Учитель

Where Do We Draw the Line — Poets Of The Fall

Чонгук откровенно не понимал, какого лешего этот сонсенним до сих пор не падает в обморок от него, такого распрекрасного. Вот вообще. И ведь не игнорит. Прямо на паре, пока диктует тему, откинется на стул, вертит карандашик в изящных пальцах, очочки свои поправит левой рукой и смотрит. С вызовом будто. Мол — на, куси, хочешь? Ну попробуй. То, что тут явно что-то нечисто, дошло где-то на третьей неделе обучения, потому что в эти сроки не укладывались ну вообще никакие рекорды по соблазнению преподов. Этот препод соблазняться абсолютно не собирался, нагло являлся по выходным в небезызвестный клуб в таком виде, что хоть шнурки свои жуй от желания «валить и трахать», чинно попивал коктейли на вип-балкончике, оглядывая публику, и — что вообще невиданная наглость — явно подыскивал себе партию, будто и не замечая, как светятся яростью глаза у бара, неотрывно следящие. И вот, когда он заявился однажды с непростительно потрясающими синими волосами, уложенными так, что чонова укладка, он был уверен, присвистнула уважительно вслед, в абсолютно обычной темной водолазке и узких брюках, в которых почему-то потрясающе выглядел, Чонгуку стрельнуло. Эта мысль прошила, как легкий разряд сквозь все мысли — этот учитель ему нравится. По-настоящему. Особенно сейчас, когда к нему подсаживается этот хрен патлатый, а Джун держит голову на трех пальцах, уперев руку в стол, и оценивающе так его разглядывает. Позволяет дотронуться. Позволяет что-то сказать себе на ухо. Именно позволяет, царским жестом, с величием фараона, снисходит до простого смертного. Дает патлатому номерок из гардероба, тот кивает, спускается вниз, Джун неторопливо докуривает, топчет окурком донышко пепельницы и очень неожиданно поднимает глаза туда, где сидит один отвесивший челюсть Чонгук и пускает на него слюни. Слюни приходится быстренько подобрать, рот захлопнуть и даже попытаться снова напустить на себя надменный вид, но эта битва уже проиграна. Чонгук это понимает и только сжимает челюсти, пока взгляд по ту сторону красноречиво говорит «Да, я тебя видел все это время». Короткий смешок, томно прикрывается веками прекрасный взгляд, и Намджун уходит, потому что шлюшка внизу уже ждет его, держа в руках пальто его господина на сегодняшнюю ночь. — Это ты, скотина, ему разболтал?! Тэхен висит вдоль стеночки, свитер его трещит по швам, потому что руки Чонгука именно за этот предмет одежды держат друга над полом, да еще трясти умудряются. — Ты о чем? — понятно, о чем, но че, сразу сдаваться, что-ли? — Ты знаешь, о чем! — Не-а. — Не зли меня, Ким Тэхен! — Ты мне кофточку порвешь, Чон… — Я тебе задницу порву, если это был ты! — Где был? — Хорош косить под дурачка! Ты его предупредил! — Кого? — Намджуна!!! — Тэхен прямо услышал скрип зубов одновременно с ответом, которого не требовалось. — Че, не срослось, да? — гаденько улыбнулся он, за что получил еще одну встряску, и свитер жалобно хрустнул порванными нитками. — Я тебя прибью! — За что? — Зачем ты это сделал? — А че ты так пыхтишь-то? Непохоже на тебя. Чонгук разжал руки, развернулся на пятках и — о божечки — запустил руку в волосы! На памяти Тэхена это было впервые. Чтоб мистер-идеальная-укладка сам себе ее портил — нонсенс. — Ты влюбился, — прозвучал вердикт прокурора, по совместительству друга и предателя. — Что? — Чон так и замер с рукой на голове, а второй упертой в бок. — Влюбился в Ким-сонсеннима, — улыбочка уже начала расплываться по хитрому лицу Тэхена, до которого дошло раньше, чем до самого влюбившегося. — Что за бред! — взгляд Чонгука панически забегал от стены к стене. — Ты дурак? — Влюбился, — и улыбка стала настолько шире, что глаза засветились искрами издевательской радости. — Нет! — Ага. — Нет! — Да-а! Чонгук замолчал, раздувая ноздри, Тэхен понаблюдал, как скачут эмоции по его лицу, похлопал друга по плечу и сочувственно сказал: — Поздравляю. — Да