Учитель

Звонок в десять вечера раздался в абсолютной тишине квартиры, когда ребенок уже уснул, Намджун сидел в своей комнате, проверяя работы студентов, Чонгук залипал в телефон на его кровати, а Хосок дописывал завтрашнюю лекцию. Звонкий, как сирена, он заставил всех в комнате вздрогнуть. Чон посмотрел на экран — Тэхен. — Да, малыш. — Хен… — голос Тэ был глухой и подавленный. — Что случилось? — Хосок подобрался в кресле. То же самое сделали и Джун с Чонгуком, насторожившись. — Хен, они узнали… — всхлипнув будто, пробормотал Тэ. — Узнали про нас с тобой… Сердце Хосока ухнуло вниз. Намджун буквально увидел, как он побледнел. — Как? — еле слышно выдавил Хосок. — Мама… Она залезла в мой телефон, пока я был в душе… Взгляд Чона остекленел. Он уставился в одну точку, припоминая, какие фото могли быть у младшего в галерее, и чувствовал, как горло сдавливает тисками ужаса. — Она увидела только последние, где только мы с тобой, остальные я слил в облако и удалил, но… Тиски немного попустили. Но только немного. Парни рядом почти не дышали, вслушиваясь и пристально наблюдая. — Что сказала мама? — попытался взять себя в руки Чон и начал лихорадочно думать о вариантах развития событий. — Она кричала… Сильно. Отец ударил меня. Хосок подскочил на ноги, рассыпая бумаги с колен и помчался в коридор. — Я сейчас приеду! — Хен… — Я скоро буду, Тэхен! Дрожащими руками натягивая боты, Хосок посмотрел на Джуна и Чонгука, выскочивших следом и сказал только: — Его родители узнали про нас. Там истерика. Пожалуйста, присмотрите за Хосоком, я вернусь, как только смогу! — Конечно присмотрим, — ответил Джун. — Хоби? — Что? — Не паникуй. Тот с силой сжал челюсти, чтобы перестало трясти, но вышло плохо. Джун и сам понимал, что ситуация аховая — профессор и студент, к тому же геи… Это скандал. На Хоби было страшно смотреть. — Езжай и попробуй решить мирно. Не скандаль. Соглашайся на любые варианты, если они подразумевают их молчание. — На любые варианты? — На любые, Хо. На любые, которые позволят тебе не загреметь в суд, не потерять сына, работу и репутацию. Хосоку слишком очевидно стало, почему среди перечисленного Джун не назвал Тэхена. От этого сердце защемило, будто его сжали невидимой рукой. Дышать стало тяжело, он схватился за грудь. Намджун подошел и сдавил его в объятиях, не давая истерике разрастись до космических масштабов. Наклонился и тихо сказал: — Ты должен держаться. Ради вас троих. Ты должен. Чон мчался сквозь темноту, готовясь к худшему. Его кошмары — еще из тех времен, когда он бежал от Тэхена-подростка, подгоняемый ужасом от мыслей, что будет, если он позволит себе и все откроется… И вот этот ужас настиг его. Конечно, все уже не так критично, как было бы, когда Тэ было тринадцать, но он все равно несовершеннолетний, и если его родители решат играть по крупному, Хосоку хана. Жалел ли он теперь обо всем, что было? Ни капли. Ни одного дня он не отдал бы назад, даже если все потеряет. Он никого не заставлял, Тэхен сам захотел быть с ним, сам вручил ему свою жизнь, и теперь Хосок в ответе за то, что с ней станет, черт побери! Немного успокоенный этими мыслями, он уже гораздо увереннее себя чувствовал, выходя из машины. Поднял голову, нашел окна своей квартиры. Во всех горел свет. Сердце заикнулось. Перед дверью, уже занеся ключ к замку, услышал за ней крики нескольких человек. Прикрыл глаза, выдохнул, и, отбросив мысль о том, чтобы позвонить, якобы это не его дом, отпер замок. Как только он вошел и запер дверь, в прихожую тут же выскочила миловидная женщина с озабоченным лицом и высокий мужчина, одного взгляда на которого хватило, чтобы понять, что Тэхен абсолютно точно его