебя сколько раз еще послать? — Да вот нихрена! Я тебя столько лет знаю и до сих пор не пойму, как можно влюбиться в тринадцать в какого-то препода… — Тихо ты, блять! — … и не переболеть этим за столько лет! — закончил он уже тише. — Ну конечно, куда тебе, по учителю в год! Я распиздатенький Чонгук, поматрошу и брошу! — Ну, а что? — он хмыкнул и снова откинулся на спинку стула. — Сами нарываются. — Думаю, на Ким-сонсенниме ты зубы обломаешь. Не на того замахнулся. — Это почему же? — Он очень умный, знаешь ли. — Пфф. Видали умных. — Вот откуда в тебе столько яда? И вообще — не стыдно, нет? — Не-а. Им же не стыдно на студентов пялиться. — Ой-ой, черный рыцарь, посмотрите на него! Избавлю мир от педофилов, подставляя им зад! Он у меня с ядом, у них пиписьки отвалятся и все умрут. — Вот придурок! — Зато не шлюшка! — я даже язык ему показал. Нет, Чонгук — он вообще неплохой… Я, когда в Пусан переехал, являл из себя весьма жалкое зрелище: тоска зеленая, ни с кем не дружу, всех ненавижу, хочу к хену, никто не трогайте меня. Так он каким-то образом выпытал это у меня в школе, и сказал свое коронное «пфф!». А потом сказал, что ему тоже учитель нравится. Я было думал, что встретил товарища по несчастью, но очень сильно офигел, когда до меня дошло, что учитель Чонгука вовсе не сторонник таких уж кардинальных принципов, каким был мой, сбежавший подальше. И пусть нам уже было по пятнадцать тогда, это ничего не меняло, поэтому я на его уроках тихо охреневал, наблюдая и представляя, как они с Чонгуком по ночам… — А что? Это весело! — говорил Чонгук, покуривая за углом на переменках. Меня тоже курить научил. А еще рассказывал иногда детали… От которых у меня живот скручивало, стоило только подумать, что мой хен делал бы такое со мной… Я ночами потом не спал, представляя все это, выспрашивал у Чонгука еще, а он с видом знатока всего на свете вещал мне, беспросветному девственнику, такие штуки, что хотелось выть. От осознания, что я тоже этого хочу, а еще — что хочу с одним конкретным человеком, которого потерял, может быть, навсегда. Он пытался мне подсунуть кого-то в пару, один раз даже, кажется, тоже препода, но я упорствовал до последнего, чем вызывал его возмущенное «так и помрешь девственником!», портил ему за это прическу и набирал себе пива домой, втихаря пронося в комнату и напиваясь на кровати, чтобы в хмельном бреду вспоминать ЕГО. Пририсовывать ему россказни Чона, проецировать на себя, и… заниматься непотребствами, чтобы хоть какую-то иллюзию создать, хоть мысленно дотянуться до желаемого. Но Чон, как и любой не в меру опытный друг, продолжал вскрывать мою раковину, таскал на вечеринки, знакомил с парнями. С девчонками — чем черт не шутит, может я дебилушка, и ошибся малясь с убеждениями об ориентации? Я тоже этой мыслью как-то задался, когда приблизился к семнадцати, результатом чего стал не совсем трезвый секс с девчонкой, которую навскидку можно было назвать женской версией Чонгука. Ни рамок, ни моральных устоев — жизнь на всю катушку. Разве что Чон умело шифровался под пай-мальчика и имел шизоидную склонность к чистоте и аккуратности внешнего вида. Так вот, к чему это я — хороший он. И из депрессии меня вытаскивал, и кулаками махал за меня и со мной во дворах, и учиться помогал. А то, что тролль безбожный и имеет привычку соблазнять без зазрения совести запавших на него дядек — так это уже издержки. Ну не мог же он быть совсем идеальным, у каждого своя пиздина есть. А Ким-сонсеннима надо бы предупредить. — Ты о чем? — смотрит удивленно он умными глазами, когда выдаю «сампоймичеясказанул», отведя в сторонку в коридоре универа. — Да так. Просто имейте в виду. Но я вам ничего не говорил. — Что значит — не верьте ему? — Нет, то, что он на вас запал — это правда. — А что тогда неправда? — Ну… Помните историю про волка в овечьей шкуре? Красивые глаза учителя сужаются в щелочки, сверлят пытливо, будто проверяя, и в них очень хорошо видно, как мысли носятся. — Думаешь, я — овечка? — ухмыляется в конце концов. — Нет. Но я уже видел однажды, как он может быть жесток. Ох, эти глаза, матерь божья… Смотришь, как в них сменяются эмоции, и просто офигеваешь от осознания, как тонко он все понимает. Я это еще на парах заметил — Ким-сонсенним влет вычисляет, знаешь ты тему или пытаешься выкрутиться, но даже и во втором случае он дает шанс, если ты сумеешь выстоять в искрометной войне «двоечник у доски и стебущийся препод», и даже поставит зачет, каким-то чудом между издевками заставляя тебя вспомнить пару случайных нужных слов, подтолкнуть к логической догадке и в итоге ответить на твердую "тройку", причем именно за ТВОИ знания, о которых даже не подозревал. Человек блестящего ума, ловко помогающий дотянуться до новой высоты, словом, взглядом, мимолетной похвалой мотивируя понять еще больше. Неудивительно, что его предмет — один из любимых студентами. И я его за это люблю, как отличного учителя. Поэтому и