Учитель

По возращении Хосок обнаружил на кухне завтракающих Джуна и Чонгука, которые тут же вскинулись расспрашивать — где он был и видел ли он Тэхена. Хосок лишь сказал, что все в порядке, он очень устал и должен отвезти мелкого в сад. Джун на это возразил, что папа Хосока сейчас похож на смерть, и ему не стоит в таком виде светиться в саду, поэтому пусть он оденет ребенка и пиздует спать. Сил возражать у папы не было. Когда в доме остались только тишина и он, с кофточкой от пижамки сына в руке, тяжесть навалилась с утроенной силой. Не соображая, что делает, он сложил одежду аккуратными стопочками, собрал все, что было разбросано, выудил из-под кровати маленький цветной носочек, присел с ним на угол матраса и завис. Все ведь хорошо… Их поняла хотя бы мама… Но все равно чувство, что бродишь по развалинам. Мерзкое, душащее. А нужно еще вернуться домой, туда, откуда забрали его Тэ. Где мелкий спросит «де хен?», и придется что-то соврать. Чон откинулся спиной на постель и уставился в потолок. Телефон пиликнул, сообщив ему, что Джун благополучно доставил мальчика в сад, сказал в универе, что профессор Чон заболел, и что у Хосока есть три дня выходных по этому поводу. По этому поводу Хосоку стало страшно, потому что это означало, что он вернется домой и целых три дня будет там один. Без Тэхена. Прикрыл глаза. И сон забрал его в спасительные объятия. *** — Ты точно в прядке? — Да, Джун. Спасибо тебе за все. — Ты мог бы остаться. Ты не должен быть один. — Думаю, это будет правильнее. Поверь, если прижмет, ты — первый, кому я позвоню. — Ну ладно. Джун отдает Хосоку последнюю сумку на пороге, озабоченно смотрит на выглядывающего из-за его спины мальчика и вздыхает. Дверь закрывается, и тихое «папа, де хен?» половинит жизнь на до и после. Уже возле своей квартиры Хосок опускается на корточки и притягивает сына к себе. — Хену нужно было уехать по делам, малыш. Он немного поживет в другом месте. — Он не будет зить с нами? — губы ребенка выгнулись краешками вниз от расстройства. — Пока нет. Но он потом вернется. — Завтла? — Ну… Немного позже, чем завтра. — Посизавтла? — Как только закончит свои дела. Но скоро мы поедем к нему в гости, обещаю. — Ула-а-а! А это далеко? Намного дальше, чем хотелось бы — подумал с горечью Чон. Примерно настолько, насколько далеки руки Хосока от Пусана… — Не очень. Мы поедем кататься и повидаться с ним. Но только если ты будешь молодцом! — Я буду малацом! Я маладец! — тут же вскинулся мальчик, будто оскорбленный тем, что кто-то мог подумать, что он никакой не молодец. — Тогда беги смотреть морского супермена, а я пока сделаю тебе пельмешки! — Пемешки! Ула! Хосок задрал руки вверх и радостно побежал нажимать кнопки на пульте, которые он старательно запомнил. «Вот эту красную — чтобы экран включился. Потом вот этот квадратик, и стрелочку — и все!» — звучит в голове голос Тэхена, объясняющего мелкому тайны кнопочек. Тэхена нет, мальчик сидит один на полу и бормочет про стрелочку и квадратик, спокойный и уверенный, что в одном ближайшем завтра он увидит своего хена, и все будет хорошо. Как бы Чон хотел, чтобы ему было также легко в это верить. И чтобы этого было достаточно… Гулко бьется сердце в пустоте комнаты, когда там так одиноко. Первая ночь была истинной пыткой. Чон будто вернулся на семь лет назад, когда у него было лишь фото у кровати и бескрайняя тоска по тому, до кого не дотянуться. Тиски, сжимавшие горло тогда в темноте, снова радостно потянулись своими корявыми пальцами к свежей боли, наслоенной на старую, и с удовольствием принялись душить. Огромная кровать стала будто бесконечной, когда его малыша здесь не стало. Она даже