сын. Хосок вежливо глубоко поклонился. — Здравствуйте. — Это он? — гневно спросил мужчина. Из зала показался Тэхен, огромными глазищами смотревший на Чона. Сказать он ничего не осмеливался. — Меня зовут Чон Хосок, господин, — снова поклонился Хосок, представляясь. — И тебе еще хватает наглости тут имя свое называть, ублюдок? — вскинулся отец, гневно замахиваясь на продолжавшего стоять в поклоне Хосока. Тэхен дернулся, наверное, чтобы защитить, но остановился, поняв, что отец не ударит. — Как вы могли, профессор… — трагично проговорила женщина тихим голосом. — Я думала, вы очень воспитанный молодой человек! А вы… Мне даже говорить мерзко! Что вы сделали с нашим мальчиком? — Мама, ничего он не делал! — вскрикнул Тэхен. — Я же вам сказал, я сам хотел! — Что ты хотел, паршивец? — мужчина развернулся и отвесил ему затрещину. — Хотел превратиться в извращенца? Стыдобища! Ты! Как ты мог вообще таким стать! — Пожалуйста, господин, если вы хотите наказать, накажите меня, — проговорил Хосок, медленно выпрямляясь из поклона. — Не бейте Тэхена, прошу. — Наказать? — отец еще повысил голос. — Уж я бы тебя наказал, скотина, так наказал, что ты бы сгнил в тюрьме до конца своих дней, мерзкий извращенец! — Дорогой… — осадила его женщина. — Что? У меня руки чешутся придушить его! Профессор, называется! Вот чем вы на досуге занимаетесь? Как ты вообще осмелился сюда явиться! Тэхена разрывало от паники, пока он смотрел на слишком спокойное лицо Хосока. Тот будто заморозился, покорно слушая крики и оскорбления в свой адрес, пытался отвести от Тэхена грозу и абсолютно не смотрел на него. Вообще. А Тэхену так хотелось, чтобы посмотрел. Чтобы рассказал, что он все понимает, что тоже страшно, что он сможет все исправить… Но Хосок лишь молча слушал и слушал, как мать задает ему вопросы в стиле «как вы могли», как отец поливает его грязью, потом также молча позволил вцепиться себе в ворот, трясти, с каменным лицом приложиться спиной об стену, куда швырнул его папа, оттолкнувший бросившегося на выручку сына. Кулак родителя вписался Чону в скулу, и снова, и снова, мама бросилась оттягивать отца вместе с Тэ, крича, что так он сделает все только хуже, и, когда они все же оттащили его, Хосок поднялся на ноги и снова склонился в глубокий уважительный поклон, стерев кровь с губы. — Я прошу прощения, за то, что причинил вам такие переживания, мама и папа Тэхена. Ровным, ледяным голосом. Отец, у которого сильно и часто вздымалась грудь, и мать, всхлипывавшая от ужаса происходящего, Тэхен, все еще державший руку отца, не давая нанести еще один удар — все замерли в удивлении. А Хосок продолжал так стоять, не собираясь ни защищаться, ни возмущаться тем, что его бьют. — Я очень хорошо понимаю ваши чувства, как родителей, — четко и размеренно продолжал он, — и хочу вас заверить, что я до последнего запрещал себе поддаться своим эмоциям и решиться на такую опасную вещь, как отношения учителя и студента. Я старался очень хорошо обращаться с вашим сыном, и всегда желал ему только добра. — Добра? Ты сделал из него гомосека! — уже не так горячечно, но все же возразил отец, явно удивленный поведением Чона. — Папа, я же тебе сказал — я стал геем еще в школе! — не выдержал и встрял Тэхен. — Молчи, позор моих седин! — гаркнул на него отец. — С тобой я еще дома разберусь! Хосок, наконец, выпрямился. Из разбитой губы сочилась кровь, он вытер ее краем рукава, взглянул в глаза мужчине на мгновение, и снова опустил свои в виноватой покорности. Это «дома разберусь» каменной скалой придавило к полу. Их приговор почти подписан. Осталось только определиться с количеством жертв. Тэхен смотрел на него так жалко, что впору