Учитель

Джун отвез пополнившееся семейство до дома, помог Хосоку выгрузиться с задремавшим на руках мальчиком, вернулся к машине и увидел, как Чонгук, уже дошедший до выезда, обернулся. — Ты где живешь, студент? — спросил он вслед. — А что? — Садись, подвезу. — Не надо, спасибо. Джун открыл пассажирскую дверь и властным кивком указал на сиденье: — Садись, говорю. Шустрый какой. Чонгук сощурил глаза, подумал немного и вернулся к машине. Джун проводил глазами весь его путь, смерил взглядом сверху донизу, когда младший уже стоял у проема двери, и, будто что-то решив, хмыкнул и отправился на водительское место. Плавно вырулил из двора, перестроился в крайний ряд и поехал в сторону квартала, где находился университет. — В общагу же? — Да. Чон, уже приготовившийся к расспросам, исходя из решимости усадить его в авто, был даже разочарован одним-единственным вопросом. Порассматривал учителя украдкой краем глаза, бросил это дело и залип в окно. До универа было недалеко, доехали минут за десять, пошуршав гравием на подъезде к корпусу общаги, остановились, он протянул руку, чтобы открыть дверь и попрощаться, как Намджун решил нарушить молчание: — Скажи, студент, как давно ты гей? Чон даже хмыкнул от такой прямоты. А еще почувствовал знакомый привкус. Привкус поведения взрослых мужчин, с которыми он так любил играть в игры. — Все специалисты по психологии такие бесцеремонные, Ким-сонсенним? — Только те, в которых прицеливаются особенно шустрые студенты, — Джун, до этого смотревший прямо сквозь лобовое стекло на опускающиеся сумерки, плавно повернул голову и смерил парня взглядом хищника. — Сколько вам лет, учитель? — нагло усмехнулся Чонгук. — Думаешь, я поверю, что ты это еще не выяснил? — вернул усмешку Джун. — Ну, а если сдаем карты, встречный вопрос — как много вам рассказал мой друг-предатель? — А что, думаешь, он забыл упомянуть что-то важное? — взгляд, пожиравший Гука, с каждой секундой тяжелел, хотя в нем горели шаловливые искры, и младшему подпекало от этого зрелища, потому что он очень хорошо знал, что это значит. Его хотят. — Думаю, ему не стоило этого делать, — он, будто ненарочно, облизнул и закусил нижнюю губу. — Он все испортил. — Что — все? — Теперь уже неважно. Когда правила игры разглашены, тогда не так интересно. — Что за правила? Чонгук сощурил глаза, подумал немного и про себя решил, что, пожалуй, рано вскрывать козыри. Кажется, Тэхен и правда ничего не сказал этому хищнику в шкуре ботана-очкарика. А пока он думал, «ботан» думал вместе с ним, глядя будто прямо в душу и сканируя эмоции. — Ты дразнишь мое воображение, парень, — тембр голоса снизился на пару октав, разгоняя мурашки по спине Гука от азарта. — О, это у нас взаимно, учитель, уж поверьте… Полоборота к собеседнику, едва заметно сократить расстояние, прикрыть веки ровно настолько, чтобы сквозь ресницы было видно глаза напротив, пока демонстративно разглядываешь его ниже пояса — уже на этой стадии сдавались почти все, кого Чонгук брал отточенными методами. Начинали тяжело дышать, кто-то бросался лапать, кто-то целоваться. А Намджун протянул руку, взял за подбородок и заставил посмотреть прямо в глаза, приблизившись почти нос к носу. — А ты действительно не невинная овечка. Как и сказал твой друг. И это, кстати, все, что он сказал. — Я уже понял, — выдохнул Чон в губы напротив. — При встрече похвалю его за честность. Одно непонятно только… — И что же? — К чему была эта лекция с препарированием меня? С чего вы решили, что я манипулятор? — Волки в овечьих шкурах именно этим и занимаются, малыш. Очевидно же. — Ладно, но откуда уверенность, что я собирался это делать с вами? — Мышка. — Что? — Кнопка, помнишь? — И? — Ты скорее сдохнешь, чем изменишь привычке, которая доставляет удовольствие. — Фу, как грубо, Ким-сонсенним. И