пошел ты! — Добро пожаловать к живым людям. — Что? — Ну это те, которые не бревна бесчувственные. — Я не влюбился, Тэхен! — А че тогда бесишься? — Кто бесится? Я? Я бешусь, потому что ты меня слил! — А нехрен обижать моего любимого учителя! — А не многовато тебе любимых учителей? — Но-но! Я не в том смысле! — Ты меня подставил! — Кто угодно, Чонгук. Но не он. — А Чон-сонсенним в курсе, как ты заботишься о Намджуне? — Ты на что намекаешь? — Да ни на что. Ты, наверное, так увлекся попечением над учителем Кимом, что совсем забыл о Хосоке. Он, наверное совсем загрустил. Нужно его утешить. Теперь уже трещал пиджак распрекрасного Мистера Великолепного, пока его спина вытирала стену, понукаемая руками Тэхена, шипевшего, как змея: — Только подойди к нему… Только попробуй… — И что ты мне сделаешь? — Я тебя прибью. — Да что ты. — Не смей, Чонгук! Ты же мне друг! — Я тоже думал, что ты мне друг! — Я всего лишь сказал ему, что ты не невинная овечка! — Ага, всего лишь. И он резко потерял ко мне всякий интерес. — Я серьезно! Только это, Чонгук! Я ничего про тебя ему не рассказывал! — Отвечаешь? — Клянусь! Чонгук сбросил руки друга с себя, поправил одежду и зыркнул зло. — Тогда чего он настолько отморозился? — А ты у него не пробовал спросить? — Ну да, вот прям подойду и спрошу — ты чего ко мне в постель не прыгаешь? — А ты нормально спроси! — Как?! — Ты же умный. Придумай. Он тоже умный. Он поймет. *** Препод по психологии где-то потерялся вот уже на пятнадцать минут, аудитория гудела ожиданием двадцати, чтобы свалить с чистой совестью с пары, Чонгук положил голову на руку и стучал ручкой по столу, ворочая ее разными концами. Думал. Влюбился? Да не, бред какой-то. Влюбляться — это для Тэхенов. Страдать там, голос любимый повсюду слышать… — Приветствую, скучающие мои! — раздалось от входной двери. В нее зашел Намджун, прикрыл, добрался до учительского стола, оперся на него задом, сложил руки крест-накрест и улыбнулся. — Здравствуйте, Ким-кесунним! — отозвались студенты. — А вы дверью не ошиблись? — Нет, дорогие мои. Ваш главный псих застрял в пробке на другом конце города, поэтому меня попросили его подменить. У меня, знаете ли, где-то завалялась корочка психолога. — Ого! — отозвался кто-то из середины. — Да вы прям универсал! — А то! — подмигнул Джун. — Ну, и что вы изучали с профессором Каном? — Основы практической психологии. — Ничего себе! А не рановато для первого триместра? Вы что, уже прошли теорию и подходы так хорошо, что решили заняться тренировками друг на друге? — Учитель Кан говорит, что нужно каждое новое знание практиковать. Поэтому мы одновременно теорию и практику учим. — М-м. Недурно, — уважительно покивал Джун. — И что вы уже умеете? Легко и играючи учитель Ким общается с аудиторией, прогуливается вдоль первых рядов, задает вопросы, хвалит отвечающих и улыбается. Улыбается так, будто утреннее солнце светит в окна, ласково окутывая своим теплом. Ему потрясающе идут очки. Хотя и без них тоже отлично. А пиджак классического кроя так же здорово смотрится с узкими брюками, как и водолазка… Чонгук трясет головой, прогоняя наваждение, потому что мысли уже поскакали туда, где ту водолазку с Намджуна снимает тот патлатый… Ар-р! И как можно быть вот этим ангелом света и одновременно тем дьяволом ночью? Причем этот переход настолько незаметный, что кажется, что у ангела рога, просто их за нимбом не видно, или наоборот — у дьявола крылья, просто водолазка волшебная, как сумка Гермионы, и прячет их… Да что ему встряла эта водолазка! — Чонгук? Ты с нами? Чон вдруг осознает, что все смотрят на него, а учитель Ким вопросительно поднял бровь. — Что? — Мне очень неудобно отвлекать тебя от явно возвышенных мыслей, но ты не хотел бы присоединиться к обсуждению темы? — Да… Конечно. Простите. Ну вот, опять — этот теплый отеческий взгляд. Ай-яй, пожурил двоечника, пошто он урок не слушает? Только этот же взгляд в клубе разденет тебя