Учитель

Matt Maeson — Put It On Me

Если еще пять минут назад Чонгук думал, что ни за что не пойдет сегодня в клуб чисто из вредности, ну и чтобы не видеть, как ОН уходит с очередным шлюханом, то теперь он мчался туда, как ошпаренный, чтобы успеть. Выскочить из слишком медленно ехавшего такси, забыть расплатиться, вернуться и бросить деньги и извинения в окно, и снова бежать, вверх по ступеням, цепляясь курткой за ручки дверей, потом вниз, в глубину, мигающую голубым светом танцпола и басующую музыкой, чтобы ОН увидел. Увидел, что Чонгук здесь, не с кем-то. В этот вечер, когда все отдыхают с теми, кого выбрали. До бара, откуда хорошо просматривается знакомый балкон, остановиться, запыхавшись, и увидеть его, уже вставшего, чтобы идти вниз за своим пальто. Один. Был здесь и уходит один. Вот теперь у Чонгука сердце клокочет, булькая в горле, и проглотить этот ком не получается — он застревает, когда последний взгляд при обороте находит его внизу, хотя уже явно не надеялся. До-олгая пауза глаза в глаза. Я здесь. Я тебя ждал. Сегодня я выбрал тебя… Поэтому я не выбрал никого… Что-то мелькает у Намджуна в глазах, похожее на облегчение, у Чонгука от этого реальность плывет вся вокруг, вся, кроме того места, где ОН, и совсем меркнет, когда он подходит так близко, что слышен его парфюм, запах его сигарет, окурками от которых он явно набил пепельницу наверху. — Скажи, что мне сделать. — Смотря какая у тебя цель, — Намджун выдавливает это сквозь зубы, будто заранее истеря, если ответ будет неверным. И его взгляд просто кричит: «Не смей ошибиться!». — Оказаться настолько близко, насколько ты позволишь. Джун сглатывает, лицо его на секунду кривит едва уловимая страдальческая гримаса, как отголосок напряжения, которое отступает, и он расслабляется. — Через десять минут в такси у заднего выхода. И не пались, здесь универские шляются. Время ожидания Чонгук тратит на то, чтобы заказать пару шотов и опрокинуть их в себя. Пусть хоть немного попустит этот потрясун, а то ведь его разорвет еще на подступах к этой горе, которую он так самоотверженно собрался покорять. В том, что сегодня что-то да произойдет, он не сомневался. Сомневался только, в реальности ли он вообще находится или бредит? Потому что целый комок из ранее незнакомых эмоций свился у него внутри и мир стал совсем другим. Более громким, с острыми запахами, яркими цветами, будто кто-то выкрутил диммер на максимум после того, как Чонгук много лет жил в полумраке среди теней, с которыми общался. Они не имели черт и различий, одинаково серые, не запоминающиеся, а теперь сквозь них идет Намджун, и все краски мира сошлись на нем, свет идет от него самого — настолько яркий, что тени ослепило и выжгло окончательно из памяти; после его шагов остается дорожка идеальной чистоты, и как Чонгук пройдет по ней следом — зависит только от него самого. Его дом. Через призму того, что знаешь о человеке, рассматривать его жилище вдвойне интереснее. И Чонгук рассматривает. База, повсюду база, с акцентами на деталях — минимализм, никакой мишуры, натурально и просто, но при этом изысканно. Полное отражение хозяина. Намджун не смотрит на него, проходит вглубь дома, оставив ключи на столике у зеркала, звенит чем-то на кухне, и когда Чон проходит следом, то видит, как он стоит, свесив голову и упершись двумя руками в столешницу в ожидании, когда кофеварка сделает свое дело. — Не поздновато для кофе? — Для кофе всегда подходящее время, — отвечает Джун, не меняя позы. — Я что-то многовато сегодня выпил. — Не заметил такого. Джун поднимает голову, смотрит смешливо и выдает: — Думаешь, я притащил бы тебя домой, будь я трезв? — Звучит обидно… — Да не в обиде дело, Чонгук, — он шумно выдохнул и подошел близко. Взял в ладони лицо младшего, — а в том, что я бы не решился. — Я такой страшный? — Ты опасен. В первую очередь тем, что вызываешь эмоции, которых быть не должно. Кофеварка озвучила готовность поделиться бодрящим напитком, Намджун вернулся к ней, открыл шкаф наверху и достал чашку. — Будешь? — Нет. Кофе смешался с запахом сигареты, которую хозяин дома закурил, рухнув на стул и откинувшись на стену спиной, прикрывая глаза. — Как ты понял? — Что? — Что