в данный момент, кстати, я скорее сдохну от возбуждения, если вы не прекратите разговаривать, находясь так близко. Намджун медленно отстранился, сузил глаза в улыбке и облизнулся. — Можешь обращаться ко мне на ты. Заслужил. — Вау. Чем же? — Мне нравится твоя наглость. Чувствуется немалый опыт. Что весьма печально с точки зрения нравственности, но забавно для меня. — Забавно… — посмаковал Чонгук слово на языке. — И все же — сколько тебе, Намджун? — Тридцать четыре, детка. И пока я наслаждаюсь тем, как прозвучало мое имя из уст мелкого бесстыдника, будь добр ответить и на мой вопрос. — Какой? — Как давно? Намджуну не нужен был ответ. Глаза, в которых тут же погасло возбуждение, сами рассказали, насколько все запущено. Что бы Чонгук сейчас не ответил, учитель уже видел там, внутри, того, кто слишком рано стал хватать то, что не стоило, подсел, как на наркотик, и теперь ищет каждую новую дозу просто по привычке. Ненавидит втихаря свою слабость, знает, что снова и снова все закончится потерей интереса, но все равно тянется, чтобы хоть ненадолго обмануться. Джун знает. Он сам таким был. — Зачем тебе знать? — произносит Гук, так и не решив, что выгоднее соврать. — Можешь не говорить, если не хочешь. Чон хмыкнул. — Тэхен говорил, что ты очень умный. Это правда. — М-м. Какая прелесть. Поставишь мне пятерку? — Тебе на каком месте? — Фу, как вульгарно. Не будь таким, это мерзко. — Слушаюсь, учитель. — Ну, раз слушаешься, топай-ка спать. Мне пора. Чонгук пожал плечами, снова потянулся к ручке, которую уже не было видно в сгустившейся темноте, как вдруг теплая ладонь нырнула к его щеке, повернула назад от окна лицо, и сразу же губы впились поцелуем, вызывая жар на загривке, покатившийся к пояснице, растекающийся внизу живота, будоражащий уже было уснувшие мурашки. Рука по-хозяйски переместилась на затылок, давила, держала крепко, а губы съедали самообладание, атакуя. От Намджуна веяло силой, не физической даже, а внутренней, которую чувствуешь, как прохладную волну, накрывающую тебя, когда оказываешься рядом, силой, которая в каждом движении и взгляде, в том, как он целует — не с алчностью зажравшегося извращенца, а неторопливо, искусно, летящими штрихами художника, так, чтобы ты до самого дна прочувствовал, ЧТО он может тебе дать, если ты заслужишь… И когда он отстранился, чтобы полюбоваться результатом, дыхание Чонгука было в порядке, и сердце не выскакивало из груди, только что-то новое отпечаталось послевкусием. Что-то большое и значительное, едва коснувшееся, но впечатлившее своим величием, настолько, что было ясно, что нужно уйти молча, не оглядываясь, чувствуя пристальный взгляд в спину, уходить, пока шуршание гравия не скажет, что он уехал, и можно посмотреть вслед, облизывая губы, на которых остался привкус сигарет. *** POV Тэхен Паника. Разрывающая сердце, трясущая руки на руле, заставляющая путать педали, когда нужно остановиться перед железными воротами, выйти из машины и шагнуть в страшное «после» из почти счастливого «до». Ребенок… Как это вообще может быть? Как это может быть сейчас, когда в его жизни вроде бы все пошло на лад? Почему? За что? Огромные глаза на маленьком личике смотрят с интересом, пытаясь хвататься за руку девушки, которую это явно раздражает, она постоянно ее сбрасывает, говорит ему стоять спокойно, а мальчик обиженно поджимает губы, слушается, но все равно пытается стоять поближе, пока с двух сторон на него глазеют два чужих дяденьки. Эта деталь не ускользает от внимания Тэхена, но приглушается более сильными эмоциями, чем сочувствие мальцу, которого отпихивает собственная мать. Это осознание того, что слова девушки подтверждают страшное подозрение, вызванное явным сходством внешности. — Это твой сын, Тэхен. Я не собиралась на тебя его вешать, но сейчас