без рук, а ты еще и захлебываться восторгом будешь… — Что ты можешь нам сказать о статистических обследованиях в психологии? — А… Эм… Они используются для измерения отношений и черт характера, отслеживания настроения… — М-м, неплохо. И еще кое-что, довольно важное? — Хм-м… проверки достоверности экспериментальных манипуляций на объектах исследования? — Браво, Чонгук! — учитель был явно впечатлен. — Ты действительно умный парень! — Ага, спасибо, я в курсе, — буркнул Чон, отводя взгляд от пытливого напротив, прожигающего на глазах у всех. — Пробовал применять что-то из этой категории в реальной жизни? — Что? — Ну, например манипуляции. Ведь если знать возможные варианты поведения и их последствия, можно здорово наловчиться манипулировать людьми в личных целях. Чонгук завис, забыв даже моргать. Это что это сейчас происходит? Что за странный огонек в ангельских глазах Ким-сонсеннима? — Э-э… — Что, неужели не пробовал? Это же так заманчиво! Власть над людьми! Только подумайте, психологи вы мои, вот вы изучили привычки и стандартные повадки среднестатистического, к примеру, преподавателя, запомнили, что если делать вот так — то он будет доволен, а если вот так — то не очень, и тут же перед вами сама плетется схема поведения. Как у мышки в лаборатории — она запомнила, какая кнопка бьет током, а какая дает еду — и жмет на ту, что с едой. Ученые пошли дальше — подключили датчики прямо в мозг, и теперь одна кнопка воздействует на центр удовольствия, а другая — за подачу еды. И тут уже сложнее — мышке нравится получать удовольствие, хотя она и нуждается в еде. Но она будет жать на первую кнопку и умрет от голода, просто потому, что отказаться от удовольствия — очень трудно, когда распробовал, — он замолчал, обвел взглядом внимающую публику и буквально на мгновение дольше, чем на остальных, посмотрел на Чонгука. — Как думаете, человек бы поступил с кнопками так же? Что скажете? — Человек, скорее всего, имея более развитый мозг, вовремя понял бы, когда нужно получить пищу, — ответил студент из первого ряда. — Правильно. А если говорить о духовной пище? Что для нас духовная пища? — Книги? — Чувства! — Дружба! — Любовь! — Стоп, стоп! — сделал учитель жест руками. — Вы все правы, и еще миллион в этом списке, главное — вы уловили суть. И вот вопрос: если, к примеру, любовь — пища, а, ну мы все взрослые люди, секс — удовольствие, на какую кнопку вы будете чаще нажимать? Примите во внимание то, что отсутствие любви и крепких межличностных связей в конечном итоге приводит к одиночеству и страданиям. В аудитории повисла мертвая тишина. Каждый понял, к чему ведет профессор, но никто не решался сказать, что будет «нажимать» на любовь чаще, чем на секс. Это было очевидно, и Ким-сонсенним явно знал это заранее. Он снисходительно улыбался, вглядываясь в лица, дал время тишине повисеть, и подытожил: — А подумать об этом я вас заставил с той целью, чтобы вы поняли, что, даже если досконально изучить этот прекрасный предмет и знать миллионы поведенческих поступков-следствий, всегда есть то, что очевидно с точки зрения логики, но абсолютно не хочется признавать. Учите теорию, дорогие мои, но не забывайте о космической глубине человеческого «внутри». Оно всегда полно сюрпризов. Будьте психологически гибкими и никогда не засовывайте психику в рамки сухих букв. Звонок на перерыв прозвучал как дифирамбы герою сегодняшнего дня, дополненный аплодисментами впечатленной аудитории. Чонгук сидел, чувствуя себя препарированной лягушкой, и тоже восхищался. Он все понял. Намджун. Просек из одной только маленькой тэхеновой подсказки, что Чон — искусный манипулятор, который ловит на приманку из внешности, подсекает якобы взаимной симпатией, а дальше — манипуляция в чистом виде. Чонгук проворачивал эту схему множество раз. А в этот раз его раскусили еще до того, как он начал. Да еще так красиво уделали. В этот момент стало ясно, что учителя Кима на дурака не