было зарыдать, но избитое лицо будто помогало держать чувства в узде. Слава богу, он молчит и не усугубляет ситуацию, как боялся и пророчил Хосок двадцатилетнему парню в порыве борьбы с несправедливостью. Тяжело вздохнув, Чон продолжил: — Я хотел бы знать, если позволите, что вы теперь будете делать. От этого зависит — что нужно будет сделать мне. — Все, что тебе надо сделать — это больше никогда не появляться поблизости от моего сына, сволочь! — отрезал мужчина. — Мы забираем его домой, учиться он больше здесь не будет. — Папа, нет! — взвыл Тэхен. — Молчи! Я сказал — ты едешь с нами домой! Здесь ты больше и дня не останешься! — Я не хочу уезжать! — А тебя никто не спрашивает! Тэхен огромными глазами посмотрел на Хосока, который даже бровью не повел, будто знал заранее, что так и будет… А присмотревшись, он понял, что так и есть… Он не просто знал — он рассчитывал на это… Тэхен это понял, и неосознанно сделал шаг назад. Глаза его стали еще больше от этого понимания. — Вы собираетесь оглашать это дело? — ледяным крошевом сыпятся хеновы слова, хороня Тэхена под лавиной холода. — Что вы имеете в виду? — спросила женщина. — Я имею в виду — собираетесь ли вы сообщать еще кому-либо, кроме присутствующих здесь, о том, что произошло между мной и вашим сыном? Женщина рассеянно посмотрела на мужа, тот тоже стушевался, призадумался. — Если позволите, — наипокорнейшим голосом продолжил Чон, — я бы осмелился попросить вас — не ради себя, а ради будущего Тэхена — оставить это в тайне. Огласка может сломать ему жизнь. Взгляд, которым Чон смотрел в глаза его отцу, Тэхен назвал бы взглядом человека, озвучивающего свою последнюю волю перед казнью. И самое страшное — это так и есть. Это будет казнь для них обоих. Поперек двух сердец, острым мечом, надвое, снова в разлуку, и Хосок толкает его в эту разлуку, раньше него сообразив, что только так можно уберечь все остальное, что им обоим хотелось бы сберечь… Явно посомневавшись в своем решении, отец переглянулся с матерью и сказал: — Как бы мне не претило оставлять тебя безнаказанным, но ты прав, я не хочу вредить сыну. У меня руки чешутся размазать тебя по стенке, а потом сдать полиции, чтобы тебя с позором уволили и посадили, как чертова извращенца. Но тогда под удар попадет и Тэхен. И вся наша семья. Но я предупреждаю тебя — только посмей объявиться в Пусане! Только посмей! И тогда пощады не жди! Я найду на тебя управу, скотина! Ты понял меня? — Да, господин. — Тихо отозвался Чон, — я сделаю все, как вы сказали. — Очень надеюсь! А теперь убирайся! И позаботься о том, чтобы документы о переводе Тэхена были подготовлены как можно быстрее! Почти до самого утра Джун и Чонгук отпаивали Хосока вискарем на кухне. Тот почти ничего не рассказал, только то, что Тэхен уезжает, краткую суть разговора с родителями и что они не узнали о ребенке. Рассвет пришел в окна серой грустью и головной болью от спиртного, от которого так и не получилось захмелеть. Отправив парней спать под предлогом, что ему нужно побыть одному, Чон остался сидеть в полумраке кухни и думал. Долго и мучительно думал — что делать? Как ему жить без Тэхена? Что сказать Хосоку, когда он спросит, где его любимый хен, выше которого он собрался вырасти? Слезы задушили при воспоминании о том светлом дне, когда они впервые укладывали мелкого спать днем. Вырвались, горячие, тихо капая на стол, Чон подпер голову руками, вцепившись в волосы, и не мог с собой справиться, задыхаясь от безысходности. Джун сказал, что он все сделал правильно, что он молодец. Только от этого не легче. Могло быть и хуже — сказал Джун. Гораздо хуже. Только вот что при том хуже, что при этом лучше... Тэхена