у меня сложные времена. Я не могу о нем позаботиться, я не справляюсь. Сглатываю комок в горле, не в силах оторвать взгляда от мальчика. Он — словно разрыв в полотне реальности. Трещина поперек жизни, еще одна жизнь, вдруг вспухшая в середине другой, еще не до конца осознанная реальностью, но от этого не менее неотвратимая. — Что ты хочешь этим сказать? — Что теперь он — твоя забота. Я сделала все, что смогла. — Ты сейчас шутишь? — Нет. — Какой ребенок? Мне двадцать лет! Я студент! — А мне что, сорок и я дочь миллионера? — вскинулась Сомин. — Ты хоть представляешь, что мне пришлось пережить за эти три года? Слова об аборте, всплывшие было в мыслях, застряли на выходе, потому что сказать их о мальчике, который уже вот он — живой и реальный — не поворачивался язык. — Но я-то в чем виноват? Зачем ты приходишь спустя столько времени и обрушиваешь это на меня? — Да ни в чем ты не виноват! Также, как и я! Но я как-то справилась, а теперь твоя очередь. — Да куда я его дену? В общагу приволоку? Ты с ума сошла? — Родителям отвези! Пусть обрадуются внуку. — Совсем рехнулась? — Вот, — она всучила мне бумажку в руки. — Можешь его выбросить, можешь оставить. Мне все равно. Я сейчас приду. Мальчик ринулся было за куда-то собравшейся матерью, но она сказала ему подождать, пока она сходит в туалет, и вышла на улицу. Он остался стоять, растерянный, между парнями, обхватил себя ручками и хлопал большими глазами. Я смотрел то на него, то на бумажку, где почему-то было написано имя Хосока, то на Чонгука, сочувственно молчавшего, и не понимал, что мне делать. А потом мы поняли, что она сбежала. Потому что не вернулась ни через время, достаточное для того, чтобы сделать свои дела, ни через три таких куска времени, а ребенок стал задавать вопрос: — Де мама? Паника… Она взорвалась в голове, когда Чонгук набрал номер и из разговора все стало ясно. — Она сказала, что, если будешь ее искать, то подаст на тебя за изнасилование… — будто виновато сообщил он. И меня понесло. Я представил себе лицо Хосока, если он узнает, красочно представил, как он говорит «Ты что, шутишь?» и смотрит нехорошо. Он добрый, конечно, Хосок, но это же не котенка с улицы притащить, это живой, мать его, человек! Колоссальная проблема! Потом я представил лица родителей… И совсем поплохело. Их двадцатилетний сын привозит домой ребенка и такой — «мам, пап, я тут случайно в семнадцать его заделал по пьяни, вот вам внук, правда здорово?». Меня трясло и выворачивало, Чонгук заставлял позвонить Хосоку, но я категорически отметал эту мысль, застряв в блоке из старого склада и больших глаз ребенка, готового уже всерьез испугаться из-за отсутствия мамы и криков двух чужих людей. Мы спорили, спорили, ни к чему не пришли, и в конце концов Чон попросил мой телефон, чтобы еще раз ей позвонить, потому что на его собственном кончились деньги, я отдал ему мобильник, а дальше помню плохо. А потом снаружи голоса — Хосок, Намджун — и мелкий, выскочивший вслед за мной из здания… Самое страшное, чего я боялся — посмотреть на Хосока. Отказал язык, отказало тело, застывая после каждого ломаного движения, и это страшное «сын» — как летящая на шею гильотина, когда тебя уже надежно зафиксировали… И вот мы в квартире хена. Он несет мальчика в комнату, осторожно укладывает на постель, накрывает краем одеяла и смотрит с какой-то странной нежностью, совершенно мне непонятной. Так смотрят на своих детей любящие родители. Но никак не чужие люди. — Идем-ка на кухню, — говорит он шепотом, прикрывая дверь в комнату. — Идем, идем. Сажает меня на диванчик, достает из шкафа, кажется, виски, плещет в стакан, разбавляет колой один к одному и ставит передо мной. — Пей. А потом наливает себе. На два пальца, не разбавляя, опрокидывает в горло одним махом, шумно тянет воздух носом