не была такой пугающе большой до его появления, а теперь да. Теперь она как холодная пустыня. И Хосок в ней умирает от жажды протянуть руку и нащупать то, что хочет. Но рука не находит, даже дойдя до края, падает обессиленно на пол, а Хосок свисает головой вниз и сильно сжимает веки, чтобы не заплакать. Висит, пока кровь не начинает шуметь в голове, потом поднимается и падает навзничь, раскинувшись несчастным ангелом по постели. Потолок ему рисует образы, и каждый из них он мысленно хватает и сжимает в руках до боли, чтобы не выпустить, но они тают, истончаются и исчезают, как песок сквозь пальцы. Время течет мучительно медленно. На третью ночь он не выдерживает, вскакивает и идет в зал, чтобы взять на руки спящего ребенка и принести в кровать. Укладывает осторожно, ложится рядом, накрывает, поправляет ему волосы и замирает, разглядывая светлое личико в темноте и слушая дыхание. Так становится легче. Малыш утром трет глазки и непонимающе спрашивает, почему он здесь спит. А Чон осознает, что он впервые спокойно заснул в этот раз, и точно знает, что ему нужно делать. — Пап, ты сказал, что башие мальчики спят отдельно! — протестует Хосок на его переезд в спальню. — Сказал. Но сейчас папе грустно спать одному. Ты же спасешь папу от грусти? Мальчик долго смотрит, о чем-то думая, потом спрашивает: — Хен тебя спасал от грусти, да, пап? Чон замирает с ворохом одеял в руках, оборачивается на него и испытывает то самое чувство, через которое проходят все родители, когда их чадо вдруг выдает философию, вроде как недоступную детскому мозгу. Одеяла падают на пол, Чон падает на колени перед сыном, обнимает его и судорожно вздыхает. — Да, малыш. Хен меня спасал. А теперь мне грустно. Хосок обнимает его в ответ за шею. — Аласо, пап. Я с тобой поспью, пока хен не велнёсса. Но потом я опять буду башой мальчик, ладно? — Да, дорогой, конечно. Бесконечно долго Чон не открывает глаз, наслаждаясь теплом маленьких ручек, будто получая от них успокоение. Малыш старательно и от всего сердца гладит его по голове и говорит, что «сё будет аласо», и Чон готов ему верить. Тэхен ушел, но он оставил здесь кусочек себя, будто вселенная знала, что в этот раз Хосок так просто не выдержит. — Ты в порядке? — спрашивает у него каждый день телефон голосами Джуна, Юнги и прочих, а Хосок отвечает «да!» и спешит домой. — Вам что-нибудь нужно? — снова спрашивают голоса, но Хосок отвечает — «нет!» И снова спешит домой, с улыбкой поглядывая в зеркало заднего вида, где Хосок-младший радостно треплет очередную новую игрушку, сидя в своем детском кресле. Лекции, пары, дни пролетают как в тумане, вся жизнь у него начинается утром, когда сонные глазки моргают перед умывальником, и продолжается вечером, когда «пап, я сегодня Инсоку по ноге дал! он обзывался!». Чон улыбается и говорит, что, если этот Инсок еще раз будет обзываться, то Хосок может дать ему не только по ноге, чтоб знал. Малыш смеется. Они смотрят вечерами вместе губку Боба, делают сумасшедшие молочные коктейли с мороженым, пачкая всю кухню фруктами и брызгами, потом весело отмываются в ванной. Профессор Чон пахнет на работе детской пеной для ванн и забывает нормально причесываться, чем умиляет женскую половину коллектива, а мужскую заставляет качать головой, мол «потеряли мужика». По ночам Чон спит на одном боку, чтобы класть голову на ладони и смотреть на спящего малыша, слушать его дыхание. Это действительно успокаивает и позволяет уснуть. Это встало стеной между Хосоком и черной пропастью тоски, которая… — Алло? Профессор Чон? Это мама Тэхена. *** Небольшой внедорожник останавливается у автобусной остановки, женщина за рулем