возьмешь. Чон действительно обломал об него зубы. *** POV Хосок — Ты тогда правду сказал? В машине… — Я всегда тебе говорил правду. О чем ты конкретно? Смотрит на меня, сидя напротив за столиком кафе, руки скрестил и нахохлился. Будто и не зажимал меня в обед на лестнице. — Что видишь меня мелким. — Да. — Как это происходит? Прекращаю помешивать ложкой чай и откладываю ее на блюдце. Как? Как в кошмарах, блин. — Ужастики смотрел? — Не понял? — Когда кто-то типа нормальный, а на самом деле монстр, и в нужные моменты мелькает его настоящий облик. Поднял бровь, смотрит, как на психа. — И? — Что — и? — Я превращался в мелкого? Когда? — В… моменты, когда слишком… — Ага! Я так и знал, что ты фантазировал про меня тогдашнего! — Ну громче еще заори! — озираюсь по сторонам. — Конечно фантазировал, балда. Я тебя таким помнил семь лет! У меня не было другого тебя. — Но теперь-то есть. Какого ты все еще там застрял? — Знаешь такую чудесную вещь — психика называется? — Ну. — Гну. Если ее приложить посильнее, остаются последствия. — Вроде из нас двоих я был мелким тогда. Я должен был «приложиться» по идее. — Значит, ты оказался сильнее меня. Зависаю взглядом в стол надолго. Стол услужливо работает проектором, показывает мое лицо в поезде, уносящем горе-учителя из городка, в котором на перроне остался стоять заплаканный мальчик. Лицо отражается в окне вагона, и хорошо, что купе, и никого в нем, кроме меня - никто не видит, как стекают по щекам и капают на рубашку бессильные слезы, поблескивая в отражении. Переломало меня тогда. Днями было еще терпимо, можно было что-то делать, отвлекаться, но как только закрывалась входная дверь моей квартиры вечерами, я подолгу тупил в прихожей, просиживая на полу в обнимку с портфелем. И все эти часы были войной. Войной с самим собой. Потому что до смерти хотелось наплевать на все и помчаться обратно, но было очень сильно нельзя. Особенно теперь, когда уже все сделал правильно. Каждый божий день я вставал и ложился с двумя этими мыслями, раздиравшими меня изнутри, смотрел до боли в глазах на фото у кровати и в конце концов придумал себе девиз — я сделал это ради тебя. — Я сделал это ради тебя, — произношу вслух, будто доставая из нафталина хрупкую куклу, спрятанную от неосторожных рук в темном чулане. — Уехал. Но мне пришлось положить все силы, чтобы не вернуться. Мне было тяжело. Очень. Тэхен долго молчит и думает, тоже глядя в стол. Интересно, что там видит он? Какое кино показывает его личный проектор-память? — Я запомнил тебя самым добрым на свете… — тихо начал он. — Хотя ты всегда пытался быть типа строгим. Твои руки, бинтовавшие мне пальцы, были самыми теплыми. Твой голос — на уроках и не только — как успокоительное. Особенно тогда, когда ты обнял меня… Я до смерти боялся забыть, когда проходило время, забыть твой голос и лицо, забыть твое тепло, которого ты мне не дал, как я того хотел… Тогда, на вокзале… — он сглотнул и отвел глаза в сторону. — Поезд уехал, а я просидел там до ночи. Только когда кончились слезы, подумал, что надо было сказать. Все сказать. Пусть бы ты все равно уехал, ты бы знал… — Я знал. Твои огромные глаза умеют разговаривать лучше тебя, Тэхен, — я готов был заплакать, глядя, как по его щеке крадется мокрая дорожка. — Всегда знал. — Такое чувство, что кто-то умер за эти семь лет, — ответил он севшим голосом. — Да, Тэхен. Именно так. — Почему не становится легче? — Потому что мы все еще там, где больно. — И что делать? — Переезжай ко мне из общаги. Скажи родителям, что я помог тебе снять квартиру недорого. — Уверен? — Попробуем все-таки начать наше «вместе». Делай все, что ты тогда хотел. Но умоляю — больше не играй в игры с памятью. Будь просто Тэхеном, которому двадцать лет и который втюрился в препода в универе. Этой ночью он уснул, положив голову на мое плечо и сжимая мою руку своей. Я смотрел в темный потолок и придумывал новый девиз. Ради нас. Это ради нас с тобой.