и закусывает леденцом из вазочки на столе. — Пей, говорю. Залпом проглатываю сводящий скулы коктейль до дна, отставляю стакан и морщусь, пока меня коротит от привкуса спиртяги. — Ну вот, скоро полегчает, — говорит он. — А то устроил истерику. — Хен, ты шутишь? По-твоему — это, — я махнул рукой в сторону спальни, — не повод для истерики? — Это повод осознать, что поступки имеют последствия. А паника — ни к чему. — Но я не знаю, что мне делать… — Поэтому надо было послушать Чонгука и позвонить мне. — Я боялся… — Что я тебя брошу? — Да! — Ну и дурак. — Да кому нужны такие сюрпризы? — Ты бы меня бросил? — Что? — Представь, что на твоем месте — я. А ты на моем. Ты бы бросил? Зависаю, будто мне открыли другую реальность. Бросил бы его? Да ни за что! Да даже если бы у него стало вдруг десять детей! Это же Хосок! Мой хен, я люблю его! Он наблюдает за эмоциями на моем лице, отражающими мысли, и снисходительно хмыкает. — Вот об этом и надо думать в первую очередь, Тэхен. Что я поддержу тебя, что бы ни случилось. Опускаю виновато голову. — Я не хотел доставлять тебе проблем, хен… Я запаниковал. — Я хочу, чтобы ты понял кое-что, Тэхен. Там, — он тоже показал на спальню. — Спит малыш. Его зовут Хосок, ему три года, и он тебе не враг. — Что? — смотрю на него непонимающе. — Ты шарахаешься от него, будто он тебя съест. А он просто ребенок. И он не Сомин, которую ты теперь ненавидишь, не кто-то, кто пытается испортить тебе жизнь, он просто родился три года назад, умеет показывать это на пальцах, и все, что ему нужно — это забота. Ведь он ни в чем не виноват. — Хен… — Просто осознай это. Он — не угроза для тебя. Он — часть тебя. Твоя плоть и кровь, маленький живой человечек, судьба которого зависит от того, как с ним поступят взрослые. Как поступишь ты. Конечно, мы сделаем тест, чтобы окончательно убедиться, но мне кажется, сомнения излишни. Это очевидно. — Тест? — Днк. У нас в универе есть лаборатория по этому профилю. Я попрошу сделать анонимный анализ. Вопрос в другом. — В чем? — Для начала я должен спросить: вариант сообщить о внуке твоим родителям — вариант? — Нет! — Уверен? — Абсолютно! Это же капец! Да вся родня на уши встанет, я уже молчу про слухи и сплетни! — Тэхен, это все же твой сын… — Я понимаю! Но это может порушить жизнь всей моей семьи! Это даже не мать-одиночка, дочь, нагулявшая приплод, это сын, непонятно откуда притащивший трехлетнего ребенка! Полный пиздец! — Тихо, не кричи, разбудишь. Я услышал тебя. Я спросил потому, что твой ответ отметает один вариант и оставляет другой. — Какой? — Я усыновлю его. Сказать, что я охренел — ничего не сказать. Меня расщепило в сотни маленьких мыслей и чувств, возникших от его ответа. Усыновлю? — Хен… Ты что несешь? — А что ты предлагаешь? — Ну… — Сдать в детдом? Выбросить на улицу? — Почему на улицу?! — А куда? — Ну я не знаю, должен же быть вариант! — Вариантов крайне мало, Тэхен. В нашем мире существуют законы. И законы требуют, что у каждого человека должны быть документы и место жительства. У ребенка, по крайней мере. И это два варианта — содержание государством или приемная семья. И вот лично я, особенно если тест подтвердит твое отцовство, не собираюсь отдавать твоего сына в детдом. Раз уж ты сам боишься его признать перед законом и людьми. — Ты сейчас меня пристыдить пытаешься? — Нет. Обьяснить, почему я делаю все это. — Ты хочешь стать отцом моему ребенку? Ты серьезно? Как ты себе это представляешь? — Ну, пока весьма размыто, но думаю, все будет хорошо. — Это пиздец какой-то… — Ты против? — Я — нет… Я просто не понимаю, зачем тебе это? Это же очень серьезно. На всю жизнь, хен! — Очень надеюсь, — он вдруг улыбнулся, — что именно так. — Но почему? — Этот кроха — часть тебя. А я люблю тебя. И все, что твое — для меня родное. Все просто.