он потерял в любом случае, и от этого так хреново, что хочется выть в голосину, рвать и метать, бежать и вырвать своего малыша из рук родителей, украсть, увезти далеко, чтобы их никто никогда не нашел… Но это была бы не жизнь. Ни для него, ни для Тэ, ни для ребенка. И Хосок должен быть сильным здесь, пока Тэхен будет справляться там, и, может быть, жизнь даст им еще один шанс. Третий. В кармане завибрировал телефон. На экране отображался незнакомый номер. Кому что надо от него в семь утра? Но он все же поднял трубку, перед этим прочистив горло и шмыгнув носом. — Да? — Хен… — шепот на том конце связи аж подбросил Хосока на стуле. — Тэхен? — Хен, прости меня! — Откуда ты звонишь? — Я нашел в ящике твой старый телефон и вставил запасную симку. — Не вздумай делать глупостей, слышишь меня? — Я не хочу от вас уезжать, хен! — Я знаю, Тэхен, знаю! — Я такой идиот! — Ты не виноват. — Я должен был взять телефон с собой в ванную! Я не просто идиот, я мегатупица!!! — Прекрати! — Отец избил тебя! — в голосе Тэхена слышалась паника. — Это я виноват! — Тэхен! — Ты не заслужил такого! Если бы они только знали, как много ты сделал для меня! — Тэхен! — Хен, я не хочу без тебя жить! Я не хочу! — Послушай меня, малыш. Прямо сейчас послушай меня внимательно! — Да, хен… — Уезжай и веди себя хорошо. Продолжай учебу. Никаких глупостей, слышишь меня? — Хен… — Мы будем ждать тебя здесь, — знал бы он, как тяжело дались Хосоку эти слова, — слышишь? Через полгода тебе исполнится двадцать один, и родители немного успокоятся. Тогда можно будет придумать что-нибудь. — Я с ума сойду за полгода… Чон тяжело вздохнул, подумал немного и продолжил: — Я хочу, чтобы ты знал: я сегодня получил от твоего отца, чтобы он выпустил пар и все сложилось именно так, как сложилось. Ты не должен себя за это винить. Я просто принял решение пожертвовать малым ради большего. И это большее — возможность продолжать растить Хосока и дождаться, пока ты станешь взрослым по закону и перед людьми. Понимаешь меня? — Я не выдержу столько времени, хен! — Я тебя семь лет ждал. Полгода — это ничто, хоть я и буду скучать каждый день. Но я хочу быть уверен, что ты там в порядке. Ты должен быть сильным, Тэхен. Слышишь? — Слышу… — Ради нас с тобой. Ради сына. Ты должен. Помнишь, ты считал себя трусом? Сейчас у тебя отличная возможность доказать, что ты мужчина и ты сражаешься за свое. В трубке надолго повисла тишина. Послышалось приглушенное шмыгание, потом свистящий вдох. — Я люблю тебя. — И я люблю тебя, малыш. Тэхен завершил вызов, с шумом втянул воздух носом, но предательские слезы все равно вырвались, щипаясь на лице и обжигая душу. Свернувшись еще более плотным коконом в углу у кровати, он спрятал лицо в колени и зарыдал, изо всех сил сдерживая звуки. Женщина, прижавшаяся к стене возле двери в комнату, стояла в темноте, широко распахнув глаза в удивлении. В ее взгляде метались мысли, и одна из них пугала ее тем, что настойчиво пыталась казаться нормальной — Тэхен влюблен. И это взаимно. Ужасная, вопиющая дикость! Этот взрослый мужчина и ее мальчик! Ее светлый, невинный мальчик, ни разу не замеченный даже с девушками! А может, именно поэтому и не замеченный?.. Вперившись в одну точку на стене, она слушала рыдания своего сына, и ее догадка росла, как снежный ком. Медленно повернувшись, она встала в проходе и посмотрела на сгорбившуюся фигуру на полу. Кусочки памяти слайдами замелькали в голове, отматывая на семь лет назад, в Тэгу, когда она наблюдала точно такую же картину, и не понимала, что с ее ребенком — в один прекрасный день он впал в депрессию. Стал хмурым и вечно опухшим, замкнулся в себе и превратился в