Dipladenia

Pow Юрий.       Я сидел в небольшой комнатушке, которую мне выделила семья Кацуки, и пытался разобраться с тем, что сейчас творилось в моей душе. После нашего с ним разговора прошло два дня. С этого момента в его взгляде что-то поменялось, но что — я не могу понять. Мы здорово пошумели, и я бы продолжал орать дальше, если бы он не заткнул меня. Поцелуем. Сладким и тягучим поцелуем, чёрт его возьми. Два чёртовых дня он пропадал на льду, обуславливая это тем, что готовит для нас программы и не хочет, чтобы кто-то из нас увидел их заранее. Интригант недоделанный. — Юрио, Виктор сказал, что через два часа он ждет нас в зале. Может, ты хотел бы прогуляться со мной в… — Свали из моей комнаты, свинья, — не поворачиваю к нему голову, стараясь не разломить телефон на две части. — Ладно, как хочешь, — он тихо закрывает дверь и уходит, а я вновь остаюсь один на один со своими мыслями. Нужно сконцентрироваться. Я должен победить его чего бы мне это не стоило. Я не простой фигурист, я — Юрий Плисецкий, и я порву тебя на мелкие кусочки.

***

— Я долго думал над тем, что вы должны показать, и остановился на этом, — он показывает знак, и в зале повисает тишина, которая уступает место тихой и плавной музыке. Виктор не просто катается или показывает программу, он буквально летит надо льдом, чувствуя мелодию каждой клеточкой своей души. Три легких прыжка в первой половине, три — во второй. Слишком чувственно и ранимо, ставлю сто баксов, что он подобрал это для поросеночка Юри. Едва он успевает перевести дыхание, как тихие и плавные звуки первой композиции сменяются дерзкими, страстными, энергичными. Только минуту назад он был чем-то нежным и эфемерным, а теперь так эротично показывает движения, закусывает губу и прикрывает глаза. Всегда удивлялся его способности прятать свои настоящие чувства, примеряя на себе несколько масок одновременно, при этом делая это так правдоподобно, что любой другой поверит ему. Любой, но не я. — А теперь вы узнаете, кому и что я отдам. Юри, — он смотрит не на этого поросенка, а на меня. Не в глаза, а в мою душу, словно пытается что-то выяснить, но общение с ним не прошло даром. Теперь я тоже могу скрывать от окружающих свои настоящие чувства. И от Виктора в том числе, — твоя программа — Эрос. — Но, Виктор, я ведь, я… — Серьёзно? Витя, ты серьёзно? Почему он? — Потому что я так решил, Юрий. Твоя программа — Агапе. И учтите, я буду очень внимательно следить за каждым из вас, — улыбается и манит к себе пальцем поросенка, — сначала ты.

***

Весь следующий день проходит как в тумане. Я гуляю по улочкам Хасецу, наслаждаясь весенним настроением города. Когда мне говорили, что в Японии чертовски красиво, я не знал, что настолько. Всё здесь словно проникнуто волшебством: каждый дом, магазин, дерево. Вы не были в Японии, если не видели, как цветет сакура. Устало сажусь на песчаный берег, в который врезывается море. Здесь так тихо, вопреки тому, что сегодня суббота. В Москве в такие дни можно просто оглохнуть, а тут… тишина? Я закрываю глаза, откидываясь на спину и жмурясь от ещё холодного солнца, выставляя руку вперед, дабы скрыться от его лучей. Когда-то вот так вот я лежал с мамой на поле цветущих тюльпанов, смотрел в небо и показывал ей зверей и птиц, которых видел в облаках. Я помню, хотя уже и не чётко, её звонкий смех, её пение по вечерам. Дедушка долго не мог уложить меня, потому что я привык засыпать под песню, что до сих пор помню наизусть… Но с каждым разом я помню все меньше и меньше деталей, например, я не помню её лица. Сначала забыл цвет глаз, потому форму губ, а после лицо забылось вовсе, и я так боюсь, что однажды я не смогу вспомнить её голоса, который так часто вытаскивает меня из депрессии. — Мама, смотри, там дядя, — я слышу голос маленького ребенка. Девочки. Она показывает в мою сторону, а после смотрит на маму. — Может, ему плохо? — Ему нужно помочь, нельзя оставлять его одного, — я слышу быстрые шаги, но подняться у меня просто нет сил, потому что на глазах опять слезы. Не хочу пугать малышку. — Так ты не дядя, а мальчик. Она садится рядом и тычет в меня своим теплым пальчиком, который пахнет детским мылом и сладостями. — Ты почему тут лежишь, тебе плохо? — Вытираю слезы рукавом куртки, а после улыбаюсь и смотрю на неё. Курносый носик, тёмные глазки, длинные реснички и две милые косы. Если бы ангел был человеком, то он бы явился свету именно в таком обличие. — Не плачь. Девочка падает мне на грудь, крепко обнимая, что есть сил. — Вот, это тебе, — она протягивает мне свою игрушку. Красивая совушка, очень мягкая и пахнущая чем-то детским и невинным. — Тебе нельзя плакать, ты мамочку свою расстроишь… Мое сердце пропускает ещё один удар, и я, кажется, перестаю дышать, а она мягко целует меня в щёчку и убегает. Только потом я слышу, как её мама удивленно спрашивает, почему она отдала свою любимую игрушку незнакомому человеку, на что девочка отвечает, что мне она нужнее, чем ей. Ведь у неё есть много других игрушек, а я совсем один. Крепко прижимаю подарок к себе, обещая, что после я никогда не заплачу. Я сделаю всё, чтобы взять золотую медаль Гран-При, если будет нужно, я разрушу себя и соберу по кусочкам, но я сделаю так, чтобы мама гордилась мной. — Мам, — поднимаю голову в небо, отряхиваясь от песка, — просто подай знак, если ты со мной. А потом слышу крик дельфина. Он выпрыгивает из воды, летит над тихой гладью, а после вновь исчезает. С улыбкой на лице я иду в дом Кацуки, чтобы укутаться в плед и хорошенько выспаться перед завтрашним днём.