поворачивается к сыну, угрюмо разглядывающему пейзаж за стеклом, и говорит: — Садись на автобус и езжай четыре остановки. Там тебя будет ждать такси. — Что? — Ты увидишься с ним. — С кем? — Тэхен непонимающе хмурит брови. — Я хотела отвезти тебя сама, но он настоял на том, чтобы место вашей встречи осталось недоступным для меня. Я все понимаю… — она вздохнула, — Но это непросто. — Мам, ты сейчас о чем? — Иди. Тэхен вываливается из машины на тротуар и стоит, как потерянный. Синий автобус тормозит у остановки, гудок маминой машины заставляет вздрогнуть, Тэ запрыгивает в салон, поправляя лямку съезжающего рюкзака, оборачивается и видит четыре пальца, которые мама показывает из-за руля. Такси действительно ждет его чуть впереди четвертой по счету остановки. Молчаливый водитель лишь вежливо здоровается и сообщает, что его попросили привезти пассажира в загородный гостиничный комплекс. Тэхен снова удивляется, но уже ясно понимает, куда он едет, а точнее — к кому. И его начинает потряхивать. Два месяца. Два бесконечных месяца он жил в клетке и сходил с ума. Отец постарался отрезать его от внешнего мира всеми способами: у Тэхена не было телефона и возможности его достать, его отвозили и забирали с учебы как маленького, никаких денег, даже на проезд, никакого интернета дома, встреч с друзьями и даже просто пробежек по району. Пару раз отец пытался вывести его на серьезный разговор, но его самого очевидно так смущала тема нетрадиционной любви, что получалось комкано, мерзко, Тэхен кричал, что ему не стоит лезть туда, куда ему не надо, хлопал дверьми и отказывался есть. Он бы с удовольствием хлопнул бы входной дверью, чтобы умчаться обратно в Сеул и снова оказаться в руках хена, прижать к себе сына, а не вот это вот все, но он обещал Хосоку держаться. И держался. Редкие короткие звонки с телефонов одногруппников помогали продержаться еще, но этого было мало. Тэхен чувствовал себя катастрофически не на своем месте, ему было неуютно и одиноко, он нуждался в теплых хеновых руках и его уютной кухне, где они пили чай вечерами, наблюдая как Хосок возится с игрушками на полу. В зале, где, развалившись у дивана с пивом и чипсами, они болтали обо всем на свете, пока мелкий смотрел свои «мутики». В спальне, где, закрывая дверь, он получал ласковые ладони под одежду, мурашки по коже и другого хена — чувственного, жаркого, возбужденного, только его… И если сейчас он, наконец, их увидит, то это лучший день за два месяца, черт побери. Только бы такси доехало быстрее. В первую неделю дома он вообще с родителями не разговаривал. Перед глазами стояла квартира хена, двери которой закрылись для него, и ощущения были препаршивейшие. Желание орать и ломиться обратно горело на кончиках пальцев и раздирало грудь изнутри. Мама смотрела странно, будто что-то ища в его горящих негодованием глазах, а на вопрос — где его телефон? — ответила, что в безопасном от отца месте. В каком — не сказала. Только загадочно прищурилась. Однажды вечером пришла к нему в комнату, когда он лежал, свернувшись равнодушным коконом в одеяле, погладила по голове и спросила: — Скучаешь? Он медленно поднял на нее глаза, проглотив подступивший к горлу от этого слова ком и нахмурился. — Расскажешь мне? — Нет. — Только мне, Тэхен. Я ничего не буду говорить отцу. — Я больше тебе не верю. Лицо ее исказила гримаса боли. — Прости меня, малыш. Мне грустно видеть тебя снова таким. Пожалуйста, поговори со мной. — Нет. Тяжело вздохнув, она ушла. А Тэхен остался лежать, глядя на часы и думая о том, что в это время делают хен и мелкий. Наверное, уже готовятся спать и вместе чистят зубы. Они часто делали это втроем. Его сын повторял