тень, которая стала подавать признаки жизни только спустя очень долгое время. Она тогда думала, что у него проблемы с какой-то девочкой. Сейчас она вспомнила, что именно в это время учитель Чон Хосок по неизвестной причине вдруг уволился из их школы и уехал… Волосы зашевелились у нее на затылке от ужасного предположения… — Тэхен! — яростно зашептала она, бросившись к нему. Тот вздрогнул и поднял голову, спешно вытирая слезы. — Мама? — Ты сейчас должен сказать мне одну вещь, и не вздумай врать! — она оглянулась, будто опасаясь, что их услышат, и продолжила. — Слышишь меня? — Что еще ты хочешь знать, чтобы снова сдать меня отцу? — обиженно буркнул Тэ. — Я не собираюсь тебя сдавать! Но я должна знать правду кое о чем! — О чем? Серый отсвет окна, где тяжело и грузно надвигался худший в жизни день, слабо освещал его лицо, опухшее и осунувшееся от слез и бессонной ночи. Мать вцепилась в его руки у локтей, внимательно смотрела, будто искала на нем что-то ужасное, и спросила: — Скажи мне, сынок, что произошло тогда, семь лет назад, когда твой учитель уехал из нашего города? Глаза Тэхена расширились и мигом высохли, заставив ее тихо застонать от нехорошего предчувствия. — Что произошло, Тэхен? Что было между вами тогда, что ты так надолго закрылся в себе после его отъезда? — Ты думаешь, он что-то сделал со мной? — горько усмехнулся Тэ, полосуя по сердцу матери страшными словами. — Тэхен… — Ничего он не сделал! Ясно? Это я! Я за ним бегал, как привязанный, я провоцировал его изо дня в день, я даже домой к нему однажды ночью пришел, чтобы все ему сказать, да только он даже пальцем меня не тронул! Он все понял и так, понял и сказал мне, что так нельзя. А потом уехал, чтобы я больше не мог его достать. — Но почему ты тогда так страдал, сынок? — Я любил его, мам! Уже тогда! Я не мог понять, почему он сбежал, мне казалось, меня предали, оторвали кусок, я ненавидел все вокруг! Только через несколько лет до меня дошло, почему и зачем он так сделал. Потому что я бы не отстал. А дети должны оставаться детьми. Это то, что он сказал мне, когда мы встретились здесь спустя столько лет. Так что, если ты думаешь, что он чудовище, то нет, мама! Он прекрасный человек! И он любит меня! Женщина выпустила руки сына и плюхнулась на пол, прислонившись спиной к кровати. Очень долго и тихо она смотрела в окно, напряженно думая, потом снова посмотрела на Тэхена, зыркавшего исподлобья, притянула его к себе и обняла. — Мой дорогой мальчик… Прости меня, что поспешила… Я была так шокирована, что не понимала, что делать. Мне стало страшно, что с тобой происходит что-то плохое. Но если ты говоришь правду, то Хосок действительно хороший человек. — Ты не представляешь, насколько, мама. И насколько я был счастлив, пока ты все не сломала. Брови ее заломились в гримасе плача, она крепче прижала его к себе, и тихо заплакала, баюкая. — Прости, малыш… Прости свою глупую маму… *** Увидев ее от двери кафе, Хосок вздрогнул и напрягся. Звонок был нежданным и вырвавшим его из беспокойного сна, в который он провалился всего на час после звонка Тэхена. Попытки привести себя в божеский вид успешно провалились, и все, что он смог — растолкал Чонгука и попросил его лечь спать к ребенку, на случай, если тот проснется и запаникует, что папы нет. И вот теперь сидит за столиком, мама Тэхена идет к нему, пугливо прижимая сумочку к груди, и еще неизвестно — кто кого больше пугает. Хрупкая такая. Черты лица миловидные, чуть заостренные, искренние глаза распахнуты широко. Тэхен явно взял лучшее от обоих родителей. Если бы не чертова данность из беспросветного пиздеца, знакомство поближе с ними больше, чем просто в роли