я буду тебя ждать? «Ну, у нас подобралась компашка предателей», — прозвучало в голове. А вслух: — Я просто на это надеялся. — Потому что я тебя поцеловал? — Потому что я хотел на это надеяться. Джун отхлебнул еще кофе, затянулся и задумчиво понаблюдал, как Чонгук достает сигарету из его пачки и тоже закуривает, после чего закрывает дверь в кухню и открывает окно. — Какой молодец… — Ты какой-то злой, когда пьяный, — Чон седлает соседний стул и выпускает дым в сторону от лица напротив. — Это настоящий я. И вообще, я всегда такой, просто трезвым успеваю это маскировать. — Тяжело тебе живется. — В данный момент мне тяжело живется из-за тебя. — Ну вот что я тебе сделал, кроме того, что хотел соблазнить, а ты вовремя понял, что я не обычный тупой шлюхан, которых ты таскаешь из клуба? — Вот! — Джун ткнул пальцем руки, в которой держал чашку, в Чона. — Вот именно этим! Ты другой. Тот, которого быть не должно. — Потому что вызываю эмоции? — Все-то ты запоминаешь! — Какие эмоции? Джун резко выпрямился и особенно сильно затянулся. — Не наглей. — Я хочу знать. — Ну, мало ли, чего ты хочешь. — Намджун! — Что ты хочешь от меня услышать? — То, что я ХОЧУ услышать. Несколько минут кухня слушала тишину и звуки вдыхаемого дыма. Учитель прожигал взглядом тумбу напротив, студент упорно смотрел на него и ждал ответа. — А что ты хочешь услышать? — наконец спросил он, продолжая цепочку из, казалось бы, одних и тех же фраз, но таких разных одновременно. — Скажи хотя бы, что я тебе нравлюсь. — Я тебе это уже раза три сказал за сегодня, балбес! — Я знаю. Ты скажи не как трус. — Охренел? — Ты мне нравишься. Да, вначале я просто хотел поиграть, но ты быстро закинул меня в зону игнора, и пока я там был, рассмотрел тебя получше. — И что же ты рассмотрел? — Что эта гора намного выше будет, чем я могу залезть. Но она внутри не из камня. То ли кофе подействовал вдруг, то ли еще что, но в полной неподвижности зрачки Намджуна расширились, и до Гука вдруг дошло, что он слишком близко. — И чего же ты от меня ждешь? — Скажи, что я тебе нравлюсь. — Просто сказать? — Скажи, если нравлюсь. — Если? — Намджун! Тот не ответил, только вновь откинулся спиной назад, запрокинул голову и рассмеялся. Чон встал, неторопливо затушил сигарету, наградил его разочарованным взглядом и вышел из кухни. Огромная, с целую вселенную, обида разрывала изнутри. Насколько велико было ожидание чуда, настолько сильным было и падение в реальность. Злость. Жу-уткая злость. За то, что заставили открыться и оставили в дураках. Кипит, захлестывает изнутри, кричит, что не стоило быть таким наивным дурачком, сжимает кулаки до белых костяшек, и, когда за спиной слышится «Посмотри на меня» — только годами тренированное самообладание не позволяет заехать от всей души по лицу, которое только что так радостно смеялось. Чонгук только играет желваками и стоит, как статуя. — Посмотри на меня... — в голосе Джуна ни капли смеха. — Кому говорю! — вскрикивает он. И Чонгук решает повернуться только ради того, чтобы увидеть, как этот профессор выглядит, когда орет. А профессор смотрит жадно, впитывает каждое движение на лице Чонгука, выпивает из его глаз долю злобы, и закупоривает тихим: — Я хотел увидеть, что ты всерьез. Подходит на пару шагов, погружается глубже в чонгуков горящий взгляд. — Хотел убедиться, что я увидел правду в твоих глазах. А не удачную игру. — Трус. — Да, трус. Но ты, скорее всего, не знаешь, каково это — когда веришь, а потом… — Чтоб ты знал — я впервые в жизни не просто сказал это кому-то, я это почувствовал. А ты все обосрал. Спасибо за опыт, учитель. — Ты нравишься мне, Чон Чонгук. Настолько, что я впервые за долгое время снова почувствовал себя слабым. А я слишком хорошо знаю, что никогда не бываю слабее, чем когда к кому-то привязываюсь. — А сразу сказать было нельзя? Обязательно было корчить из себя психа? — Мне нужно было вывести тебя из себя, — виноватая полуулыбка выводит Чонгука из режима статуи, и он смачно прикладывает профессора спиной об стену, прожигая глазами. — Это довольно трудно, знаешь ли. — Сейчас — очень даже легко, — прошипел Чон ему в лицо. — Сделай еще только один маленький шаг в эту сторону… — У-у, как