за ними все на свете и очень старался, чтобы зубная паста не вываливалась изо рта… Его сын… Его сын и его хен, его семья, семья, которую он создал сам, пусть комкано и неправильно, но такая счастливая и дружная, что на сердце теплеет от каждого воспоминания. Сколько раз, сидя на парах и вспомнив, как до этого вечером малыш плясал у телевизора под песни айдол-групп, а они смеялись и снимали это, чтобы сто раз пересмотреть, он включал видео тихонько, смотрел и хихикал. Получал замечания от преподов, что только негодные студенты ходят на пары пялиться в телефон, и что для этого есть досуг. Но в ответ только вежливо извинялся, а учителя что-то видели в его счастливых глазах, что прекращали ругаться. Откуда им было знать, что на их паре сидит счастливый отец трехлетнего малыша, к тому же влюбленный по уши. В Тэгу на парах сидит самый угрюмый в мире студент. Старые товарищи по учебе помнят его тоже угрюмым, но не настолько, к тому же у Тэхена тогда был Чонгук, который хоть немного вытряхивал его из уныния периодически. Теперь Чонгук у него, как и хен, только в редких коротких звонках с чужих телефонов, он тоже волнуется за него, и даже грозился тоже перевестись обратно, но Тэхен его отговорил. У Чонгука Намджун, и это хорошо. А Тэхен будто прыгнул в прошлое на машине времени, и тут нельзя ничего трогать и менять, иначе там, в будущем, все сломается, и Тэ лавирует среди дней, стараясь не цепляться за острые углы душащих воспоминаний, позволяя им вылезать только по ночам дома, вгрызаясь в подушку и выгоняя в очередной раз пришедшую поговорить маму. *** — Объясни мне, сын, как нормальный мужчина может… — отец, в очередной раз пытающийся наставить отпрыска на путь истинный, давится коробящими его словами, а Тэхену его не жалко ни разу. — Как можно хотеть… этого с другим мужчиной? — Очень просто. Любовь не выбирает из позволенного. Она рождается там, где ей хочется. — Какая, к черту, любовь! — гремит возмущение на весь кабинет, отскакивая от резных стеллажей с бумагами. Тэхен откидывается на спинку клепаного кресла, скрещивает руки на груди. — Обычная. К человеку. Ты же маму любишь? — Я люблю женщину! — А я мужчину! — кричит Ким-младший таким же с хрипотцой голосом, как и старший. — Это ненормально! — А кто поставил тебя решать — что нормально? — Как ты разговариваешь с отцом?! — А как ты поступаешь с сыном, который ничего плохого не сделал?! — вскакивает парень и перегибается, как и отец, через письменный стол, упершись в него руками. — Я растил тебя мужиком! А не педиком! — кричит мужчина ему в лицо. — Хреново, значит, растил, раз я все равно вырос педиком! — также в лицо отбривает ему сын, получает звонкую пощечину, слышит, как позади в кабинет вбегает мать, но упрямо поворачивается обратно, сверля глазами пышущего гневом отца. — Позор моих седин! — Отлично! Зачем тогда держишь меня? Прогони, и я с удовольствием уеду! — Обратно к этому извращенцу?! — Обратно к этому парню, которого я люблю уже семь лет! — Мне даже слышать противно! — Ну ударь меня еще! Давай! Это все, что ты можешь? Звонкий удар продолжается криком матери, повисающей у мужа на руке и умоляющей прекратить. — Я растил тебя, как свою гордость, паршивец! А ты меня подвел! — А он гордится мной! — Что?! — Каким бы я не был, он мной гордится и любит! Тебе бы поучиться у него! — Тэхен… — охает мать от такого заявления. — Что я тебе сделал? Я плохо себя вел? Плохо учился? Я никогда тебя не подводил и делал все как ты хотел! Я стал плохим сыном только потому, что посмел любить не того, кого ты считаешь правильным? Это вся твоя отцовская любовь?! Дверь оглушительно хлопает, отец остается стоять с