учителя, вызвало бы много восторга у Хосока. Смотреть, наблюдать, в чем они похожи, в чем разные, сравнивать движения и мимику, восхищаться мастерством природы и ее умением творить. Теперь же он только радовался, что она пришла одна, и, судя по всему, не собирается вопить на все кафе. Хосок за ночь смертельно устал быть виноватым. Усталым взглядом проследив, как она садится и смущенно жмется на стуле напротив, он подвинул ей одну из заказанных чашек кофе и отпил из своей, искренне надеясь, что она поможет ему выжить еще немного. — Спасибо… — выдавила она, не прикоснувшись к кофе. Хосок равнодушно кивнул и сделал еще глоток. — О чем вы хотели поговорить, мама Тэхена? От этого дружелюбного обращения она стушевалась, будто не заслужила его. Порылась в сумочке, и протянув ему телефон Тэхена, сказала: — Я решила это вернуть тебе. Втайне от мужа. Мало ли что он там еще найдет… — Вы нашли там что-то еще, о чем я не знаю? — голосом, уже готовым ко всему, сказал Хосок. — Н-нет, я больше не смотрела ничего… Знаешь… Я хотела сказать… Прости меня. Я так виновата… Брови Хосока поползли вверх. Медленно, из последних сил, но так там и застряли, добравшись. — Что? — Я погорячилась, увидев ваши фото. Подняла шум, рассказала мужу. И даже не подумала сначала поговорить с Тэхеном. Мы поговорили сегодня утром после того, как он тебе звонил. И я поняла слишком многое, чтобы продолжать тебя в чем-то винить… Хосок опустил взгляд на стол и снова сжал челюсти, чувствуя, как влага крадется к глазам. Когда тебя расстреливают, а потом вдруг решают помиловать, это как если бы просто не достало одной-единственной пули, чтобы добить. Ты вроде будешь жить, но сил на это уже нет. — Вы сейчас шутите? — он взглянул исподлобья так, что женщина отпрянула. — Не смотри так! Я думала, что взрослый мужик, — она прервалась, огляделась и добавила тише, — делает жуткие вещи с моим ребенком! Имеет право мать паниковать, когда ее чаду грозит опасность? — Я себе такого права не дал. — Что? — У меня тоже есть ребенок, госпожа Ким. И ради него я вчера по морде получал. Ради того, чтобы его отца не затаскали по судам, а его самого по приютам. И будь я на вашем месте, уж всяко сначала с ребенком поговорил, прежде чем устраивать скандал и ломать чужие жизни. Она откинулась на спинку стула с крайне ошарашенным видом, переваривая услышанное. — Вы — отец? — Да. Не так давно, как вы — мать, но все же. — Тогда скажи мне — что бы ты подумал, если бы твоему ребенку было тринадцать, и он вдруг замкнулся в себе, ничего не объясняя? На много лет. Взгляд Хосока стал еще тяжелее. Но и она не отступала, поняв, что этот человек действительно способен, как и сказал Тэхен — не позволить себе тронуть ребенка, уехать и остаться верным совести. Весь вид его — разбитый и усталый, но с гордостью в честных глазах — кричал просто: я тот, кому можно доверять! — Я так понимаю, вы выяснили причину, госпожа Ким. — Тэхен рассказал мне. И когда я сложила те годы и то, что происходит сейчас, то больше не могла ему не верить. — Рад, что истина восторжествовала. — Спасибо тебе, — она вдруг положила свою руку на его, немало этим удивив, — спасибо, Хосок! — За… что? — За то, что ты тогда оставил моего ребенка ребенком! С минуту они смотрели друг на друга, каждый пытаясь увидеть что-то нужное себе в глазах напротив, потом Чон осторожно вытащил руку из-под ее ладони. — За это не нужно благодарить, — глухо ответил он, — так поступает каждый адекватный человек. Я вам больше скажу — когда он появился в моем университете в свои двадцать, я и тогда его отгонял. Любил, — на этом слове она слегка нахмурилась, — но отгонял. Но ваш сын упрям, и, как оказалось, умеет