страшно. — Зачем? Зачем ты так поступаешь с тем, кто старается не зацепить твои же чувства? Намджуну очень хотелось еще разок съязвить, но он понимал, что это будет последний разок, поэтому не стал. Вместо этого резко оттолкнулся от стены и красиво поменялся местами с Чонгуком, тут же приникнув к его шее и шумно втягивая запах. — Чтобы вытащить наружу всю твою ярость, малыш, — зубы прикусывают кожу над венкой, кадык Чона дергается. — А еще меня обзывал манипулятором… скотина. — Я хочу тебя, детка… Джун это таким низким голосом промурчал, что у Чона поджалось все, что могло поджаться. И он рванулся вперед, распахивая рубашку старшего, впечатал его в стену напротив под звук осыпавшихся пуговиц, стянул ткань до локтей и залюбовался, как здорово выглядит голая кожа учителя в неярком свете, достающем из кухни. Сколько раз он мечтал это сделать, пока недоступная жертва желания с умным видом вещала у доски! Повалить, разорвать, вдохнуть… Не слишком рельефное, но сильное тело, идеальная гладкая кожа, агрессивный запах дезодоранта, дополненный терпким табачным — коктейль Молотова, летящий в опытного охотника на профессоров всей своей роскошью. Бах! И пожар. Чонгук принимает спиной пол, помогает и с себя стянуть одежду выше пояса, подается в требовательные руки и поедает глазами каждое ЕГО движение. То, как он пробует чонов бок на зубок, как облизывает кожу на животе, отчего Чонгук напрягается, прорисовывая услужливо красивые кубики, Намджун восхищенно наблюдает и впивается зубами. Протянуть руку, стащить окончательно порванную белую ткань с рук, не желающих отрываться от вкусного тела, тем самым дав им свободу движений, схватить за пряжку на ремне и рвануть на себя, чтобы придавило горячим телом, а губы снова отдали влажное возбуждение, пока из горла учителя бархатно льется тихое рычание, потому что Чонгук держит его за волосы на загривке, а второй рукой сжимает упругий зад, придавливая пах к паху. — А ты шустрый, малыш, — учитель разрывает поцелуй и мечется смешливым взглядом по глазам. — Я могу тебя сожрать, и ты никуда не денешься, — возвращает улыбку студент. — У-у-у… А перед тем, как твоя роскошная попка будет пожирать мой член, тебя готовить, или ты большой мальчик? — Будет достаточно, если у тебя есть смазка. — Айн момент! Намджун встает, подает руку и поднимает Чонгука с пола, после чего показывает в сторону спальни. — Все приспособления хранятся по назначению, так сказать. — Приспособления? — оборачивается уже сделавший шаг Чон. Джун подходит со спины, целует в шею и запускает руки на его торс, жадно поглаживая. — Это все потом, детка. Если захочешь. Сейчас мне достаточно одного целого тебя. Чонгук летит на кровать с порога, и еще даже окончательно не долетев, наблюдает, как расстегивают его штаны, хватают вместе с бельем, приподнимают немного впереди, обходя важное, а дальше грубо стягивают вниз, так мгновенно, что даже носков не остается. Джун выпрямляется, смотрит на поджарое тело, бесстыдно даже не сводящее ноги, расставив мощные бедра, играющие мышцами - и даже по глазам видно, как ему нравится. Чон подергивает жилистым членом, дразня, и ждет вердикта. — Ты как джекпот, детка, — улыбается професор, — охрененный. И снимает все с себя - также, одним махом, предоставляя Чонгуку на обозрение бесконечные стройные ноги, узкие бедра, и агрегат, вполне достойный такого роста своего обладателя. — Мне нравится, — говорит Чон, лежа, поднявшись на локтях. — Я рад. А вот и смазка, — он обернулся к комоду, выдвинул верхний ящик и достал пузырек, погремев явно богатым содержимым. — И многих ты здесь поимел, Ким-сонсенним? — Чон наблюдает, как старший ползет к нему, пожирая глазами, и приветливо раскрывается еще больше. — Я же не спрашиваю, скольким отдавался ты, детка, — укоризненно отвечает Джун, придвигаясь вплотную. — Сделай мне хорошо, Намджун… — Даже не сомневайся, малыш. Намджун делает хорошо очень здорово. Умело соединяет боль и кайф, дозируя, перевешивая по очереди, на Чонгуке не остается ни одного неискусанного места уже через десять минут, зубы смакуют его на пару с языком, а следом идут руки, сжимают, гладят, Джун поглощает его всего, позволяет драться, вырывать