открытым ртом посреди комнаты, слушая придушенные всхлипы матери, и откровенно офигевает от ситуации. — Паршивец! — кричит он так, чтобы сын услышал его на втором этаже дома. — Я тебя на всю жизнь закрою! — Не выйдет! — доносится глухой ответ сверху. — Нет, ну что за ребенок! — говорит он уже только для жены. — Это просто ужас какой-то! — Может, мы действительно слишком строги к нему? Ответом ей — только рассеянный взгляд и молчаливое сопение. Этот разговор на повышенных тонах с побоями и стал последней каплей, подбившей госпожу Ким позвонить Хосоку. Не могла она больше смотреть на все это — как сын ее выгорает изнутри в мучительном ожидании, выгорает сам в себе, ничего не говоря и не желая мириться с ситуацией, как ходячая бомба с часовым механизмом. И эта бомба рванет примерно через четыре месяца, если материнское сердце не подводит ее в своем предчувствии. Ее мальчик уйдет из дома взрослым и абсолютно обиженным на свою семью, они его потеряют, и мать не хотела этого допустить. Пусть кто-то обвинит ее и скажет, что она плохая мать — пусть. Она хочет быть хорошей для своего ребенка. После очередного неудавшегося разговора с матерью ночью в дверь к нему кто-то прошмыгнул, и Тэ не сразу понял, пока этот кто-то не прыгнул на кровать за его спиной и не обнял сзади. — Привет, братик! — Енджин? Ты что тут делаешь? — До меня дошли слухи, что вы тут воюете. Как я могла не приехать! — У тебя же экзамены! — А у моего брата проблемы! Как думаешь, что для меня важнее? — Нет у меня проблем, — пробурчал Тэ, опять отворачиваясь к подушке. — Все мои проблемы — родители. — Расскажи мне, Тэтэ. Что случилось? — Я не в настроении, Ен-ни. . — Пожалуйста. Ты же знаешь, я не уйду. — Знаю. — Ну и все, ну и буду тут молча сидеть. Тэхен еще с минуту помолчал, потом вздохнул, повернулся и привычно взял в руку ладонь сестры, тут же улегшейся на соседнюю подушку и внимательно уставившейся на него. За последние полгода она очень изменилась — вытянулась, похорошела, стала еще красивее. Настоящая мисс Старшеклассница. Но все еще его самый близкий друг и товарищ во всех дурачествах. Даже с братом Тэхен никогда не был так близок, как с ней, красавицей и хулиганкой с милыми глазками. — Я — гей, Ен-ни. Он напрягся, ожидая реакции, но она только распахнула глаза в удивлении и сильно сжала его руку, чуть приподняв голову с подушки. — Да ладно! — Да. — Давно? — Очень. — Чего не говорил? — Эй! Зачем тебе это знать? — Я думала, мы друзья! — обиженно надула она губы. — А мы и друзья. Но ты младше, и нечего тебе было такое знать. — Я всего на два года младше! — Ну и что! — А парень у тебя есть? — тут же полюбопытствовала она. Тэхен посмурнел. — Есть… — О-о, чую, в этом и проблема. — Да. Родители узнали и подняли скандал. Забрали меня из Сеула и держат взаперти. — Тебе почти двадцать один! — Почти… — Вот же… Я слышала, как вы ругались. Никогда не видела, чтобы отец был так зол! — Он в ярости. — Из-за того, что ты гей? — Не только. Мой парень — профессор универа. — Ого! — присвистнула девушка. — Ну ты даешь. — У нас все серьезно, Ен. — Да уж вижу. Что собираешься делать? — А что я могу сделать? Жду дня рождения. Уйду из дома. Он повернулся на спину и уставился в потолок. Сестра придвинулась ближе, обняла его и положила голову на плечо. — Я бы хотела с ним познакомиться. Он хороший? — Очень. Он добрый и чуткий. И очень красивый. — М-м, как здорово. А он ждет тебя? — Да. — Ты говоришь уверенно. Это хорошо. Любишь его? — Да. — Расскажи мне, как это… любовь с парнем? — Зачем тебе? — Интересно. Это ведь про тебя. — Я не знаю, в чем отличие, кроме физиологии, я никогда не любил девушку. — Тогда