очень долго безответно любить. Как и я. — Эта квартира — твоя, да? — Да. — Вы жили вместе? — Да. Когда я больше не мог противиться нашим взаимным чувствам и его напору, я сделал единственное, что могло нас защитить от случайных взглядов и слухов — спрятал его под своим крылом. Снова она замолчала, задумавшись. Изучала его глазами, пока он пил кофе и позволял себя визуально препарировать, нервно теребила пальцами тканевую салфетку и то и дело потирала кончик носа. — Есть еще что-то, что мне стоит знать? Чон врезался в нее глазами, как в стену, но выдержал молчаливый бой, и только сказал: — Знать больше, чем вы уже выкопали, вы не заслужили только потому, что изначально показали себя не с лучшей стороны. Простите. — Понимаю. Но я не собираюсь копаться в грязном белье. Я просто хочу знать — есть ли что-то, что может угрожать Тэхену нехорошими последствиями? Хосок сощурился, пытаясь понять — она что-то знает и дергает за приманку, или просто тычет пальцем в небо? — Вы что-то конкретное имеете в виду? — А тебе есть что скрывать, конкретное? — Может и есть. Только я никогда не допущу, чтобы Тэхену что-то навредило. Она снова долго смотрела ему в глаза, будто ища в них подтверждения. Потом тяжело вздохнула, потерла лоб пальцами и глядя в стол, сказала: — Я слышала, как Тэхен говорил, что не сможет без вас так долго. Он привязался к твоему ребенку? Хосок проглотил нервный ком, радуясь, что она не видит. — Да. Они очень близки. — У тебя сын или дочь? — Сын. — Сколько ему? — женщина, наконец, подняла глаза. — Три года с небольшим. — А где его мать? — Она решила ею больше не быть. Это допрос? — Что? Нет, я просто интересуюсь… — Начиная с сегодня мой сын будет спрашивать меня, где его любимый хен. А хена не будет. Благодаря тому, что у матери хена нет ни такта, чтобы не лезть в чужую личную жизнь, ни рассудительности, чтобы сначала разобраться, а потом паниковать. Поэтому не стоит интересоваться. — Тэхен мне не чужой! — Тэхен нет. А его личная жизнь — только его. — Ты резок, Хосок! — Разве он был похож на того, у кого что-то не в порядке? Плохо учится? Плохо выглядит? Плохо одет, живет, разговаривает? Что заставило вас лезть туда, куда не просили? — Хосок! — Да, я Хосок! И я уважаю чужую жизнь настолько, чтобы оставить ребенка невинным, ради него, ради его родителей и его будущего! Я почти готов понять вас, как мать, но как человек вы поступили гадко. Я заботился о Тэхене, как о своем сыне, давал ему все, что нужно для счастья, а вы одним своим любопытным носом обрушили нашу жизнь! Как думаете, я могу быть резок? Поджав губы, она проглотила все это, перестав пытаться возмущаться, продолжая комкать салфетку, прочистила горло и отхлебнула кофе из позабытой было чашки, немного поморщившись от горечи. Потом вытащила из сумочки ручку и блокнот, написала на листке номер, вырвала его и протянула Хосоку. — Это мой номер. Я позвоню тебе, когда мы вернемся в Пусан и устроимся. — Зачем? — Я помогу вам видеться. Чтобы муж не узнал. Хосок недоверчиво нахмурился. — Зачем это вам? — Чтобы мой сын снова не замкнулся в себе. Я не хочу снова видеть лишь тень от своего ребенка. — Рад, что вы хоть что-то поняли. — Неприятно это признавать, но ты отчитал меня справедливо. Я постараюсь исправить свою ошибку. Но сначала я заберу его домой и попробую привыкнуть к мысли, что он гей. Причем, как оказалось, давно. С этими словами она встала, чуть склонила голову, прощаясь, и ушла гораздо более уверенным шагом, чем пришла. Хосок мял в пальцах бумажку и буквально физически ощущал, как груда камней, придавивших его жизнь, осыпалась наполовину, позволив вздохнуть свободнее. Но только наполовину.