волосы из идеальной укладки и делает то же самое в ответ, а когда Чон нарочно прокусывает ему губу, рычит и вписывает ему такую пощечину, что голова младшего откидывается на постель. Чонгук смеется, Джун слизывает кровь, шипит, хватает его одной рукой за шею, и, приблизившись, выдавливает: — Засранец… — Тебя тоже трудно вывести из себя, профессор, — продолжает смеяться Чонгук. — Но ты смог, — тоже улыбается старший. Слышится звук выдавливаемой смазки, ноги Чонгука разводят в стороны чужие, теплое влажное между, и одним резким толчком, продолжая давить рукой на шею, Намджун входит, наслаждаясь, как музыкой, тем, как Чонгук давит в себе крик и запрокидывает голову, напрягаясь при этом всем телом, отчего каждая мышца играет, звенит, причиняет эстетическое удовольствие помимо того, что Намджун сейчас трахнет, прямо сейчас трахнет головную боль своей жизни - и это будет охренительно. — Как тебе, детка? — наваливается он всем телом, шипя Чону в губы. — Позли меня еще. — М-м! — стреляет глазами Чон. — Неплохой выстрел, ты попал, — и ржет. Скотина. — Да-а! Продолжай! — толчок. — Какой ты тугой, — толчок, толчок, — и не скажешь, что разработанный. — Я хорош во всем, за что берусь, профессор-р-р! — конец фразы Чон выдавливает с усилием, потому что Намджун вгоняет резче и глубже. — Вот именно этим ты меня и взял, — шепчет в ухо, как по секрету, и больше ничего не говорит. Руками за плечи, чтобы Чон не ускользал, с размахом боевого тарана, он вытрахивал стоны удовольствия из младшего неутомимо и от души. Чонгук подмахивал задом, насаживался глубже, навстречу, утопиться в этом кайфовом учителе, который превзошел всех предыдущих, как Зевс на Олимпе всех простых смертных: с самого первого взгляда, которые он притягивает, как дорогим порше, и до этого момента, когда даже без одежды и взмокший от секса, он прожигает взглядом, и ты осознаешь, что вся его роскошь — она не в шмотках и прочем, она вот там, за этими глазами, азартно дарит свою бесконечность и надеется на взаимность. И Чонгук уже не сомневается, что он ее Намджуну даст. — Джун, хорошо! — стонет он, держась руками за его виски, мокрые и горячие. — Да? — Хорошо, Джун! — глаза расширяются, Чонгук дышит чаще, и уже не двигается сам, ловя то самое ощущение «пред», отдавая Намджуну возможность сделать все за него, и профессор не подводит, помогая рукой, вбивает, вбивает, быстрее, целует при этом, пьет чоновы стоны, в которых звучит «еще! еще!», и сам получает удовольствие от чужого, пока Чонгука не бьёт мелкой дрожью и он не кончает, сжимая конвульсивно внутри себя член старшего и впиваясь пальцами ему в плечи до синяков, без сомнений. — А теперь потерпи минутку, — быстро говорит Джун ему в ухо, забрасывает одну ногу Чона себе на плечо, наваливается всем весом, и просто как танк размазывает младшего по постели, вколотив неразряженное возбуждение мощным забегом. Будь Чонгук слегка послабее, его бы точно сломало, он уверен, хен слишком силен и опытен, чтобы с ним связываться новичку. Прикрыл глаза наполовину, покусывает его колено, и потрясающе выглядит в приближающемся оргазме, а уж когда кончает — Чон просто залипает, наблюдая. Запрокинув голову, содрогаясь всем телом, сцепив зубы в тихом «М-м-м!» и покрывшись вспухшими венками на сильной шее… Божественен. Просто божественен. Падает рядом, поворачивает голову и улыбается, часто дыша. — Все норм? — Называть секс с вами — норм, это преступление, профессор, — тоже лыбится Гук. — Да ты задолбал своим профессором! — Мне нравится. — Чувствую себя старым, когда это слышу. — Но ты же и есть профессор. — На работе. Я на работе профессор, Чонгук. А когда я голый и трахаю тебя — я предпочитаю свое имя. — Я запомню. — Я буду очень благодарен. Чон поворачивается на бок, кладет голову на согнутую в локте руку и рассматривает Джуна целиком, уже почти остывшего и понемногу покрывающегося мурашками там, где вспотел. — Ты не старый, Джун. Ты офигенный. Старший смотрит внимательно, будто проверяя на искренность, видит у Чона во взгляде, что он действительно им любуется, и хмыкает. Приятно слышать такое от лоснящегося мышцами двадцатилетнего пиздюка. Пожалуй, надо его за это вкусно накормить.