просто расскажи. И Тэхен рассказал. С самого начала, оттуда, где он, глупый мальчишка, бегал за учителем, а тот от него. Как тяжело переживал его отъезд и всегда-всегда его ждал. Как неведомыми путями судьба свела их в университете, и как учитель снова от него бегал. — Но почему, если он тоже тебя любит? — Вот из-за этого, — Тэ махнул рукой в сторону двери, — он боялся, что все так выйдет. И вышло. Потому что я тупица. — Да уж, тупанул ты знатно. Я никогда не оставляю телефон, родители даже к чему-нибудь невинному могут докопаться. — У тебя в школе все хорошо? Никто не обижает? — Да кто меня обидит! Я в списке лучших учеников! — и, помолчав, добавила: — Представляю, если бы у нас кто-то из учителей встречался с учеником и об этом узнали — у-у! Был бы скандал! Тэхен насупился. И впервые подумал о том, что им крупно повезло, что родители не затеяли этот самый скандал. Карьера Хосока полетела бы кувырком, не говоря уже о том, что он мог залететь в тюрьму… Стало зябко и страшно от этой мысли. И о том, что стало бы с мелким… Он вспомнил, как холодно и учтиво хен спрашивал, стоя в своей же прихожей, собираются ли родители разводить шумиху. Только представить, чего ему стоило такое спокойствие — и волосы шевелятся на затылке. Хен… Такой сильный и мудрый, его ласковый хен. Защищая их двоих — Тэхена и мелкого — стоял, как скала, крепко и до конца. А потом плакал на кухне один, Чонгук это слышал. А ведь это Тэхен все начал, еще тогда, давно. А что могло бы быть, если бы их поймали тогда? Отец бы точно не спустил все просто так, хена посадили бы надолго… Тэхен представил заголовки газет в стиле «Школьный учитель-педофил приговорен к максимальному сроку за совращение малолетних» и сильно зажмурился от ужаса. И кто бы стал слушать, что это искренние чувства? Кто понял бы, что Хосок — никакой не извращенец, что он почти святой, он… Он… Глаза стали мокрыми, Тэхен со свистом втянул воздух и задрал взгляд повыше, чтобы не выпустить слезы, Енджин заметила это и тут же спрятала его голову на своей груди, как делал он сам тысячу раз, успокаивая ее, когда она плакала. А теперь ревел ей в блузку, а она баюкала его и тихо шептала слова утешения. — Поплачь, братишка, поплачь, легче станет. — Я чуть не подвел его под тюрьму и позор… — всхлипывал он глухо. — Я такой идиот! — Он взрослый парень, думаю, он знал, на что шел. — Он знал, но я все равно его подвел… Он мог потерять из-за меня все! — Значит он точно тебя любит, раз решился! А раз так — просто подождите, и все будет хорошо! — Я так скучаю по нему, Ен-ни… Когда он уснул, убаюканный ее голосом, Енджин тихонько накрыла его одеялом, выскользнула из комнаты, закрыв дверь, и только тогда вытерла слезы со щек, шмыгнув носом в темноте. Прислонилась спиной к стене и стояла неподвижно, пока не успокоилась. Они с Тэхеном всегда друг за друга переживали, как за себя самих. Но раньше было одно но — родители никогда не были не на их стороне, и Енджин понимала, что от этого Тэхену вдвойне тяжелее, ведь они в этот раз не просто не на его стороне, они — причина его боли. Она нашла мать в гостиной, сидящую, поджав ноги, на диване в обнимку с подушкой. Слабый свет от настольной лампы едва освещал ее лицо, но и так было видно, что там отпечаталась тревога, очень непривычная для всегда милой и жизнерадостной женщины. — Мам? Та вздрогнула, повернулась к ней и удивленно воскликнула: — Енджин? Ты что здесь делаешь? Почему ты не в школе? — А ты как думаешь? — Ты что, прогуливаешь уроки? — Ничего я не прогуливаю, мам! Я приехала, потому что вы тут решили замучить Тэтэ ни за что ни про что! — Ох, детка… — мать отвернулась к окну, и лицо ее приобрело