не хочу, чтобы Чонгук сделал с ним то же, что и с остальными… — Ну спасибо, Тэхен. Я учту. — Не за что. Уделайте его, Ким-сонсенним. Загадочная улыбка провожает меня, пока удираю с поля подставы лучшего друга, озираясь по сторонам в поисках его же, дабы не попасться на саботаже. Задняя лестница, три этажа вниз, лечу, аж рюкзак сзади заносит на поворотах, вдруг слышу до боли знакомый голос, а с ним — женский. — Учитель Чон, вы больше от меня не отвертитесь! — воркует женский. — Какую еще причину на этот раз найдете? — Учитель Хо, мне нужно на пары, — отвечает Хосок тихим голосом, в котором нотки раздражения. — Я недостаточно хороша для вас? Замираю, прислонившись к стене, и мысленно рисую себе этих двоих внизу. Она — расфуфыренная пигалица, вечно приходящая на пары в безбожно коротких юбках и с надменно поджатыми губами, и он — терпеливый ангел, от которого услышать такие интонации мне еще не доводилось. А он и правда взрослый. Хм… — Учитель Хо, я еще раз повторяю — я не могу вам дать то, чего вы хотите. — Откуда вам знать-то, чего я хочу, глупенький? Тяжкий вздох человека, пытающегося смолчать. — Я же всего лишь приглашаю вас сходить на свидание! Вы что, хотите обидеть девушку своим равнодушием? — Ни за что на свете. Но я бы на вашем месте обиделся уже на то, что приходится упрашивать. Мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не прыснуть смехом. Вот же уделал! Девушка долго молчала, соображая, что ее вежливо ткнули носом в собственное самонеуважение, потом издала возмущенный фыркающий звук. — Хам! Не думала, учитель Чон, что вы такой злобный! — Я не злобный, Наын. Я просто не понимаю, какая из букв в слове «НЕТ» тебе не ясна? И почему я должен подкреплять его еще чем-либо? — Потому что нельзя вот так просто отшивать даму, проявляющую к тебе внимание! — Еще как льзя. — Это еще почему? — Потому что я так захотел. И для меня этой причины достаточно. Умоляю, прекрати меня преследовать, и подругам своим больше не поручай все эти шпионские задания. У меня нет женщины, некого выслеживать, и мне не нужна претендентка, а даже если бы и была нужна, это была бы не ты. Без вариантов. Просто успокойся и переключись на кого-нибудь другого, ладно? — Ты что, гей? Повисшую паузу даже я распробовал на вкус, стоя выше пролетом и чуть дыша. Очень хотелось сейчас увидеть лицо Хосока. Очень. — Что еще спросишь? — прозвучал в ответ замогильно спокойный голос. — Ну точно! В этом все дело! Снова тяжелый вздох. — Наын. Ты правда веришь, что настолько неотразима? Тебе тридцать один год, а ты наряжаешься ярче малолеток. А копыта, которые ты зовешь туфлями, могут соревноваться в толщине с рельсами, на которых ты ковыляешь, как кузнечик. Мне продолжить? — Да ты!.. — задохнулась возмущением она. — Да как ты смеешь?! — Да, я. — Скотина! — Ага. — Ты еще пожалеешь! — Это вряд ли. — Я всем расскажу, что ты гей! — Улыбочку, учитель Хо! — произношу, спускаясь к ним и снимая на камеру. — Я тут мимо шел и случайно увидел, как вы сталкерством занимаетесь. Ай-яй, как не стыдно! — Ты что творишь, мелкий засранец? — взвизгнула она, испуганная моим появлением и еще больше — камерой, направленной на нее. — Я? Снимаю ваши домогательства и угрозы в адрес хорошего человека. — Ну-ка, отдай камеру! — она потянула руки к телефону, но даже туфли с немыслимой платформой не давали ей достаточно роста против моего. Я просто поднял руки повыше. — Обещаю удалить это видео и все забыть, если оставите учителя Чона в покое. — Да как ты смеешь! Я учитель! — Тем более! Стыдно должно быть! — Как твоя фамилия, паршивец? — кричала она, продолжая попытки отобрать телефон. — Моя фамилия «тот, из-за кого вас уволят, если не угомонитесь». Хосок стоял, сделав шаг в сторону от нас, и улыбался. Мне тоже было смешно - барышня это видела и еще больше злилась, прыгала, протягивая ручонки, но в конце концов смирилась, и пригрозив расправой, если выложу видео в сеть, удалилась, гневно хлопнув дверью. — И давно ты тут слушал? — Примерно с того, какой ты хам. — Хах. Она меня достала, честное слово, — Чон устало потер глаза, — я долго молчал. — Думаю, теперь отвалит. — Что, не ревнуешь даже? Мне резко стало не смешно. Он увидел мелькнувшую в моих глазах ревность, про которую я думал, что скрыл. Увидел и достал проветрить. Чтобы не застаивалась, ага. — Всегда, — признаюсь честно. В памяти мелькает темная машина, мое дурацкое «люблю», его растерянный взгляд… — Тэхен… — Ты мой! — выплевываю яростно. — Мой! Задыхается, когда стаскиваю его ниже на полпролета, чтобы нас не было видно из коридора, вжимаю в стену и целую. Как взрослый. Как деловой, как тот, кто вырос уже давно, и орет, орет об этом в лицо своей больной любви, а она никак не услышит. — Мой... — шепчу с придыханием в самые губы, вспухшие от поцелуя. Глаза его широко распахнуты, будто понял что-то, дышит взволнованно, долго ныряет взглядом до самого дна меня и, наконец, обнимает, вздыхая. — Твой.