страдальческое выражение. — Зачем вы так, мам? Что плохого, если люди любят друг друга? — Ен оправила короткую школьную юбку и уселась в кресло напротив. — Если бы все было так просто, девочка моя… — Ну, я так поняла, все усложняете только вы с папой. — Он же профессор, этот Хосок. Я так испугалась поначалу, что поспешила с выводами. А теперь Тэхен-и не хочет со мной даже разговаривать… — женщина грустно опустила голову. — Я бы вообще из дома сбежала на его месте! — Вот это меня и тревожит, Ен. Если бы он сразу сбежал, это была бы просто юношеская горячка, люблю-куплю и все дела, но он явно ждет совершеннолетия, а значит что-то задумал. Меня это пугает. — Я думаю, он ждет просто для того, чтобы сказать вам, что вы больше не можете его удерживать. И чтобы вы не навредили его парню. Он все же профессор. — Ты поговорила с ним? Он тебе хоть что-нибудь сказал? — Поговорила. Он очень расстроен и скучает. И, если верить его словам, его этот хен — очень хороший человек. — Я знаю, детка… — Так в чем дело? — Отец категорически не хочет ничего слышать. Он не может принять этого. — Ну и чего он добьется? Тэхен просто уйдет, когда сможет, и все. Только возненавидит его за все это. — Я знаю… Енджин, он не сказал тебе чего-нибудь еще? Может есть что-то еще, чего мы не знаем? — Он просто очень сильно любит и скучает. Ему там было хорошо. — У меня такое чувство, что есть что-то еще… — Помоги ему, мам. Ты же поможешь? Это же наш Тэтэ, мам! — Конечно, я помогу, Ен-ни. Я только надеюсь, он когда-нибудь меня простит… — Конечно простит! Ты же его мама. Ты у нас самая лучшая! Енджин обняла ее, позволила прижать себя покрепче, и, удобнее устроившись на диване, они еще долго негромко разговаривали. А на следующий день, забрав сына с учебы, госпожа Ким высадила его на автобусной остановке и отправила на встречу к его любви. — Мы приехали, молодой человек, — сказал таксист, заставив задумавшегося у окна Тэхена вздрогнуть и выплыть из своих мыслей. Он поблагодарил водителя и вышел из машины, под шорох колес рассматривая вывеску на воротах — «Отель-комплекс Луо». За воротами стояли Намджун и Чонгук и улыбались. — Ну привет, принцесса из запертой башни, — поздоровался Джун. — Ким-кесунним? Вы чего… Вы чего здесь? Чонгук? — А кто будет за няньку, пока вы будете миловаться? — ответил Чон и получил за это тычка от Джуна. Глаза у Тэхена от этих слов стали большие-пребольшие, и старший опасливо взял его под руку. — Пойдем-ка, а то его сейчас припадок прямо тут схватит. Пара сотен метров по дорожке гостиничного комлекса, потом налево, к скрытому среди деревьев домику, за угол, к терассе, и звонкое «Хе-е-е-ен!» разрывает уши радостным воплем. Тэхен ловит в руки бегущего малыша, поднимает и прижимает к себе так, будто хочет приклеить, жадно рассматривая и захлёбываясь его запахом. Лицо мальчика расплывается в его слезящихся глазах, но Тэхен все равно безумно счастлив его обнять, слышать его звонкий голосок, рассказывающий ему про какие-то его хенские дела и спрашивающий, когда он уже к ним вернется, а то папа заставляет его спать с ним на кровати, а ведь он уже большой мальчик и должен как большие спать один… А потом на крыльце домика появляется Хосок, и Тэхен даже не замечает, как Чонгук забирает мелкого у него из рук, включается режим «вижу цель — не вижу препятствий», в одно мгновение глаза хена оказываются на расстоянии пары сантиметров, а Тэхен продолжает приближаться, увлекая его внутрь, краем сознания понимая, что лучше не делать на глазах у ребенка то, что он собрался, и даже смутно слыша комментарии Чонгука по этому поводу, но это все неважно, потому что… — Хен… — Тэхен-и…